Прокол колеса Сансары

— Шоудаун. Видя отразившуюся на лице Андрея тяжесть решения, Велесский медленным шагом подходит к его креслу, садится на подлокотник и сжимает ему плечо в знак поддержки. Антон смотрит то на одного, то на другого, хмурит брови непонимающе и ерзает на сиденье с видом человека, который проигрывает всем жизненным трудностям, хотя сначала победа кажется безоговорочной. И теперь ему искренне страшно слушать их — а может, вовсе не нужно ему ничего говорить? Может, в неведении лучше? Антона бросает из стороны в сторону, но он держит лицо и терпеливо ждет. Через него сейчас, по ощущениям, проходит миллион разных эмоций и чувств. Но в первую очередь ему страшно. Страшно разочаровываться. Есть люди, а есть ожидания в их отношении. И Антон не готов к тому, что все, выстроенное в его голове карточным замком, рухнет в один момент. Ему не впервой чувствовать что-то подобное, но сейчас все движется к тому, что он разочаруется в людях, которых он считает эталоном и на которых подсознательно хочет быть похожим, и это ужасно. А еще больно. Антон не любит душевную боль, потому что от нее не помогают таблетки и врачи. Физическую при сопротивлении и силе можно пережить, а душевную — вряд ли. Она многих ломает, и Антон относится к тем людям, которые наблюдают это с раннего детства, а от того боится пойти по этому пути. Но ему просто некуда деваться: либо боль, либо ложь. И при таком выборе, конечно, Антон выбирает боль — правда бесценна. — Что тебе сказал Арсений? — тихим голосом спрашивает Велесский, осматривая Антона и дожидаясь, пока Андрей соберется с мыслями и все расскажет сам. — Да что вы оба про него заладили... Объясните вы мне. Вы. Я хочу услышать ваши слова. — Алиса — твоя дочь, — глядя четко в глаза Антону признается Андрей, после вздоха продолжает: — Арсений родил вашего общего ребенка. — Погоди, что?.. Тут не то что карточный домик разваливается, тут сносит всю вселенную разом, уничтожая даже намеки на ее существование. Все теории, версии, размышления Антона — в труху. Все ложно, во всем он ошибается. И тот самый богатый отец ребенка, о котором он периодически думает, представляя его, оказывается им же самим. Все это похоже на безумный сюрреализм, и Антон скорее поверит в летающих розовых слонов и лепреконов, охраняющих мешочек с золотом на конце радуги, чем в то, что Алиса — его. — Алиса — твоя дочь, — спокойно повторяет Андрей, продолжая пилить его взглядом, делающим состояние только хуже. — Вы расстались с Арсением. Он... он приходил в «Hasnuts», чтобы рассказать тебе о беременности, но тебя не было, поэтому его с ресепшена отправили к нам. Арсений все нам рассказал, признался, что хочет оставить ребенка, что боится делать аборт, и мы предложили ему обеспечение. Нужно же было как-то решать проблему, которую ты создал, сам того не узнав сразу, — Антон открывает губы, чтобы высказаться, но Андрей взмахом руки его останавливает: — Поздно учить тебя уже, конечно, но где была твоя голова, когда ты проводил с ним гон без защиты? Голова где твоя была? — Андрей, хватит, — требует Велесский, сжав плечо еще больнее, и Андрей, морщась, все-таки замолкает и предоставляет ему слово. — Мы давали ему деньги, и... — Сколько? — Много, — настаивая на сокрытии суммы, Велесский в недовольном жесте сжимает губы. — Мы помогали ему, соответственно, и в клинику он ходил ту же, что и мы, чтобы мы могли контролировать, узнавать все без особенных препятствий. Вот вы там и встретились. — Почему вы мне не сказали? Почему вы скрывали от меня то, что у меня, блять, есть дочь?! Фраза получается чересчур громкой, звучной, Велесский шикает на него, помня о спящем в детской комнате Паше, и Антон потупляет взгляд, зарывается пальцами в волосы, оперев локти на колени, и раскачивается — то ли успокоить себя пытается, то ли сходит с ума от полученной информации. Он отец этой девочки, сидевшей на руках Арсения в клинике... А Арсений проводит всю беременность без альфы, без мужа, живет, судя по всему, только с дочерью и как-то вывозит весь этот ужас с пеленками, прогулками, криками, уборками, стирками и бессонными ночами... Даже если Андреем и Велесским нанята ему домработница (что вряд ли, потому что Арсений, естественно, против чужого человека в своей любимой квартире) или няня... — Потому что Арсений пришел к нам, когда у тебя уже была, — Андрей задумывается, стараясь вспомнить имя одной из его девушек, продержавшейся дольше всех остальных в отношениях с ним, — Ира? — Ира, — мычит в ладони Антон, мотая положительно головой. — А потом Настя, Даша, Вика, Сережа, потом опять Настя и еще человек пятьдесят. После того, как ты рухнул в этот водоворот из быстрых романов, мы и решили тебе ничего не говорить. Арсений еще даже не родил тогда, мы же ждали, что ты помириться с ним захочешь, приедешь, все увидишь и все как-то само сложится. Не сложилось. А уже после рождения Алисы мы боялись, что Арсений ебнется, если ты опять его оставишь, и тогда уже втроем решили тебя оставить в покое. Алису записали с фамилией и отчеством Арсения, так делают, когда... — Я знаю. Дернувшись, Антон встает, делает два больших шага к длинному шкафу у противоположной стены, открывает верхнюю дверцу, достает бутылку виски и низкий толстый бокал, возвращается к столу, ставит их и дрожащими руками наливает себе по края, чуть не расплескивая алкоголь на гладкую темную деревянную поверхность и ноутбук. За ним молча наблюдают Андрей и Велесский, никак не реагируют, и он пьет залпом, морщится до слез (или это он плачет?), шмыгает и садится в кресло, отпуская пустой взгляд в стену с ощущением, что он смотрит в бесконечное ничего. — Если тебя это волнует, то Арсений ни в чем не нуждался и не нуждается сейчас, — аккуратно замечает Велесский, считая, что это способно сгладить углы. — Сначала у него была карта, потом мы просто переводили ему столько, сколько было нужно. Алиса эти годы была в лучших условиях, какие мы могли ей дать. — Вы ездили к ним, да? Вы видели, как она растет? Вы скрывали от меня моего же ребенка?! — Если бы ты поступал по-другому, то не пришлось бы скрывать, знаешь ли! — бросает сгоряча Андрей, начиная злиться в ответ и чувствуя, как все больше и больше закипает Антон. — То ты нам рассказываешь, как не хочешь семью и детей, как боишься ответственности за это, то предъявляешь за то, что мы дочку и отца ее обеспечивали, чтобы тебя не травмировать! Я не хотел, чтобы ты шел, сука, по моему пути, — он поднимается из кресла, сдвигая то назад, и Велесский покачивается на подлокотнике, едва успевая опереться о пол одной ступней. — Чтобы жил с тем, кого не любишь ради, блять, ребенка, которого надо растить и воспитывать, как бы хуево тебе самому ни было! Чтобы выслушивал претензии, ебал себе мозги этим блядским решением о том, разводиться или нет, и изменял, чувствуя себя после этого полным ублюдком, но не зная, как жить иначе, потому что без этой хуйни на стороне ты просто сходил бы с ума от постоянных скандалов и работы, работы и скандалов! Я хотел исправить то, что ты уже сделал, содержал Арсения с Лисой, чтобы никто ни в чем не нуждался, но при этом не втягивать в этот пиздец тебя, когда у тебя даже отношения, не то что брак и семья, не складывались! Но я отвратительный отец все равно! Я наслушался этого от твоей матери столько, что мне по горло! Хочешь налетать на одни и те же грабли — налетай, я больше вмешиваться не буду! Заканчивает говорить он уже тогда, когда стоит перед Антоном, продолжающим сидеть в кресле, хлопающим глазами на такую невероятную ярость, помноженную повышенным голосом, и сжимающим пальцами пустой бокал. Плохо, что оба до безумия вспыльчивые альфы, потому что Антон в ответ на этот обвинительный монолог подскакивает на ноги, хочет долить себе еще виски, чтобы унять тряску в руках и начать отвечать, а Андрей выдергивает у него из ладони бокал и швыряет в стену, разбивая и рассыпая по полу и дорогому ковру мелкие-мелкие осколки. В то же мгновение Антон, от изумления таким гневом подняв брови на лоб, тянется за бутылкой, но Андрей перехватывает ее горлышко и стискивает до побелевших костяшек чуть раньше, чем Антон успевает взяться за нее. — Хватит пить уже! — Хватит скрывать от меня мою дочь! — Закрыли оба рты! — не выдерживает уже и Велесский, а это означает апогей скандала. И Андрей, и Антон синхронно поворачивают головы к нему, хмурясь одинаково. Велесский, за время их открытого конфликта успевший перейти от кресла к противоположной стороне стола, сейчас втискивается между ними — лицом к Антону, спиной к Андрею — и преграждает им путь друг к другу. У него на лбу, как тут же замечает Антон, появляются непривычные морщины, в глазах та же ярость, но в ней есть что-то иное, совсем аккуратное и нежное... Но Антон не различает точнее и опять хочет взяться за бутылку виски — тут ее накрывает и ладонь Велесского: теперь выпить точно не получится. — А знаешь что? — Что? — по привычке обхватив пояс Велесского и попытавшись его отстранить от их ссоры, с вызовом спрашивает Андрей. — А я к матери поеду, понятно? Она так бы не сделала! Она бы все мне сразу сказала! Сейчас прямо поеду, ясно тебе? — Да езжай хоть к черту! Твоя мать, — Антон начинает отходить к дверям, а Велесский пытается остановить Андрея и от слов, и от действий тихими просьбами, которых Антон не различает, — только квартиры умеет делить после развода, как будто она в них что-то вкладывала! Только мозги мне трахала, что денег мало, что я ее не люблю, что с тобой не сижу, и домработниц доводила до увольнений своими прихотями! Зато квартиры делить она умеет! Я по восемнадцать часов работал, жил в офисах, чтобы компания могла разрастись до того, какая она есть теперь, приезжал домой и выслушивал! И делал это, блять, ради тебя, чтобы ты без отца не жил, чтобы я мог следить за твоим воспитанием, которого она бы тебе не дала! — А ты и не любил ее никогда! — Я жил с ней не от великой любви, понятно тебе? Езжай, послушаешь от нее, какой я хуевый отец и мужчина, какой я предатель и ублюдок! Только я даже после развода ей помогал деньгами на жилье, чтобы она к родителям своим сумасшедшим в Новгород не возвращалась, а она меня за спиной хуями крыла, ясно тебе? Я никогда подло не поступал, я ошибался, но не поступал с людьми гадко и мерзко, ты меня услышал?! Не реагируя на слова и вопросы, Антон разворачивается, дергает дверную ручку очень громко, выругивается себе под нос от того, что Паша наверняка уже не спит, но вылетает из кабинета, быстро обувается, заступая на задники дорогих ботинок, и через мгновение уже вызывает лифт в подъезде, хлопнув входной дверью. Конечно же, Андрей хочет бросить ему еще пару фраз в спину, попросить не садиться за руль выпившим, но Велесский останавливает его посреди кабинета, обхватывая его плечи и обнимая так крепко, что вырваться просто невозможно. Только Велесскому не хочется дальше ругаться и спорить, и он, слыша, как лифт уезжает вниз, ослабляет хватку и лбом ложится Андрею на плечо, замирая тихо и спокойно, словно внутри него нет бушующего моря. Ни один, ни другой не говорят ни слова: нечего добавить к этому ночному концерту. Машинально Андрей гладит его по спине, осматривая пол в осколках и чувствуя, как внутри все, разгорячившись, холодеет и отмирает. Нет, извиниться за излишнюю ярость и претензии он не хочет, но ощущает себя не самым лучшим образом. Останавливать Антона теперь глупо, пускай едет куда хочет и в каком хочет состоянии, да и Андрей, наговоривший, что не будет ему помогать, не хочет нарушать свое слово. Упертость всегда дурно влияет, но он такой есть, его уже не переучить и не поменять. — Я же прав? Вместо ответа Велесский поднимает голову, заглядывает ему в глаза, оглаживает мягкими касаниями его лицо, целует в скулу совсем невесомо, неоднозначно пожимает плечами из-за нежелания продолжать ссору и подушечкой пальца скользит под его правым глазом, смахивая нечаянную слезу. Затем он поднимается на носочки, потому что Андрей не спешит наклониться, целует его в висок и обхватывает руками поперек спины. Через пару минут этой тишины Велесский тянется к его губам, посчитав, что разговаривать в данный момент просто-напросто глупо, но дверь в кабинет тихонько и коротко скрипит, и он быстро оборачивается через плечо. — Почему вы ругаетесь? — спрашивает Паша, морщась от света и сонно протирая лицо ладошкой. — Котенок, мы не ругаемся, возвращайся в кроватку, — просит устало Андрей, не отпуская от себя Велесского и утыкаясь носом ему в волосы. — Я зайду к тебе сейчас, Паш, давай обратно спать. — Это Антон так громко бумкнул дверью? — продолжает Паша, подходя к ним вопреки просьбам. — А куда он ночью пошел? — Домой поехал. Не может же он всегда у нас оставаться. — Понятно. Когда Паша приближается к ним и приобнимает за ноги, считая, что может так поддержать, Андрей отпускает Велесского, опускается, подхватывает Пашу на руки и сразу же чувствует, как Велесский обхватывает его пояс одной рукой. Он целует сначала Пашу в кончик носа, затем дотягивается до подставленного Велесским лба, льнет к нему на мгновение губами, выдыхает с слышным разочарованием и усталостью и прижимается своим лбом к чужому. Даже Паша, чувствующий напряжение в комнате и видящий эту мягкость, замолкает и послушно остается на руках.

***

Хлопнув дверью машины, Антон откидывает голову на спинку, закрывает лицо ладонями и обессиленно выдыхает — вся его ярость только накапливается, ожидая нужного момента и события, потому так просто сейчас ему уехать, введя в навигатор адрес матери и набрав ее номер. Звонок она не принимает, но через пару минут присылает сообщение с вопросом. Антон, отлично знающий ее, уточняет, может ли он сейчас к ней приехать, и после ее одобрения спрашивает, чего ей взять по пути в магазине. Конечно же, ему хочется напиться после всего высказанного Андреем — это уже первый шаг к алкоголизму или только маленький зачаток? Хотя Антону плевать теперь и на это — ему вдруг становится так тяжело жить с пониманием, что у него есть дочь, что ее от него скрывают, что Андрей и Велесский ездят к ней и Арсению периодически, а постоянно помогают деньгами и дарят ей лучшие подарки на Новый год, день рождения и еще сотни разных праздников, что они до последнего молчат ради его «душевного спокойствия». Отличное душевное спокойствие — Антон одновременно хочет напиться, уехать из города, оборвать на какое-то время все связи и просто запереться где-нибудь в полном одиночестве. В круглосуточном магазине Антон берет коньяк с вином и на кассе ловит озадаченно-удивленный взгляд работницы, которая не может продать ему алкоголь — уже далеко за одиннадцать вечера. — Мы до восьми не продаем. Ночь уже. Хмыкнув и осмотрев потолок на наличие камер (обыкновенно в круглосуточных-то как раз с этим проблемы, никто не отслеживает и не следит), Антон открывает свой кошелек из кожи, в стоящем рядом банкомате снимает пятнадцать тысяч, пять кладет перед кассиршей и склоняет голову к плечу, поднимая брови, мол, «мы решили вопрос?». Она колеблется, но принимает деньги, и Антон расплачивается, показав паспорт для ее уверенности, молча забирает бутылки и выходит, переживая внутри себя очередной новый конфликт — он только что дал взятку? Докатился до такого — как низко падает он, думая, что это дно, но через мгновение пробивая и его, чтобы улететь к следующему. Через полчаса он паркуется под домом матери, курит на улице, зная, что она не позволит ему делать это в квартире, и только после поднимается на лифте на девятый этаж, отключая телефон. Дверь ему открывают быстро, словно она всегда там стоит и ждет его прихода. — Наконец приехал! Хоть и поздно, но все-таки... — Привет, мам, — сухо здоровается он в ответ, обнимая и задерживаясь в ее руках ради того, чтобы обманом заставить себя ощутить дом. — Я просто не знал, к кому еще приехать, и вот... — Заходи, давай на кухню, раз ты уж принес выпить, — кивает Анна, оставляя его в коридоре разуваться, а после в ванной — мыть руки, и сама открывает обе бутылки, доставая из холодильника сыр и лимон. Когда Антон усаживается перед ней на мягкий стул и вздыхает, она понимающе кивает и подталкивает к нему низкий бокал на ножке, уже наполненный коньяком, и он молча пьет, закусывает лимоном, хмурится от того, как отдает в голову, и наблюдает за тем, как она спокойно, без претензий наливает снова и себе, и ему. Хоть где-то его понимают и не попрекают. Сколько бы Антон ни видел ее, она всегда одинаковая — с высоким ровным лбом, с родинкой на виске, с ровными бровями, с неглубокими, родными и темными глазами, с красивым маленьким носом, с бледными, пухлыми губами, с белоснежными волосами, падающими на ее лицо одинаковыми прядями, со спокойными плечами и какой-то невероятной легкостью в движениях. И последние лет десять ниже Антона на пару голов. — Что-то у тебя случилось? — интересуется она, но Антон, поднявший на нее голову, не видит в ее темных глазах ни капли того, что видит при таком же вопросе во взоре Андрея или Велесского. — Ты можешь рассказать, я, как ты видишь, одна, поэтому хоть живи здесь. — А где этот твой... Костя? — Да пошел он нахуй, — цокает Анна, и лицо ее искривляется в отвращении. — Лучше рассказывай про себя. — Ты не поверишь, наверное... У нее на лице тут же отражается полное непонимание, как будто она в миг находит свое материнство лучшим и прекрасным, как будто всегда понимает Антона во всех его проблемах и метаниях, и она с вопросом приподнимает подбородок, опирается им на подставленную ладонь и в ожидании замирает. Ей такой почему-то ничего не хочется говорить, она далекая, холодная, а воспоминания из детства не самые лучшие: по ее словам, и учился Антон плохо, и вел себя отвратительно, и Андрея любил больше, чем ее, а она-то «отдала» ему лучшие годы (на самом деле, ее лучшие годы ушли на все самое прекрасное для молодой девушки, когда у Андрея вырос доход и позволил нанять домработницу и няню). Антон чувствует к ней притяжение только тогда, когда ругается с Андреем, — и этим все сказано. А она всегда рада перемыть кости человеку, который после развода какое-то время ее содержал, понимая, что она отказалась от работы и учебы, согласившись рожать и сидеть дома (что ей очень нравилось до момента, когда денег стало достаточно для тусовок и шопингов). Не во всем Андрей прав в своей жизни, но и она хороша. — Папа и... — Антон закусывает губу, не зная, как обозначить Велесского в разговоре: ее до истерики можно довести, назвав отцом и его, — дядя Леша скрывали от меня мою дочь. Я встречался с омегой, мы расстались, но про беременность я не знал, и они давали деньги ему на ребенка, ездили к ним, а от меня скрывали, и... — А я всегда говорила тебе, что твой отец — последний мудак! Вот если бы на Земле остались только я и он, я бы помощи не попросила, ты знаешь это. Он всегда был последним мудаком и нашел себе подобного. Какая дрянь уводит мужа из семьи, где есть маленький ребенок! Просто гадость, мерзость, как можно спать с женатыми мужчинами и потом в зеркало на свою рожу смотреть! Ты согласен, Антон? — не дождавшись ни ответа, ни реакции, она продолжает с не меньшей яростью и готовностью: — Я всегда его терпела ради тебя! И любовниц, любовников его не выносила, но развода не просила, чтобы у тебя отец был, пусть даже такой ублюдок, как он! Ты должен быть благодарен матери за это. Хорошо, что ты теперь умный взрослый мальчик, сам все понимаешь... Покивав с ощущением неправильности в груди, Антон наливает, пьет, снова наливает и снова пьет — и так по кругу. Он все ей выкладывает, сдерживая тянущие веки слезы и каждый раз отмалчиваясь на любые оскорбления: как бы ни был он сейчас обижен и зол на Андрея и Велесского, он их любит так просто, так по-детски, что уже готов броситься им на шеи и извиняться за то, что только слышит самые разные «комплименты» в их сторону. Через час они уже достаточно пьяны, чтобы просто вспоминать детство, смеяться с историй, которые она преподносит как правдивые, и доливать. Но нет, ей мало в этой ночи оскорблений, приносящих ей искреннее удовольствие. Женщины бывают разные, и самые адекватные из них любят развенчивать мифы о стервах, но вот Анна — как раз-таки доказательство обратного. Есть люди разные, белые, черные, красные... — Вот, знаешь, я много повидала всяких уродов по жизни, но, знаешь, — Анна, переключившаяся постепенно с вина на коньяк, не кажется пьяной, и в мыслях Антон боязливо предполагает, что это не от устойчивости разума после выпитого, — я никогда, никогда, хочешь верь, хочешь нет, никогда не видела таких блядей, таких шалав, как этот его новый «муж». Увел из семьи его, понимаешь, у нас с тобой его забрал! Шалава такая, блять, — закусывая лимоном, она морщится, и Антону словно ударяют по голове ледяным ведром, так ему становится тут невыносимо и ужасно. — Прежние-то его бляди никогда не надеялись на брак, боялись, что из семьи он не уйдет, а они разочаруются, а этот, блять... Семью разрушил. Так поступают только шалавы. Ты согласен со мной, да? — Мам, они любят друг друга. И я их люблю. — Да ты, получается, спелся с ними? Папка дал деньжат, квартирку-машинку купил, устроил по жизни — и ты любишь блядь, которая нашу семью разрушила? Не думала, что меня даже сын предаст... — Не называй его так, — хриплым, тяжелым голосом требует Антон, опрокидывая в себе еще один бокал коньяка. — Кого? Шалаву эту, разбивающую семьи? — Я сказал, не называй так его! Он прекрасный человек! — он вскакивает, опирается руками на стол из-за головокружения и сквозь муть видит, как ее лицо меняется, белеет и окрашивается в нелюбовь еще больше. — Как же ты стал похож на своего отца-ублюдка... «Я сказал». Такой же. Только ты ребенка еще и бросил, а надо было замуж брать пацана и растить дочку эту вместе. — Что? — губы у Антона распахиваются непонимающе, он отшатывается от стола, запинается о стул, морщится от скрипа ножек, спиной ударяется о стену и осматривает ее неверящим, шокированным взглядом. — Да ты... Да ты... Но он ничего не может сказать — вылетает из комнаты, ощущая, как съеденный ужин подкатывает к горлу то ли от ее мерзких фраз, то ли от того, сколько он выпивает за сегодня. У двери он даже не обувается, хватает ботинки, наклонившись и едва разогнувшись через желание лечь и отрубиться прямо здесь, выходит в подъезд, сначала провернув ключ несколько раз не в ту сторону, но все же справившись с такой непосильной пьяному задачей, в лифте прикладывается лбом к холодной стене и поджимает пальцы на ногах. Лишь на улице он всовывает ступни в ботинки, заломив задники, и шаркает так до машины. Она не станет его догонять и просить не ехать пьяным в хлам — она не Андрей. Она хуже. К счастью, Антон — мальчик умный, и он только выезжает в соседний двор, чтобы все-таки исключить возможность пересечься с ней, ложится на задних сиденьях, складываясь едва ли не пополам, и выключается мгновенно с чувством, что его за сегодня искупали в нескольких бочках с отходами.

***

Покачивая низкий, с витиеватой ножкой бокал, Велесский слушает, как стукаются о стенки подтаявшие льдинки, и наблюдает за тем, как Андрей делает вид, что им сейчас и положено молчать, сидя в ресторанной беседке у озера где-то в Московской области, пока хлещет из черных туч холодный дождь. Ему так хочется отпустить все вчерашнее, но у него получается плохо — рука все тянется к выключенному мобильнику, верно лежащему на столе. Слова Антона и его ярость не выходят у него из головы, и Велесский, обдумывая их, то поднимает взгляд на молчащего Андрея, то отводит глаза к поверхности воды, покрытой следами идущего дождя. Официанты периодически выходят к ним, но они уже час медленно допивают виски и просят разве что льда, и самое главное — они ни о чем не говорят. Даже попыток не предпринимают. От этого можно устать — и Велесский устает, вздыхает и поднимается из плетеного кресла, отходит к декоративной решетке, отделяющей сад от беседки и достающей ему до пояса. Бокал он ставит на ее верх, смахнув пальцами капли дождя, и обнимает себя руками. Очень хочется набрать Антона или хотя бы включить телефон, чтобы проверить, нет ли пропущенных звонков. Но у них день без всех — и Велесский придерживается правил. Все наверняка спокойно: Паша с няней, которая согласна уехать только тогда, когда они вернутся; Антон скорее всего отсыпается у себя; компания по воскресеньям почти что пустая, ничего не произойдет там без них. Но под сердцем все равно есть тянущее ощущение точно что-то не в порядке. Им даже напиться можно до беспамятства — спасибо водителю, который ждет под рестораном уже три часа и готов прождать в два раза больше, а потом их пьяных привезти под дом. Плюсы какие-то есть, но и минус весомый — упиться нет никакого желания. Заметив то, как на Велесском отражается это молчание, Андрей бесшумно встает, приближается к нему и обнимает со спины, кладя подбородок ему на плечо. Тот не ведет и бровью, лишь вздыхает и подается назад, принимая ласку. — Я не могу так. — Как? — обращаясь в слух, Андрей медленно, с пониманием дела целует его за ухом, отодвинув капюшон толстовки телесного цвета. — Может, Антон нам звонил? А мы телефоны выключили. — Перезвонит, если будет надо, — аргумент. — Надеюсь, он вчера нормально добрался до дома и никуда больше не ездил выпившим, — Велесский становится вполоборота, носом ловит очередной нежный поцелуй и морщится весело, невзирая на то, насколько серьезен их разговор. — Все, Алеш, уляжется само как-нибудь... — под вопросительным взглядом он цокает и поправляется: — Если не уляжется, то уладим. Мы уехали отдыхать? Кивок. — Ну и все, отдыхаем. Разве плохо? Улыбнувшись слабо, но искренне, Велесский кладет одну ладонь ему на грудь, на карман расстегнутой джинсовой куртки, получает короткий поцелуй в губы, бодает лбом в подбородок и второй рукой обхватывает его пояс, укладываясь головой на плечо. Оглядывающий все вокруг, вдыхающий свежий свободный воздух, Андрей целует его в макушку, не снимая с темной головы капюшона. Взгляд его, до этого бессмысленно блуждающий по воде и тропинкам, заливаемым дождем, останавливается на белом голубе, сидящим под карнизом и вычищающим перья светлым клювом. Андрей усмехается со спокойствием — это к миру или к свадьбе? — Арсений ждет его. — Знаешь, меня даже не это волнует... — признается Андрей, отворачиваясь к озеру и подставляя лицо тем редким дождевым каплям, которые попадают ему на лицо. — Он действительно так считает? Антон и правда уверен, что мать его безгрешная, что она бы его поддержала в такой ситуации и что я сволочь последняя? — Ты чего, Андрей? Конечно нет, он на эмоциях, понимаешь... Он любит тебя, ты хороший отец, — уверяет Велесский, поднимая голову, обхватывая его щеки ладонями, гладя по щетине и заглядывая аккуратно-трепетно в глаза напротив. — Он так, конечно же, не думает. Все успокоится, он снова будет приезжать к нам, гулять с Пашей, ужинать у нас, просто нужно немного времени. И ты, и он, и я — мы должны прийти в себя. Пусть он поймет, что делать дальше и с Арсением, и с принцессой, и с собой... Не будем давить на него. С пониманием кивнув, Андрей перехватывает его руки за запястья, целует по очереди оба, немного наклоняется и врезается в чужой лоб своим, губами едва дотягиваясь до кончика носа и оставляя мелкий, почти юношеский поцелуй. Он осматривает вблизи чужое лицо, собирает взглядом редкие родинки, высматривает хоть какой-нибудь новый оттенок глаз, но видит все тот же шоколадный и улыбается на пробу, чтобы прочувствовать. Руки его опускаются, но одна сразу же ложится на плечо, ползет выше, под капюшон, и ложится на распушенные толстовкой волосы. Ему в ответ возвращают ладони на щеки, и Велесский целует его, прихватывает верхнюю губу и от резкого удара грома прикусывает ее случайно, смеясь тихо и смазывая выступившую кровь большим пальцем. Только он тянется сцеловать с губы алый размазанный след, Андрей шуточно щелкает его по носу, смеется беззвучно и щекой жмется к его виску, чтобы заговорить снова, разве что тише, чем прежде: — Давай уедем куда-нибудь? На пару недель. Только ты и я. Давай? — А Паша? — Он у нас большой мальчик, с няней побудет, — на вздохе шепчет Андрей ему на ухо. — Хочу побыть только с тобой. Никакой работы, никаких ссор, только ты, я и желательно море. Но если хочешь, можем и в горы куда-нибудь махнуть... — Ты, я и желательно горы? — Именно так. Хочешь в горы? Пожав плечами, Велесский отвечает ему тоже шепотом, который почти не слышно из-за сильного дождя и шума озера: — Просто с тобой. Горы, море, Европа — без разницы. — Я очень люблю тебя, — невпопад, но красиво и чувственно, почему бы и нет? — Слышишь меня? Я очень тебя люблю. Я так счастлив, что встретил тебя, что ты со мной, что у нас растет наш сын, что мы есть. Мне кажется, мой мир бы окончательно уничтожился, если бы у нас с тобой... ну, не получилось. — Я тоже тебя люблю, — расплываясь в улыбке, которую Андрей не видит и только слышит в голосе, Велесский опирается поясницей на решетку, откидывает голову (капюшон тут же падает) и сразу же ловит лбом холодную каплю дождя, фыркая. — Ты самый лучший муж и отец, не нужно думать иначе, ладно? Самый лучший. — У тебя просто другого мужа не было, — смеется, натягивает ему обратно на голову капюшон и придерживает. Выпрямившись, Велесский склоняет голову к плечу, щурит один глаз с ухмылкой и поднимает на уровень их взгляда правую руку, демонстрируя аккуратное кольцо из белого золота с бриллиантами по всей поверхности. Он перебирает пальцами, рассматривая блеск и изредка бросая довольно-шутливый взор на Андрея, улыбающегося в ответ ласково-любяще. — А мне другой и не нужен, смотри, какое колечко мне нынешний подарил, — раззадоривая, он играет бровями и протягивает ладонь, и Андрей подхватывает ее за пальцы, словно намерен их целовать, как императору. — Да что ты говоришь? А где ты такого богатого, умного, прекрасного мужчину нашел? Как тебе повезло-то, и что он, красивый? — Андрей правила его игры принимает, даже лицо держит и не посмеивается. — Самый-самый, уверяю. — Дай-ка самый-самый тебя поцелует, — перед тем, как притянуть его за руку к себе и обхватить пояс, произносит Андрей с удовлетворенной улыбкой и все же посмеивается в поцелуй. После положенных нежностей они возвращаются за стол, и день уже похож на тот, каким должен быть день супругов наедине. И к телефону уже не влечет, о звонках не думается: голова приятно пустая, словно все мысли вымели. Даже ливень этот, который, по ощущениям, бесконечен, заканчивается, и через полчаса они уже курят у озера, наблюдая за редкими лодочниками в ярких дождевиках. Изнутри приятно греет алкоголь, а снаружи просто тепло от прикосновений — Велесский держит его под руку, иногда поднимает глаза на его светлое лицо с блестящими глазами и улыбается какой-то своей мысли, чтобы через мгновение вернуться к созерцанию лодок и сжать губы от понимания, что так сильно светить счастьем — это доводить одиноких людей. Впрочем, они единственные, кто выбирают одну из десятка беседок и во время дождя сидят на улице. Это хорошее одиночество — они одно целое сейчас, поэтому одиночество. Когда они возвращаются в беседку, знакомая им (они часто сюда ездят за детоксом) милейшая официантка приносит на пробу несколько блюд, и Андрей, еще пару минут назад уверявший, что не собирается даже пробовать очередной салат из морепродуктов, который по вкусу наверняка точно такой же, как другие, постепенно сдвигает ближе к себе тарелку Велесского и под его шуточные претензии соглашается, что неправ. Можно побыть простым человеком, которому не надо оставаться в образе богатого интеллектуала и который без зазрения совести ест из тарелки своего мужа — все-таки муж, а не чужой человек, и Велесский в его отношении совершенно не брезгливый. У них по-другому не получается: если между ними напряжение, то они быстро находят способы от него избавиться и провести день наедине лучшим образом.

***

Антону тяжело дается и утро, и весь день — спина от сна в машине болит, голова разрывается, горло кажется совершенно сухим, несмотря на выпитые бутылки воды. И к тому же он сразу же едет в компанию, предположив, что там можно будет встретить Андрея и Велесского и по крайней мере поговорить с ними — хорошо бы извиниться, но Антон пока не сильно к этому готов. Его появление в воскресенье неожиданно для всех, кроме него: мозг долго и трудно обрабатывает полученную информацию, что уж говорить про собственные мыслительные процессы. О дне недели он даже не вспоминает. Только девушка с ресепшена, удивленно приподняв брови и автоматически оглядев Антона в помятом костюме, способна вернуть его в реальность, только сначала она уж очень поражена таким его появлением. — Начальство на месте? — с шуткой в голосе спрашивает Антон, всем своим видом стараясь показать, какой он обычный и привычный. — Антон Андреевич, воскресенье же... — Воскресенье?... — он тут же достает из кармана мобильник и глупо хлопает ресницами на время. — Точно. Воскресенье... Может быть, появятся еще, да, работы много... Если что, набери мне, ладно? — Конечно, Антон Андреевич, но вряд ли они, — ей не нужно объяснять, что Антону требуются именно родители, а не главы отделов, — приедут сегодня. Андрей Андреевич мне это вчера передал, уходя. — Да? Ну ладно, — состроив максимально отстраненное и безэмоциональное лицо, Антон благодарно кивает, разворачивается и, решив за мгновение, бросает ей через плечо: — Все же если приедут, позвони мне. — Обязательно. Не задерживаясь и не заходя в свой кабинет, Антон возвращается к машине на парковке, курит возле нее, листая ленты социальных сетей и превозмогая нарастающую головную боль, потом выезжает до ближайшего хорошего ресторана и завтракает там оладьями с медом, заказывая три латте подряд: проснуться хочется, а до энергетиков с утра ему еще далеко. Домой (к себе в квартиру) ехать нет никакого желания, и Антон поначалу просто ездит по городу, стоя в пробках и впервые им радуясь. Состояние от этого становится немного, но все-таки лучше — и это уже неплохо для Антона, который после подобных эмоциональных встрясок и алкогольных трипов способен лишь на молчаливое лежание в темной комнате вместе с таблетками. Но сейчас он лучше преодолеет стремление к самобичеванию и страданиям и будет имитировать жизнь, чем действительно застрянет в собственной голове и квартире, где вероятность удариться в рефлексию и опять напиться в несколько раз выше. Людям, оказавшимся в переломном моменте, необходимо найти смысл и цель. Не такую, как квартира в центре Парижа или яхта, а простую — доехать до работы, приготовить ужин, прочитать тридцать страниц книги. Мелкие цели всегда приводят к глобальной, показывая человеку, что нельзя в один момент научиться писать, а в следующий уже строить космическую ракету для освоения Марса. И Антон эту цель ищет, всячески отвергая самые простые и ища какую-то логичную часть складывающейся картины. Перед ним белое пятно, и он, как дурак, пытается любую деталь всунуть в него для того, чтобы посмотреть целиком изображение. Все, на что его хватает, — это звонок Андрею. Один, но долгий, до последнего гудка. Впрочем, абонент не абонент, и Антон зря так долго думает, решается и тянет момент нажатия кнопки вызова. Велесскому он не набирает, посчитав, что в выходной бесполезно звонить ему, если уж Андрей не отвечает. Выходит, недостающая деталь другая, и Антон ошибается, принимая самое ожидаемое действие за смысл этого дня. Но во второй раз долго искать цель не приходится — Антон проезжает мимо цветочного магазина с вазонами снаружи и осознает, чего ему нужно сделать в первую очередь сегодня. Будет совсем по-ублюдски, узнав про существование дочери, не двинуть и пальцем. Антон, конечно, не очень понимает, что он скажет Арсению и откроют ли ему вообще, но хотя бы для оправдания перед самим собой заезжает сначала в магазин, а потом в какой-то популярный, судя по вывеске и ценам, цветочный по дороге, в котором приятная флористка советует ему гипсофилы. Нет, к очередному удару букетом он не стремится, но хочет, чтобы его появление сопровождалось не только негативными эмоциями. Для Алисы — как сложно ему объяснить самому себе, что она его дочь, — он даже покупает шоколадные яйца с какими-то девочками, котиками и птичками на обертке. Наверное, если не мысль об Алисе и Арсении, он развернет эти яйца сам, соберет куколку, поставит ее на торпедо машины, а шоколад съест, облизывая пальцы. Но Антон везет цветы, шоколадки, молочные коктейли со смешариками на коробке, шоколадные яйца и детскую раскраску с Барби для Арсения и Алисы, поэтому внутри закрепляется какое-то новое ощущение — у него есть дочь, и он едет к ней, а если его не пустят, он оставит этот пакет под дверью. В конце концов, не в первый раз, он уже привык подарки класть на коврик. Едет он долго, нервно постукивает пальцами по рулю, где-то на половине пути еще раз набирает Андрею, но абонент продолжает оставаться выключенным или находиться вне зоны действия сети, и последняя причина развернуться от Чертаново и вернуться домой рушится, как карточный домик. Антон не умеет откатывать какие-то свои решения: боится, что в дальнейшем начнет жалеть и вместо здоровых девяти часов сна будет пять из-за того, как сильно его съедают мысли «если бы...». Он вообще многого боится, но ведет себя так, словно ему море по колено, словно его жизнь — одна длинная сказка про принца развивающейся страны. И все-таки хорошо, что Арсений блокирует его везде после расставания, и сейчас Антон под действием сомнений не может написать ему с вопросом, позволено ли ему заехать и поговорить нормально, и получить отказ, которым потом легко станет оправдывать свое быстрое возвращение домой. Все складывается хорошо для жизни, но не для эмоций и ощущений Антона, переполняющих его настолько, что краев не видно. Необходимая улица, необходимый поворот, необходимый двор, необходимый подъезд. Он даже паркуется на том же месте, где и в последний раз! И курит около машины примерно столько же по времени. Это случается само по себе, Антон не засекает по секундам и не втискивается под бедную вишню, паркуясь, чтобы во всем создать знаки судьбы. Дверь в подъезд ему, благо, открывает не женщина и не девушка, а пацан, лет десяти, выходящий с велосипедом и желтым шлемом на голове, и череда совпадений прерывается, радуя Антона. Поднимается он, раньше не сильно воспринимавший все эти россказни про предначертанность, на лифте и сразу же звонит в дверь: сейчас будет иначе. Антону и ждать долго не приходится, через два десятка секунд он слышит шаги по ту сторону, а затем ключ проворачивается несколько раз и замирает, брякнув, когда дверь распахивается и открывает ему домашнего, но не менее усталого Арсения. — Можно мы поговорим? — с опасением в глазах спрашивает Антон, протягивая одновременно огромный букет фиолетовых и сиреневых гипсофил и пакет. — Я знаю все. С ночи знаю. Можно, пожалуйста, Арсений? Если ты захочешь, я уйду сразу же. Арсений глядит устало-замыленно, словно разницы в том, кто стоит перед ним (Антон или инопланетянин), нет никакой. Но на лице, спокойном, умиротворенном, отражается какая-то прежняя эмоция, которую Антон забывает с годами порознь, когда Алиса выбегает за ним в коридор и, стоя за его ногой, тянет ладошку к букету. — Пап, дай, дай цветочки. Осмотрев помятого Антона с сожалением и какой-то пустотой, Арсений кивает, берет Алису за руку и с ней делает пару шагов назад, пропуская Антона. У нее в глазах бесконечный интерес и к гостю, и к цветам, и к пакету, сквозь который видно шоколадные яйца, но Арсений гладит ее мягкими, ласковыми движениями по темным кудрявящимся волосам, и она не торопится, но смотрит снизу-вверх требовательно и ждет. Глаза у нее зеленые-зеленые, и Антон, поймав их взор на себе, драматично заламывает брови и спешит отвернуться, чтобы не треснуть пополам.