Прокол колеса Сансары

Стоя в ванной комнате в квартире Арсения, Антон все еще не верит в то, что ему позволяют здесь находиться. Такая щедрость кажется ему странной, хотя все может так складываться только из-за нежелания Арсения устраивать ссору при Алисе. Это вполне логично, и Антон надеется, что ошибается, а Арсений пускает его хотя бы из-за того, что он является отцом его дочери. Прокручивая момент их встречи пару минут назад, Антон наконец понимает, что же именно кажется ему в Арсении новым и странным. Глаза. Глаза у него грустные, наполненные усталостью и необычной тоской, которую ощущают не по человеку, а по времени. Скорее всего, он, видя Антона, возвращается воспоминаниями в свою юность, в их совместные дни — и это давит не только на него, но и на Антона. Антон выходит, тихо прикрывая дверь в ванную комнату, бегло осматривает коридор и замечает, как все вокруг преобразилось с момента его последнего пребывания здесь. Видимо, ремонт сделан для Алисы. Все лучшее — детям. Он, стоя посреди квартиры, слышит только тихие слова Арсения из кухни и шорох пакета оттуда же. Когда он бесшумно подходит и оказывается в дверном проеме, то видит, как Алиса, сидя на стуле, выбирает, какое шоколадное яйцо открыть первым, и бормочет себе что-то под нос. Арсений тут же оборачивается к Антону, отрываясь от плиты, которую пилит взглядом в попытках что-то осознать, и кивает пару раз, как игрушка. — А как тебя зовут? — совершенно без стеснения спрашивает Алиса, смотря на Антона и светя своей детской улыбкой. Не перебивая, Арсений с извинением глядит на Антона и отворачивается, одной рукой опираясь на столешницу и начиная беспокойно стучать по ней длинными бледными пальцами. Этого достаточно, чтобы понять: с ним сейчас говорить не хотят из-за присутствия Алисы, и Антон садится на соседний стул и осматривает ее лицо, находя слишком много своих и отцовских черт. Как же она похожа на них — даже кудри как будто срезали, покрасили в темный и приклеили, как кукле. У нее даже родинка на носу есть, причем такая же небольшая и аккуратная, а глаза отливают летом, полем травы и чем-то медовым. Сомнений никаких быть не может, пускай Антон их и не имеет, веря с первых слов, что она его дочь. Это трудно принять, потому что Антон даже мыслей о детях не имеет, но понять возможно — и Антон старается, оглядывая ее мягкое детское лицо с пухлыми щечками, гладкой кожей и невероятно знакомой улыбкой. Она достается ему от Арсения, и Антону на миг становится страшно от мысли, что его старые отношения с Арсением дают такой вот плод. Маленький, улыбчивый, любопытный и ужасно красивый. Антона, вопреки всему, не тянет к ней как к дочери, но он уверен: это исправится со временем. — Я Антон. Хочешь, откроем вместе? — на пробу, не зная, чего эта незнакомая, маленькая девочка, его дочь, хочет, спрашивает Антон и с надеждой приподнимает бровь. — Только иглушка моя. — Конечно твоя, — уверяет он, принимая одно шоколадное яйцо и улыбается. Несмотря на то, что обычно дети отдают взрослым самое ненужное, чтобы самим иметь самое хорошее и яркое, Алиса отдает ему шоколадное яйцо с черным котенком на обертке, а сама непослушными пальцами открывает то, что с птичками. Хотя может быть и так, что ей просто нравятся птицы, а не котята — в таком случае она этим не в Антона: у него к котятам и щенкам любовь до искр из глаз и трясучки в ладонях. В итоге, впрочем, котенок попадается ей, а Антон пару минут старательно собирает пальму по инструкции — так и верь этим производителям. — Пап, отклой ты, — Алиса разворачивается на стуле, держась за край стола, и тянет к Арсению ладонь с еще одним шоколадным яйцом, на котором изображены две девочки с большими бантами на головах. — Точно я? Арсений, не глядя на Антона, приближается к Алисе, забирает у нее из протянутой ладони яйцо, целует, наклонившись, в макушку и после ее довольного — а кто будет недоволен, если ему попадется игрушка котенка? — кивка подцепляет краем ногтя обертку, снимая осторожными движениями. Разломив яйцо пополам, одну часть Арсений возвращает Алисе, а другую надкусывает, пока крутит желтую капсулу с игрушкой в ладони. — Как думаешь, что там будет, малыш? — присаживаясь на корточки перед ней, спрашивает Арсений и трясет капсулой, привлекая внимание. — Котенок. — А мне двух достаточно, — с улыбкой смеется он, и она копирует его поведение, хоть и не понимает, судя по глазам, что второй котенок — это она сама. — Хочешь сама открыть? Помотав головой, Алиса кладет на стол котенка, протягивает обе ладони раскрытыми к Арсению, и он надавливает на капсулу, доставая игрушку прямо ей в руки. На середину одной ладошки шлепается игрушечный стоящий на двух лапках сверчок в синей шляпе и огромных желтых ботинках, и Алиса тут же начинает его вертеть и крутить, рассматривая. — Это кто? — Это сверчок, — спокойно объясняет Арсений. — Свер-чок. — «Буратино, перестань чертыхаться, это не доведет тебя до добра. Я живу в этой комнате уже сто лет... Брось баловаться, иди в школу. Но я за твою жизнь не дам и дохлой сухой мухи, потому что у тебя глупая деревянная голова. Тебя ждут страшные приключения, Буратино. Жаль мне тебя, прольешь ты горькие слезы», — низким, хриплым голосом ностальгирует Антон, ловя удивленно-смеющийся взгляд Арсения, и на секунду всем нутром ощущает, как тот к нему теплеет только от одной фразы из фильма. Алиса глядит непонимающе на него, но, заметив, что Арсений хихикает, морща нос, она растягивает губы в улыбке и с ответственным видом смеется тоже, отчего ее маленькие темные кудряшки мерно покачиваются на голове. Впервые Антон чувствует себя так и, переглядываясь со светящимся Арсением, сводит брови на переносице от внутреннего накала. Ему это необычно, странно, но смеяться очень хочется — и он, как только Арсений ставит на столе котенка, пальму и сверчка в ровный ряд, не сдерживается и даже лицо закрывает ладонями. То ли случайно, то ли намеренно (это вряд ли, судя по тому, какая снежная королева Арсений) Антона задевает чужой локоть, он разводит два пальца у глаза и видит, как Арсений сдвигается и через мгновение, смущаясь или пытаясь ликвидировать последствия, удаляется к плите. Чайник, очевидно, не самая лучшая причина, потому что он еще не кипит, и Арсений, сделав шаг к раковине, включает воду и начинает мыть руки. — А тебе, — Алиса отвлекает Антона, дергая его за рукав, — что больше нлавится? — Сверчок, — без раздумий, сам себе удивляясь, произносит Антон. — Это тебе, — поерзав на стуле, чтобы достать игрушку со стола, Алиса отдает ему сверчка с ответственно-доверяющим видом и возвращается к котенку, который ей нравится больше остающейся на столе в одиночестве, кое-как собранной пальмы. Сглотнув шумно, Антон сжимает игрушку в пальцах, поднимает глаза на спину Арсения, хлопает ресницами, вновь глядит на Алису и поджимает губы. У него в глазах непонимание — что ему надо сказать, сделать? Но ему никто не подсказывает: Алиса увлечена котенком, а Арсений пятый раз мылит руки. Кивнув ей, Антон приподнимается на стуле, но под ее по-детски сильным уверенным взглядом садится обратно и ерзает. Ему кажется, что эта девочка уже все понимает и давит на него, требуя остаться, и вот в этом ее взгляде слишком много Андрея. Антон хмурит ровные брови и поглядывает на Арсения. — Поиглаешь со мной? — Я? — севшим голосом переспрашивает Антон, смотря на Алису. — Да. Я покажу тебе посудку, мне подалили дедушки недавно, — спокойно заявляет Алиса, спрыгивая со стула и трогая Антона за колено. — Там даже плита есть, почти такая же большая, как у папы. Пойдем покажу. — Малыш, иди, — просит Арсений, подойдя, и гладит ее по плечам. — Антон подойдет через пару минут. Улыбнувшись и кивнув, Алиса сжимает в кулачке игрушку и, обернувшись на Антона, уходит из кухни по коридору. Через десяток секунд в детской комнате слышится лепет, видимо, она заговаривает с какой-то игрушкой, и Арсений бесшумно прикрывает дверь — ей не надо слышать ничего из того, что Антон может сказать. Помявшись, Арсений присаживается на край стула, с которого минутой ранее встает Алиса, кладет локоть на край стола и поднимает на Антона легкий, с прищуром взгляд, словно они здесь будут обсуждать погоду-природу. В свою же очередь, Антон не смотрит на него и разглаживает складку на брючине — это достойное занятие, определенно. — Что ты хочешь узнать? — открытый, внешне спокойный, светлый, но уставший, Арсений спрашивает его, чтобы быстрее закончить и не сидеть друг напротив друга, вороша все внутри. — Я после расставания уже узнал, если тебя это волнует. — Я знаю. — Когда шел к вам, был уверен, что с легкостью все тебе скажу. А после того, как выговорился твоим родителям, уже не смог... И они тоже опасались твоей реакции. — И долго ты планировал молчать? Арсений с претензией приподнимает бровь, наклоняясь вперед, и Антон невероятно быстро приходит к мысли, что Арсений за эти три с половиной года отерся о жизнь и загрубел, раз из него сочится эта усталая сила. Через запах, через глаза, через каждое движение. — Шастун, я ничего тебе не должен. В отцы я тебя не записывал, алиментов не просил и не прошу, можешь даже не приезжать к ней и не считать, что у тебя есть дочь. Она Попова Алиса Арсеньевна. Ты никаким образом ни ко мне, ни к ней не привязан, и ты имеешь полное право, посмотрев, больше тут не появляться. Я родил ее для себя, а не для того, чтобы однажды ты появился, все осознавший, и захотел побыть папашей. Потом ты снова решишь, что тебе необходима свобода, и плевать будешь хотеть на наши чувства. И ладно я, но ее обижать я не позволю. Твои родители помогают мне, я благодарен им. Не тебе. В одном, разве что, я все же испытываю подобие благодарности к тебе — твое присутствие создало ее. Но ты ей никто. Твои родители — дедушки, потому что они нас не предавали и не бросали, хотя могли послать нахуй и эти деньги спускать в ресторанах и отпусках. А тебе плевать было на меня, когда ты уходил, когда ты меня бросал. Зачем ты сюда пришел опять? — Замолчи, — опустив голову, хриплым низким голосом требует Антон с внутренним посылом альфы. Изогнув бровь, Арсений встает — и все в нем собирается, напрягается, приобретает новую, Антоном не познанную силу. Он опирается рукой на стол, почти нависая над Антоном, и средним пальцем поднимает его подбородок на себя. — Ты кто такой вообще? Ты кем себя возомнил? — Арсений, как только на него поднимают голову, ставит руки на бока и усмехается, и за этой усмешкой слишком много всего спрятано. — Ты себя видишь цесаревичем, принцем, Богом? Кем? Ты в жизни своей чего-то добился, чтобы корчить из себя великого человека? Хочешь — спишь со мной, не хочешь — бросаешь, и через неделю уже все журналы пестрят твоими фотками с новой девчонкой, которую ты также бросаешь! Для тебя люди — расходный материал? Тебе плевать на душу, на эмоции, срать ты хотел на меня, на нее, ты сюда приехал, чтобы напротив «есть ребенок» галочку поставить одним-единственным посещением! Вот твой отец, да, он гений, он создал компанию из ничего, он уважаем, его слушают, он со своего мужа сдувает пылинки, трясется за него, я это вижу отлично, а ты просто... Ты просто фальшивка, картинка красивая. «Мой папа невероятно крутой и умный, и я тоже такой же, считайте меня таким же, пишите обо мне также», а ты и руки его не стоишь, ты понял меня? И указывать на моей кухне ты не смей. Гадко. — Гадко что? — игнорируя всю предшествующую тираду, с ровной интонацией уточняет Антон. — Ты. Ты и вся твоя показуха. — А спал зачем со мной? Гадко не было? Глаза у Арсения вспыхивают, на лбу пролегает морщина, его ладонь взлетает для пощечины, но он останавливается, делает шаг назад и ей указывает на коридор: — Пошел вон, — видя, что Антон ничего не предпринимает, он повторяет: — Пошел вон из моей квартиры. А нет, погоди... Он вылетает вихрем из кухни, аж волосы мерно покачиваются, и через два десятка секунд возвращается под вопросы и просьбы Алисы, держа в руках букет, с которого капает вода, видимо, в вазу он успевает его поставить, пока Антон моет руки. — Забирай и укатывайся к чертовой матери! — несмотря на Алису, дергающую его за ногу, Арсений швыряет в Антона цветы, и его рубашка покрывается редкими мокрыми пятнами. — И все свое вот это забирай, нам это не нужно, — он хочет взять пакет, сложить в него привезенное, но Антон молча встает, прижимая букет к себе, и быстрыми громкими шагами уходит к двери в квартиру. Через пару секунд дверь оглушительно хлопает, а Алиса начинает плакать, дергая Арсения и спрашивая, почему Антон так быстро уходит и не смотрит ее плиту с посудкой. У него сдают нервы, он просто садится на пол по-турецки, прижимает резко к своей груди Алису и запрокидывает голову — так слезы текут не настолько быстро и не градом. Его трясет, и он жмурится, прижимая к себе Алису слишком сильно, точно Антон способен вернуться и отобрать ее. Ее, о которой не знал до их встречи, ее, на которую ему было наплевать, ее, которую Арсений один рожал и растил, ее, которая Антону необходима лишь для показушничества и красивых фотографий в журналы и интернет-статьи — такой весь из себя умный, гениальный, еще и отец прекрасной девочки. — Пап, он ушел, потому что не хотел иглать в мою посудку? — Нет, — Арсений мотает головой, всхлипывая и растирая свободной ладонью по лицу слезы. — Нет, моя девочка, моя принцесса, нет... Хочешь, я с тобой поиграю? — А он еще плидет? — Не знаю, — конечно же, он надеется, что нет, но вслух об этом не говорит. — Малышка, беги расставлять посудку, готовь там... Я сейчас приду, и мы поиграем, покормим твоих кукол, хорошо? — Только ты быстло. — Конечно, — уверяет Арсений, ее отпуская, и она, стерев с его бледной мягкой щеки слезинку, целует его в щеку и убегает, как будто развернувшаяся сцена не оказывает на нее никакого влияния. В ней чересчур много спокойствия, пусть она и слышит напряженный, резкий запах Арсения. Он ей приятен в любом случае: все доброе, хорошее и нежное ассоциируется с ним, и любой его запах кажется ей домашним и любимым. Как бы ни говорили про семьи, где омега или женщина в одиночку воспитывает ребенка, Арсений уверен в том, что его ласка ей нужнее, чем Антонова. В конце концов, она настолько маленькая, что для нее папа — тот, кто растит, а не тот, кто участвует в успешном зачатии. И Антон для нее сейчас скорее интересный, взрослый гость, к которому Алиса проявляет внимание только из-за невероятной тяги ко всем большим и сильным. Может, она так быстро ему доверяется и из-за того, что на Антоне есть отпечаток Андрея и Велесского, ей ощущаемый и не понимаемый до конца как чей-то след. Их она любит, приезды всегда ждет, а Антон только близостью с ними внушает ей, сам того не хотя, спокойствие. Но Арсению хочется рыдать, лежа калачиком на кухне, потому что каждая мысль об Антоне приносит невыносимую боль. Так плохо ему не бывает даже тогда, когда при встречах Андрей случайно упоминает Антона. Внутри все тянет от мысли, что Антон знает об Алисе и приезжает увидеть ее как свою дочь, а не как случайную девочку в клинике. Антон, который его бросил из-за их разности по жизни, который всегда ему говорил про нежелание брака и детей, едет в их маленькую, приятную квартиру и нарушает всю невесомую тишину, сплетенную красивыми узорами любви отца к дочери. А если Антон действительно преследует одну-единственную цель — показать журналам и интернету, какой он ответственный, взрослый и сильный альфа, имеющий в двадцать три дочь и хорошее положение по жизни? И Арсений опасается, что Андрей и Велесский встанут не на его сторону, потому что, как бы ни любили его и Алису, больше доверяют Антону. Ему не страшно, ему до темноты перед глазами тошнотворно от всей сложившейся ситуации.

***

Агрессивный, яростный, сжимающий кулаки Антон вылетает из подъезда — и дверь оглушает его на пару мгновений, унося из реальности. С лавочки на него большими глазами смотрит та же пожилая женщина, которая открыла ему в первый раз подъезд, и Антон решительно направляется к ней, протягивает чуть-чуть помятый букет ей и мотает головой, чтобы сбить злость. — Светочка ваша меня нахуй послала, — коротко и ясно делится Антон, направляясь к автомобилю и до последнего игнорируя все слова в спину. — Да ты, матершинник такой, Светочке и не нужен! В мои-то годы мы все культурно разговаривали, знаешь, как хорошо было в СССР? Вот тогда было время! А сейчас... и Светочки замуж выходили в двадцать, и парни достойные для этого было... А теперь молодежь гниет, матом ругается, цветы какие дурные покупает вместо ромашек-то... — Идите нахуй со своим «совком», — садясь в машину, выплевывает Антон, с еще большей злостью хлопает дверью и закуривает почти сразу. Домой он точно не поедет. Там пустая квартира, там темнота дальних комнат, там черные окна, там отсутствует все то, что он находит в помещениях, где живут любящие семьи. Антону слышатся ругательства, но они идут фоном, не затрагивая его и не проникая дальше ушей, и он лишь думает о том, что делать и кто виноват. Если на первый вопрос он ответа совершенно точно не знает, то второй вызывает неприятное чувство собственной ошибки — Антон любит чувствовать, что он прав и велик в своих широких жестах, а Арсений по-простому ставит его на место, доказывает, что на самом деле он далеко не прав и не велик, и этим образует вокруг себя броню. Не то чтобы Антону нравится добиваться омег и девушек, просто ему всегда больше симпатичны те, которые за словом в карман не лезут, и это часто идет вразрез с его самоуверенностью. Сразу и без предупреждения вероломно возвращается головная боль, доходящая до тупой тяжести в затылке и съедающая адекватные мысли, перед глазами плывут неприятные мушки, и Антон морщится, трет лицо руками, закуривает вторую сигарету за раз и делает себе лишь хуже — хотя куда дальше-то? По ощущениям, он лежит на дне и ощупывает на случай провала или люка пол, чтобы не полететь ниже. Но руки — предатели, и он принимает отсутствие выраженной опасности за безопасность. Антон опускает окно, выбрасывает оба окурка (видел бы это Андрей, всегда имеющий для этого специальный пакет, чтобы не сорить на чистых, родных улицах...), облизывает сухие, потрескавшиеся губы и уезжает, пересилив себя и даже не глянув на прощание в сторону нужных окон. Он взрослый и самодостаточный альфа, и омега, поступивший с ним так гнусно и ужасно, не будет его учить жизни, и удары его совсем легкие, неопасные, как считает Антон. В нем столько противоречий и ошибок, что плачет самая отбитая пропаганда ненависти, утверждающая о том, что люди могут уничтожать свои же дома — как хорошо, что этого в их время нет, что весь ужас кончился вместе с демократизацией, честными выборами, работающим исправно парламентом, ответственным гражданским обществом, и после распада «совка» они не скатились в ад. Впрочем, теперь, после ссоры с Арсением, меньше всего Антону хочется думать про президентов, политику и установление демократии: пока это все есть, можно спать спокойно и просто думать собственной головой. И Антон думает про то, как хочет напиться, как его привлекает возможность пьяным засыпать на диване в гостиной квартиры родителей, как ему хорошо станет сразу после первого глотка... Это все уже похоже на зависимость, и Антон, пока стоит в пробках, злится на Арсения фоном и дергано отвечает на редкие сообщения, со всем доверием к себе решает — пить он не будет сегодня, завтра и... А дальше как сложится, нельзя же в конце концов отказываться от тоста за чье-то здоровье или счастье на празднике. Антону легко даются эти спонтанные решения — то к Арсению едет, то в клубе цепляет девушек, то пить бросает. И все у него как-то неладно, хоть он пополам трескается и разлетается. Он почти тот самый котенок с кубиками из прикола «Опять ничего не получается, и так тоже не получается, ну и пожалуйста, ну и не нужно, ну и очень-то мне нужно, подумаешь!». Разве что котенка нельзя осуждать, а Антона — пожалуйста, с удовольствием. С полной уверенностью в том, что ночь пройдет в чистых, трезвых мыслях об Арсении, Антон едет домой — туда, где семья, уют и тепло, а не одиночество, мрак и холод стен.

***

Дверь автомобиля под напором руки захлопывается, и Велесский, кивнув водителю, выходит со своей стороны и почти сразу чувствует на своем локте чужую руку. Андрей направляет его к подъезду, отвечая на чье-то сообщение в телефоне, и на мгновение бросает взгляд на их окна, подняв голову. Странно, что в его кабинете горит свет, но Паша, как ни проси, любит играть там на ковре или лежать на диване, смотря что-то в планшете, — видимо, это нравится ему из-за общей атмосферы спокойствия и работы. Молча они заходят в подъезд, поднимаются в лифте и лишь переглядываются через большое, чистое зеркало на стене, противоположной выходу. В ответ на улыбку и подмигивание Велесский только склоняет голову к плечу и, развернувшись, оставляет короткий поцелуй на его щеке. Трель дверного звонка, когда Велесский нажимает на него, слышна из квартиры, затем раздаются торопливые, знакомые шаги няни, и им открывают. Первое, что замечает Андрей, входя, — дверь в кабинет заперта, свет горит там просто от забывчивости? Тем более, Паша выскальзывает из своей комнаты, широко улыбается, шмыгая мимо руки Дарьи Ивановны, и тянется сразу к Велесскому, чтобы обнять. — Вот знаете, я к вам приезжаю для одного ребенка, а не для двух, но... — А кто второй? — хмурясь непонимающе, Андрей дергает шнурок на одном кроссовке и замирает. — Антон приехал пару часов назад, сказал, что вас ждет, чтобы мы не заходили к нему. У него все хорошо? Пока Велесский, присев, целует Пашу в лоб и щеки, спрашивает у него про день и изредка поглядывает на Андрея, Дарья Ивановна медленно поднимает ладонь к своей шее, щелкает под подбородком пальцами и с вопросом смотрит на Андрея — видимо, Антон опять приезжает пьяным. — Я поговорю с ним, — отрезает Андрей, не считая нужным посвящать ее в семейные дела, и разувается окончательно, чтобы молча уйти в ванную. Кивнув, Дарья Ивановна начинает собираться и из коридора ретируется, а Паша ждет, пока Велесский тоже снимет обувь и подхватит его на руки, морщась: все-таки не четыре года уже ему, а сила скорее уменьшается, долго уже ребенка не подержишь на руках. — А почему Антон со мной так мало играет? Он обещал мне, что мы пройдем уровень в игре, у меня не получается... А сегодня он сказал, чтобы я не мешался. Я его обидел чем-то? — умный ребенок, конечно, раз в семь лет выстраивает такую причинно-следственную связь. — Нет, малыш, просто Антону трудно, — Велесский кое-как стучит в дверь ванной комнаты локтем, а Паша, видя это, кулачком добавляет звука. Сначала дверь только приоткрывается, затем Андрей отрывается от созерцания себя в зеркале, цокает языком и мгновенно перехватывает Пашу, сажая его себе на руку и легко удерживая, в отличие от Велесского, который сует ладони под открытую теплую воду и напряженно осматривает лицо Андрея. — Пап, а можно еще поиграть в приставку? — канючит Паша, зная, что надо просить о таком, если они приезжают поздно и намереваются сразу его уложить в постель. — Я чуть-чуть. — В наушниках, — Андрей целует его в лоб, оправляет маленькие кудряшки, всматривается в изумрудные глаза, делающие его едва ли не его копией, и гладит по спине. — Нам с Антоном будет нужно поговорить. Ты уже большой мальчик, все понимаешь, поэтому можешь поиграть, но только если будешь в наушниках. — А о чем вы будете говорить? Опять будете кричать? — Нет, милый, просто поговорим. Судя по тому, как Андрей обеспокоен тем, что услышит Паша, разговор будет очень громкий. И Велесский, осознавая это, с опаской глядит через зеркало на него и качает головой — отговаривать вслух не получится, потому что Пашу в его семь не хочется посвящать в алкоголизм, случайных детей и проблемы Антона. Не закрыть же ему уши: так только любопытство в нем разбудят. — А о чем? Только Велесский хочет сказать, распахивает губы и оборачивается, Андрей выходит вместе с Пашей на руках и оставляет его в тишине. Поначалу слышно, что он провожает до лифта Дарью Ивановну, обговаривает ее завтрашний рабочий день, потом включает с Пашей приставку и спрашивает у него что-то про игру, делая вид, будто бы ему это действительно интересно: если он и играет в нее иногда сам, то явно не в те же самые игры. Затем дверь в гостиную прикрывается до щелчка, шаги Андрея останавливаются то ли у кабинета, то ли у зеркала, и Велесский выходит к нему, прочесывая волосы пальцами и убирая их со лба неаккуратными, быстрыми движениями. Как же сильно видно по Андрею, что он намеревается с Антоном говорить максимально серьезно. У него даже взгляд меняется, он так не смотрит ни на Велесского, ни на Пашу, потому что он не способен больше спокойно наблюдать за постоянно пьющим Антоном и слушать оправдания про Арсения, Алису и сложности жизни. Морщин у глаз становится больше, брови сдвинуты на переносице, и он, стоя перед зеркалом, снимает часы с запястья и оглаживает одной ладонью кулак другой. Стоит Велесскому попытаться взять его за руку, как Андрей одаривает его тяжелым взором, отстраняется и через мгновение входит в кабинет, громко дергая ручку и резко распахивая дверь. — О! Я вас жду как раз, — совсем пьяно сообщает Антон, и Велесский обхватывает руку Андрея, чтобы удержать от бросания бокалов или бутылок, которые стоят на кофейном столике перед полулежащим на диване Антоном. — Я хочу... короче... Антон встает, качнувшись в левую сторону, почти заваливается, но удерживается и уже ровными шагами направляется к ним ровно в тот момент, когда Велесский прикрывает дверь и спиной врезается в нее. — Арсений меня выгнал, а я... А я отец Алисы вообще-то, если он вдруг забыл... Поэтому да... — он цепляет носком ковер, запинаясь, и почти падает на Андрея, который стоит, щуря на него один глаз и кусая щеку изнутри от желания ему все высказать. — Я хочу, чтобы вы... Пусть адвокатша... адвокатка ваша поможет мне в суде... Я хочу судиться за эту девочку, я буду ее сам растить. Я так решил, да. — Ты? — не моргая, спрашивает Андрей и делает шаг вперед, как бы Велесский его ни удерживал за руку. — Я. Арсений не хочет, чтобы я приходил, поэтому я ее заберу себе, и... Он ее плохо будет растить, а я... А я — хорошо. Дай мне номер адвокатши... адвокатки вашей. Прямо сейчас, я позвоню, спрошу... Это и моя дочь, я тоже принимал участие в... — В чем? В воспитании? В становлении на ноги? — Андрей хватает его за воротник рубашки, дергая на себя, и Антон безвольной куклой подается вперед, раскачивается, как неваляшка, и морщит нос. — Максимум, в чем ты принял участие, — это течка Арсения, когда ты спал с ним, не думая про то, что сделаешь пацану ребенка, ты понял? Отец должен был быть в роддоме, когда ребенок рождался, дома, когда рос, а не шляться и бухать, живя в свое удовольствие, пока другой ночами не спит из-за детских истерик. Ты видел, чтобы я вел так себя? Я помогал и с тобой, и с Пашей. Где ты понабрался этой херни? Где? Почему ты от бутылки оторваться не можешь и над последствиями секса без защиты не задумываешься?! — Андрей, давай спокойнее, он же... — попытавшись оправдать Антона, Велесский ловит на себе яростный взгляд и сжимает губы, понимая, что бесполезно о чем-то говорить сейчас, потому просто продолжает держать Андрея за руку. — Не ребенок уже. Так что ты там планируешь? — обращаясь к Антону, переспрашивает Андрей и встряхивает его за плечо. — Заб... забрать Алису, она моя дочь, даже если я и не знал про нее, потому что вы оба скрывали это... — А своей головы на плечах у тебя нет? Видимо, мы и ребенка заделали, и бросили Арсения, и потом хуй забили на него? Все мы виноваты, а ты бедный, обманутый и несчастный, так? — Ну... почти. У Антона совершенно не понимающий, туманный взгляд, и Андрея доводит именно он: не должен человек напиваться до такого состояния почти каждый день в двадцать три года. Никакой не должен, но речь об Антоне, и его это задевает сильнее обычного. Вывернувшись локтем, чтобы руки Велесского потеряли хватку, Андрей за воротник рубашки направляет Антона к двери, открывает ее так, что ручка стукается о стену, и выпихивает его в коридор. Попытки Антона убрать его ладонь успехом не заканчиваются: он пьяный настолько, что ему слова тяжело связывать, что говорить про действия, и Андрей легко доводит его за воротник до ванной комнаты, другой рукой надавливает ему на спину, чтобы уничтожить любое сопротивление, и под протесты Велесского толкает Антона внутрь. Не способный ни на что большее, Антон хватается за бортик ванны, падает на колени, лбом ударяется о закрытую прозрачную дверцу (ванна с дверцами — самый шик, но не сегодня и не для Антона), и вваливается внутрь, когда ее открывает Андрей. — Да что ты творишь, что ты делаешь! — В чувства привожу! — не давая Велесскому приблизиться, Андрей снимает с подставки лейку, открывает воду, выворачивает ее на самую холодную и направляет сильные струи воды на голову брыкающегося лишь для вида Антона, который уже смиряется с этой участью и зажимает глаза и нос. — Ты ему уши заливаешь, Андрей, прекрати ты! — Ничего страшного, от воды в ушах никто не умирал еще. Ерзая, Антон отфыркивается, дожидается, пока Андрей уберет руку с его насквозь вымокшего воротника, и пытается отползти к двери, но его только сильнее хватают за плечо, направляют ему прямо в лицо ледяные струи, и Антон с писком смирения застывает и еще прикусывает губу, ударяясь челюстью о бортик и ухом цепляя не до конца открытую дверцу с холодным металлом сбоку. Вода литься не перестает, но лейка оглушительно (для Антона уж точно) бьется о дно ванны, и Андрей выходит, за руку выводя Велесского и захлопывая также громко дверь, отчего Антон морщится, пытается открыть глаза, но только трет лицо ладонями, сидя на коврике и слизывая падающие с волос капли воды, приобретающие железный вкус из-за кровоточащей губы. Молча он сидит пару минут, затем с матом приподнимается, шатаясь, и берется за лейку. Получается плохо — и ледяная вода ударяет ему в лицо, когда слабая ладонь не справляется с контролем завернувшегося шланга. Антон отфыркивается, вслепую находит кран, отключает воду и, привалившись боком к ванне, садится на пол, прижимая колени к груди. Вся рубашка у него насквозь вымочена, и он занимает себя не мыслями, а тем, как старательно расстегивает пуговички. Впрочем, эффект есть — глаза у него светлеют, наполняются разумностью, а из головы напрочь вылетает мысль о суде за Алису и желании ее у Арсения забрать.

***

Необычно прохладно в спальне, это ощущается каждой клеточкой тела, но сон слишком глубокий после тяжелого вечера, поэтому Велесский только натягивает выше на плечи одеяло и переворачивается. Пару минут он старается из дремоты вернуться в сон, носом прижимается к подушке, но вздыхает разочарованно, когда в голову вместо снов лезут воспоминания. Когда что-то ужасное происходит, он меньше всего любит просыпаться: приходится возвращаться в реальность, упуская мягкий сладкий сон и принимая на себя новые и новые удары жизни. Сейчас то же самое, и он переворачивается обратно, чтобы лечь Андрею на грудь или хотя бы положить себе на плечи его руку, но его половина кровати пуста. Кинув взгляд на тумбу с электронными часами и привыкнув к тому, как ярко краснеют цифры в темноте, Велесский поднимается на локте и осматривает комнату. Дверь на балкон, в отличие от того, когда они ложились, заперта, и он сразу ловит за хвост мысль, что Андрей курит там, стараясь уничтожить стресс в себе хотя бы на пару минут. Ему тоже вдруг хочется закурить настоящую сигарету, пусть он и ответственно бросает, изредка покупая на время срывов электронные. Велесский сбрасывает с ног одеяло, встает, запахивает темно-алый халат на груди и затягивает шелковый пояс, пытаясь вслепую вступить в тапочки. У стеклянной двери на балкон он замирает, кладя ладонь на поднятую набок ручку, и улыбается темному силуэту Андрея, говорящего по телефону. Как только он дергает на себя дверь, Андрей оборачивается, беспокойно ему улыбается и откладывает телефон на подоконник. — Разбудил? Отмахнувшись, Велесский делает к нему два шага, кладет голову на плечо и с прищуром смотрит на небо, постепенно перестающее быть иссиня черным и наполняющееся светлыми, персиковыми тонами где-то в отдалении. Сигареты он нащупывает на подоконнике не глядя, прихватывает одну зубами и щелкает зажигалкой, выпрямляясь и смотря теперь Андрею в глаза. — Я тебе это, конечно, — он затягивается, оставляет сигарету между пальцев и ведет бровью, — уже говорил, но воспитатель из тебя хреновый... — А что я мог сделать с ним? Который день он уже напивается? И все, блять, из-за этой херни с клиникой. Как так совпало, что они увиделись, ну? — Случайно, — когда телефон Андрея загорается и начинает тонко вибрировать из-за звонка, Велесский понимающе кивает на него: — Кому по ночам не спится там? — Заебали уже, — судя по тому, что он выключает любой звук и переворачивает мобильник экраном вниз, дело неважное, и Велесский обхватывает его пояс свободной рукой, другую приближает к лицу и курит, несмотря на то, что пепел падает на светлый балконный пол. — Если Антона не контролировать теперь, он сопьется. Ты сам знаешь, предрасположенность имеется. — Ты так говоришь, будто она совсем бутылку из рук не выпускает. — Я-то лучше знаю, как все было, — цокает Андрей. — И Антон тоже никогда не воспринимал алкоголь как что-то ужасное. Ты что, не помнишь, как в пятнадцать лет его принесли пьяным в труху друзья? В пятнадцать! — А ты у нас в пятнадцать пил только газировку, ложился спать в девять вечера и вел здоровый образ жизни? — Я на своих ногах приходил домой, меня не приносили в пятнадцать лет. И если я и выпивал с друзьями, то лет в семнадцать и в честь праздника, дня рождения... А Антон уже просто так, как воду. Может, есть какие-то серьезные, нормальные, с гарантиями больницы, где кодируют? Скинув сигарету в пепельницу, Велесский разрывает объятий, кладет обе ладони Андрею на щеки и, приподнявшись на носки, прижимает к его лбу своим. Когда в ответ на это Андрей хочет продолжить говорить, его губы закрывают рукой, и он шуточно-протестующе бодает носом мешающий большой палец. — Все, Андрей, завтра поговоришь с ним. В конце концов, надо попробовать сначала поговорить с Арсением, спросить его... Антон же и ему мог наговорить всякой хуйни. Если он про суд ему сказал, то Алису мы с тобой нормально видеть перестанем: Арсений может испугаться, что мы с ним согласны, — отняв ладонь от чужих губ, Велесский бегло их целует и продолжает: — Нам надо с Арсением завтра обязательно поговорить. Если он про суд не упомянет, то тогда и мы промолчим... Да, опять промолчим, потом опять разгребать, но пугать его лучше не стоит. Кого-кого, а Арсения мы обязаны сохранять в спокойствии хотя бы ради Алисы. — Но от этого Антон пить не перестанет. — С чего ты взял? — он оправляет ему кудрявую прядь, наматывает другую точно такую же на палец и отпускает. — Ты его достаточно вчера окатил, я бы после такого от отца и смотреть бы на бутылку не смог. Надо его сначала не кодировать, а к психологу попросить сходить. У него из головы все идет, он накручивает себя, придумывает что-то — и пьет. Ты разве не замечаешь, что срывается он обычно после всякой ругани? — Ладно, — капитулирует Андрей, кивая и перехватывая его запястья. — Ты прав. Поступим по-твоему. Довольно кивнув, Велесский покорно позволяет ему удерживать себя за руки, улыбается уголком губ и ждет — по-хорошему бы вернуться в кровать и доспать положенные часы, чтобы работать завтра продуктивно, а не решать личные вопросы и прерываться только на кофе. Но Андрей не выглядит сейчас как человек, желающий ложиться дальше спать, и что-то есть в нем странное, необычное, чего Велесский не замечает ровно до этого момента. Как будто бы ему нужно с чем-то разобраться, а Велесский его, проснувшись, отвлекает, и разговор идет об Антоне и Арсении из-за того, что больше не о чем. — Спать? — пробует склонить Велесский, высматривая это что-то в его глубоких зеленых глазах, но Андрей качает головой и целует его в лоб. — Тебя оставить одного? — Нет, я сейчас приду к тебе, иди в постель, — голос звучит так, словно он просит, но на самом деле он требует, и Велесский ощущает это слишком хорошо, чтобы переубеждать себя. — Ты не выспишься и будешь весь день пить один кофе, а это вредно. Давай, дуй в постель, я сейчас лягу с тобой. Андрей делает вид, что уступает ему, но Велесскому кажется, что дело в чем-то другом, но он не противоречит, потому что не хочет и не любит принимать решения без тщательного размышления. Он целует его в щеку совсем интимно, прижавшись носом к уху, дожидается потери хватки на запястьях и выходит молча, прикрывая за собой дверь и даже задергивая штору посильнее — если ему нужно побыть одному, то пусть побудет. Велесский не тот человек, который только из-за внешней отстраненности начнет подозревать измену. Кто-то может подумать, что это глупо — Андрей изменял жене, что мешает ему вернуться к такому же образу жизни теперь? Если не учитывать то, что брак с Анной у него был по молодости, по глупости, ради какого-то тыла и закрепился ребенком, которого не планировали, и то, что Велесского он полюбил искренне и ребенка от него захотел всей душой, чтобы создать еще больше семейности и получить воплощение их чувств, то... Во-первых, Велесский ему доверяет больше, чем себе, это и плюс и минус, но пока нет никаких последствий этой веры. Во-вторых, изменяющие люди меняются в поведении, меньше проводят времени с семьей, по крайней мере, эту манеру Велесский знал на себе, когда был еще только его любовником, а Андрей сейчас с ним почти не расстается — на работу ездят вместе, большинством дел там занимаются вместе, ходят по магазинам тоже вдвоем, возвращаются домой точно так же, тут даже самый профессиональный изменщик не найдет времени. В конце концов, Велесский видит — Андрей его любит, за него волнуется, чуть ли не пылинки сдувает, у них ничего не меняется, и стыдно подозревать такого супруга в измене.