Прокол колеса Сансары

Утром, после того, как его пытаются разбудить уже третий раз, Антон пропускает через себя весь кошмар того, как сильно много вчера выпито, и вспоминает школьные годы — тогда, если он вчера вечером где-то выпил с друзьями, он спокойно поднимался в шесть часов и собирался на учебу, хоть и чувствовал себя раздавленным жуком. Сейчас же ему даже глаза открыть больно — голову тут же пронзает похмельем, и он, морщась, залезает под одеяло и заворачивается в него, чтобы не видеть яркого света из окна, открытого Велесским. В таком состоянии не то что вставать, но и существовать не хочется. Но Антон старается хотя бы не заснуть, лежа молча под одеялом и слушая то разговоры в квартире, то уличный утренний шум — начинают косить траву, видимо, прямо под домом, и он зажимает ладонями уши, потому что каждый звук отдается в затылке. Если вчерашнее принятое в машине решение о том, что он не будет пить без повода, было необдуманным и необоснованным, то теперь он понимает — каждый глоток алкоголя теперь будет напоминать об этом утре, каждый бокал окажется новым кирпичиком к этому состоянию. А Антон как ребенок надеется на то, что сейчас все пройдет само по себе, что жить станет так же легко и прекрасно, что голова по мановению волшебной палочки не будет болеть больше никогда. Но ему становится только хуже, потому что свет, звуки и запахи нельзя ликвидировать. Как он ни пытается зажмуриться, заткнуть уши и зарыться носом в одеяло, все без толку. Антону в этом состоянии опять приходится себе солгать — никакого больше алкоголя в таких количествах. И славно, если это продержится в его голове хотя бы пару недель. Дверь опять распахивается, и Антон обессиленно стонет, зажимает уши сильнее и поджимает колени к груди, чувствуя, как ноги начинает тянуть из-за неудобной позы. На край дивана кто-то опускается, и Антону ничего не остается, кроме как поерзать и сдвинуться еще к стене. Теплая родная ладонь медленно оглаживает его спину, и он не выдерживает: — Ну можно поспать, а? — А поработать не хочешь? — интересуется, судя по голосу, с усмешкой Андрей. — Мне плохо. — А кому будет хорошо после такого количества алкоголя? Что ты вообще пил кроме коньяка и виски дома? — Я... — Антон пытается задуматься, но и это приносит дискомфорт. — Не знаю... Очевидно, что не компот. — Логично, — соглашается Андрей, оставляя ладонь на его боку, и через пару минут молчания вздыхает: — Ладно, лежи дома. Мы вечером приедем и поговорим с тобой. Никуда не уезжай, понял? — Понял, если ты меня больше не будешь под воду ледяную бросать. — Прости меня, я переборщил, — уже тише просит Андрей, гладит его плечо и поднимается быстро, резко, словно ему непривычно извиняться перед Антоном. — Если Паша захочет здесь поиграть в приставку, то можешь перебраться к нам в спальню. — Хорошо, — лучше Антону не становится, но, по крайней мере, душевно ему не так хреново, потому что вроде и извинение есть, и на него не сердятся особенно... Нет, у него отличные отношения с Андреем, оба умеют извиняться, если ошибаются, просто именно сейчас Антон ощущает что-то новое в душе и разбираться не торопится. С его косячностью, которая почему-то только теперь им вся чувствуется, извиняться нужно далеко не Андрею, а Антону. По крайней мере за то, что он принимает общие ошибки за чужие. Все-таки неспроста Арсений ему не сказал про беременность еще на берегу — значит, между ними уже уничтожено доверие. И Антон в этом виноват без каких-либо «но» и «если». Конечно же, Андрей и Велесский тоже неправы в том, что скрывают Алису от него, но у них есть хоть какое-то сносное объяснение, в отличие от Антона. В конце концов, их поступок имеет исключительно положительные для Алисы последствия — Арсений с ней живет в достатке, ездит по лучшим клиникам, делает ремонт, покупает ей лучшие игрушки, воспитывает целенаправленно, а мог бы разрываться между ней и работой, имея в кошельке максимум тридцать тысяч на месяц. Есть поступки взрослых людей, которые могут выбрать меньшее зло и пожертвовать чем-то малым в сравнении с другим, и их поступок как раз принадлежит к ним. Они, не вталкивая Антону в жизнь случайного ребенка и бывшего парня и не попрекая его ни словом, ни делом до момента раскрытия, содержат Арсения и Алису сначала из-за наличия совести и желания помочь им, оставшимся в одиночестве, а потом и из-за появившейся любви к маленькой улыбчивой девочке, которую оба считают внучкой. Если бы они сразу рассказали все Антону и стали бы требовать решения от него, это повлияло бы на его жизнь только негативно, учитывая количество и быстротечность всех его интрижек и романов. К тому же, Антон мог бы испортить жизнь и Арсению, и Алисе, согласившись строить семью только из-за ребенка (это ошибка Андрея, и он не мог позволить Антону допустить ее же) и не бросив при этом своей вольной, любвеобильной жизни молодого альфы. Да, они виноваты, что скрыли от него существование дочери, но сохранили часть его молодости и спокойствие Арсения с Алисой. Это поступок, который нельзя назвать только правильным или только неправильным. Это поступок со своими белыми и черными сторонами. Это поступок людей, которые жертвуют чем-то ради чего-то, предполагая последствия, но в моменте осознавая, что это — единственное правильное решение. И Антону трудно это понять, потому что это молчание, эти их поездки к Арсению и Алисе воспринимаются им как предательство. Но он все больше принимает тот факт, что без сокрытия жизнь его была бы совершенно иной, что многим бы пришлось жертвовать, что надо было бы жить с мыслью о дочери. К тому же, ему совсем не хочется (или не хотелось?) заводить детей, вечно плачущих, постоянно нуждающихся в помощи, требующих времени и денег, отвлекающих от прекрасной свободной жизни, занимающих жизнь на девяносто процентов. Антону страшно даже думать, что вместо баров или встреч с друзьями ему придется развлекать маленького человечка, вместо игры в приставку или залипания в социальных сетях он будет нянчиться с ребенком, купать его, кормить, убирать за ним и укладывать спать через недовольство и несогласие. Это ему видится самым ужасным сейчас — он так молод, так горяч, так умен и так привлекателен, почему он должен тратить свои прекрасные лучшие годы на маленькую девочку, получившуюся только из-за его неосторожности и наплевательского отношения к защите в гон? И мысль забрать ее уже не кажется такой логичной и хорошей, как вчера. И Арсений — отец получше, чем он. В конце концов, раз Арсений не прервал беременность, то ему ребенок нужен. Достаточно логично для снимания с себя ответственности? Достаточно, чтобы Арсений, оставивший учебу, не имеющий возможности устроиться на какую-никакую работу, живущий на чужие деньги, которые могут в любой момент перестать поступать, отдавший свою юность и молодость дочери и продолжающий делать это, считался человеком, сделавшим выбор только по своей воле. Безразлично Антону, впрочем, и на то, что не Арсений принимал решение о том, оплодотворяться или нет. По его мнению, Арсений спокойно мог прервать беременность и продолжить свою жизнь с работой в пивном магазине. Антону кажется, что каждый сделал выбор: один захотел угробить жизнь и посвятить ее дочери, другой выбрал свободу и красивых женщин и омег. И сколько раз Антон ошибается, столько раз и меняет свое мнение.

***

Работа есть работа, но работается не всегда — настроение не подходит или располагает к чему-то другому, более важному и интересному. Андрей сегодня совсем не готов включаться в дела, бумаги, договоры и доклады, тем более Велесский приходит к нему чуть раньше, чем нужно для встречи с Арсением (раз Антона сегодня нет в компании, то Арсений может спокойно приехать, оставив Алису с бабушкой), и, сидя на краю его стола, пьет кофе из его белоснежной чашки на блюдце. Морщится, но пьет. — Опять без сахара? Как ты это пьешь вообще? — Так не пей, — откидываясь на спинку кресла, жмет плечами Андрей и двумя пальцами пробегается по чужому колену. — Ты слишком сладкий, поэтому я и пью без сахара, чтобы диабет не заработать. Сам знаешь, сначала спина начинает болеть, а там и до диабета недалеко. — Дурачина, — Велесский фыркает, сдвигая свободной рукой разноцветные папки и удобнее садясь на столе. — Тебе только сорок три. — Мне уже сорок три, — противится нарочно, ради спора, потому что именно такие шутки нравятся ему больше всего, потому что Велесский их понимает и поддерживает. — Ты пришел кофе попить ко мне или по делу? — А что, любовниц под столом прячешь? — Всех пятерых разом, — сдерживая смех, усмехается Андрей и кладет ладонь Велесскому на бедро, разглаживая мелкие-мелкие складки и чувствуя родное тепло сквозь ткань брюк. — Арсений скоро приедет, давай с ним лучше сходим пообедать куда-то? Это ж пиздец — столько сидеть с ребенком и света белого не видеть. Тем более, Антон мне отписался, сказал, что позавтракал и лег дальше спать. — Я бы тоже еще поспал. — А кто тебе мешал? Спал бы! — Да что ты говоришь? Может, я без тебя и спать не могу? Бросив взгляд на небольшой экранчик, где появляются сообщения секретарши, Андрей двигается ближе к столу на кресле, забирает из чужих ладоней чашку, отставляет ее в сторону и, наклонившись, прижимается губами к колену, обтянутому узкими черными брюками. Реакции нет никакой. На него просто смотрят сверху вниз, уперевшись руками на стол позади и папки на нем, которые некуда больше деть. Взгляда глаза в глаза достаточно для того, чтобы влюбиться в человека, и Андрей влюбляется вновь, поднимается из кресла, шумно сдвигая его назад, и целует Велесского, зарываясь пальцами в волосы. Кабинет на то и кабинет, чтобы он мог в любое время целовать своего супруга. Ну иногда и не только. Когда Андрей касается его колена, чтобы отвести одно в сторону и оказаться между ними, Велесский отклоняется еще больше, случайно сбрасывает какие-то бумаги в шуршащем файле на пол, ойкает в поцелуй и хихикает, хватаясь за чужой воротник на рубашке и то расстегивая, то застегивая верхнюю пуговицу. Только после тихого уведомления от секретарши Андрей отстраняется от него, бросает взгляд на загоревшийся экран и, вздохнув, коротко целует Велесского в нос. — Все, Арсений приехал. Продолжим после, — ухмыльнувшись и поиграв бровями, сообщает Андрей, зажимает кнопку на экранчике, начиная запись голосового ответа, и говорит уже секретарше: — Да, пускай заходит. Принеси нам два кофе с сахаром и чая зеленого. Сообщение читается, ответа не следует, и Арсений через несколько десятков секунд открывает дверь, заглядывая с улыбкой и быстро запирая затем за собой дверь. Ему до сих пор странно сюда ездить из-за Антона, хотя скрывать от него уже нечего, да и нет его сегодня в компании, но из песни слов не выкинешь. — Антон не приехал? — Нет, он дома, не переживай, — спустившись со стола и обойдя его, Велесский обнимает Арсения за плечи, приветствуя. — Хочешь пообедать? — Нет, я не голо... Или это без выбора предложение? — несмотря на то, как внутри паршиво, Арсений даже смеется и после кивка соглашается. — Ладно, хорошо. Но давайте тут сначала поговорим, ладно? С Андреем Арсений обнимается дольше, как будто это восстанавливает какой-то внутренний баланс в отношении альф. Он даже лбом его в грудь утыкается, поджимая губы и вздыхая так, что нетрудно понять о влиянии на него Антона. Ему тяжело, выговориться-то и некому, даже матери все это бесполезно рассказывать, а Андрей кажется самым понимающим и внимающим человеком сейчас, особенно из-за того, что он альфа. За последние годы Арсений привыкает к мысли, что покровительствуют ему Андрей и Велесский, потому и воспринимает их соответственно. Секретарша после стука заносит поднос с чашками, оставляет его на кофейном столике у дивана и кивает на просьбу Андрея не тревожить их пока что. Арсений провожает ее таким взглядом, точно ему хочется хоть где поработать, лишь бы вырваться из клетки рутины, и молча принимается за свой чай, сев на удобный кожаный диван. — Если тебе не трудно, то мы бы хотели услышать все, что Антон тебе там наговорил, — спокойно просит Андрей, садясь около Арсения, и автоматически прослеживает, как Велесский располагается рядом с ним и понимающе, впрочем, как и всегда, кивает. — И, конечно же, надо решать, и твое мнение — главное, поэтому предлагай. — Я бы не сказал, что он мне что-то наговорил... Скорее я поставил его на место, — хмыкает Арсений, грея ладони о чашку и смотря только на то, как на ее стенки иногда накатывает светлая, приятная на вкус жидкость. — Может, я где-то перегнул, но я был прав. Да, я считаю, что был прав. Мне не хочется, чтобы он так просто мог ворваться в жизнь и получить права на мою дочь. Это ведь нечестно, что я, что мы... А он просто своим волшебным хуем повертел и уже отец, а нахуй Алисе такой отец, как он? — закусив губу, он отворачивается совсем и топит свой внутренний порыв в море той мысли, что он вообще-то разговаривает с родителями Антона. — Простите, если я, ну... — Примерно так я ему и сказал, — подбадривает Андрей, хотя никогда в этом не признается Антону: Антон неправ, но он все еще его сын. — И ничего больше? Нужно максимально осторожно и тонко выяснить, не заикается ли при Арсении Антон о суде и о желании забрать Алису (даже если это пьяный бред вкупе с идиотским порывом), и не отдалить этим Арсения. Его отцовские чувства могут обостриться, и Антона после этого даже к подъезду не пустят, посадив под ним Цербера, наученного вычислять именно его. Арсений сейчас, должно быть, взвинчен, и если Велесский этого не чувствует, то Андрей ощущает тревогу и беспокойство в запахе, потому все больше и больше старается не зацепить и не напугать. Поездок Антона достаточно. — Нет, наверное... Я сказал ему, что он конченый, — это Арсений так профессионально сокращает свой монолог до одного слова, — и он спросил, каково тогда мне было с ним спать. И я выгнал его вместе с веником, который он опять притащил. Может быть, я и позволил бы ему даже брать Алису к вам домой, проводить с ней время, если бы он последовательно и спокойно приезжал, дарил цветы, помогал мне ему снова доверять хотя бы как отцу дочери, но это... Когда я ему по положению не подходил, он не задавал себе подобного вопроса. — Ладно, хорошо, — складывая ладони в замок на колене, Велесский наклоняется вперед и задумчиво обводит взором кабинет, словно в какой-то из стен может найтись ответ. — Антон очень неправ, я согласен. И ты еще относительно спокойно отреагировал. Но надо решать, как дальше? Стоит тебе переехать куда-то, чтобы он не приезжал так больше? — Нет, я не буду никуда переезжать. — Ладно, — повторяется Велесский, покачивая ногой. — И что ты хочешь делать? — Я пока не придумал. Что-то сделаю, наверное... Я поэтому и приехал сюда, чтобы вы мне подсказали. — Я думал об этом, — поднимаясь с дивана, Андрей коротко касается колена и лежащих сверху ладоней Велесского, отходит к столу, опирается руками в попытке вспомнить что-то и обходит его, чтобы присесть и подобрать упавшие бумаги. — Хочешь, на пару недель вы съездите куда-то с Алисой? Ты знаешь Антона, поэтому... Он может за это время забыть про вас. У него так бывало со всякими секциями в детстве. Сходим на балет — хочет быть балеруном, посмотрим соревнование по фигурному катанию — фигуристом, услышит про футбол от одноклассников — надо срочно искать футбольную школу, пару раз нарисует что-то — «купите краски, мольберт, бумагу»... И так постоянно, пока он не занялся экзаменами и университетом, а потом работой. Дурно, конечно, сравнивать тебя и Алису с футболом, но все-таки Антона это характеризует как непостоянного. Мы тут план продумываем, а он завтра увидит кого-нибудь в очередном клубе и думать перестанет о вас. Это ужасно, безусловно, но я не могу поменять этого взрослого лба уже, к сожалению. Если бы я знал, что так получится, ушел бы от его матери еще раньше — это в нее. — Не знаю, это так неожиданно... Просто я думал... Андрей, поднявшись и оперевшись бедрами на стол, чтобы найти в бумагах нужные, перебивает его легко и без сожаления: — Что мы ему мозги на место поставим? — он приподнимает бровь, глядя на Арсения исподлобья, и тот сразу морщит губы и мотает головой скорее непонимающе, чем отрицательно. — Взрослый он уже, чтобы я его учил. Раньше надо было махать ремн... Согласен, это уже лишний комментарий, — одного неодобрительного взгляда Велесского достаточно для того, чтобы Андрей поправился. — Тогда я не знаю точно. — Думай. Не могу же я двадцатитрехлетнего пацана в квартире запирать или на цепи водить из дома на работу и обратно. Арсений, если тебе совсем омерзительно, что он после всего может вновь приехать, то... — он откладывает ненужную папку на стол, возвращается на диван и передает Арсению пару распечатанных совсем недавно бумаг: — Если хочешь уехать, выбирай место и время. Из списка, конечно. — А цены тут где?.. — Их там нет, просто выбирай, — похлопав Арсения по бедру, Андрей отвлекается на сообщение, пришедшее на мобильник, и быстро его смахивает, только разблокировав экран. — Хочешь побыть один — можешь взять с собой и маму, чтобы она могла быть с Алисой, а ты уделял время себе. Думай, в общем.

***

Только захотев выйти из такси и выставив одну ногу из машины, Антон замирает, округлившимися глазами оглядывает спины идущих Андрея, Велесского и... Арсения? Он тут же подбирает ногу, захлопывает дверь и сползает вниз по креслу, смотря в верхнее зеркало и ловя непонимающе-беспокойный взор водителя на себе. — Мы же можем постоять тут? — на пробу уточняет Антон, смотря уже за окно. — Я просто так не могу. — Я доплачу. — Тогда хоть весь день, — кивает мужчина, кликая что-то в мобильнике и больше не обращая внимания на Антона. Поерзав, Антон прищуривается — это точно Арсений? Из-за накрапывающего дождя и неудачного вида Антон не может разобрать, кто скрывается за капюшоном темно-зеленой толстовки, потому трет ладони между собой в нервном жесте и просит этого человека немного повернуться. Если там не Арсений, а сотрудник или какой-то общий знакомый, то можно выйти и поздороваться, а если Арсений... Если Арсений, то Антон хочет только провалиться под землю вместе с автомобилем, как в фильме-катастрофе. Так будет лучше. Пока машину будут доставать, Арсений уже уедет — и им не придется пересекаться сегодня. Но Антон, стараясь сползти еще ниже, не просит уехать или сдать назад к ближайшему повороту или парковке, только молчаливо пялится на них и собирает мелкие детали, как будто это заменяет ему воздух. Арсений (а он уже твердо решает, что это он, и только из вредности сопротивляется этой мысли) обнимает себя руками, стоя под козырьком у входа в высокое стеклянное здание компании с ярко горящими буквами названия, и периодически переводит взгляд с Андрея на Велесского и обратно. Андрей курит, отодвигая каждый раз ладонь с сигаретой подальше и изящно изгибая в запястье. Изредка вглядываясь в подъездную дорогу, Велесский держит ладони в карманах пиджака, отданного ему Андреем сразу после начала дождя и усиления ветра, и внимательно слушает Арсения, что-то говорящего им уже очень долго. От мысли, что они там стоят и решают его, Антонову, судьбу, Антону хочется выскочить из такси, состроить страшную рожицу и выпрыгнуть из-за угла, чтобы напугать и заставить оправдываться. Это что-то из разряда тех мыслей по типу «что будет, если я сейчас запрыгну на стол и начну орать петухом?» или «чисто теоретически, я могу выбежать на дорогу», и Антон не собирается воплощать эту идею в жизнь, но улыбается ей и резко съезжает еще ниже по креслу, стоит Велесскому махнуть рукой куда-то в сторону дороги и сделать шаг вперед. Как Антону видно из его убежища (а он почти бегемот, выглядывающий из озера одними глазами), Андрей его останавливает за плечо, тушит и выбрасывает сигарету в урну, что-то проверяет в мобильнике и только затем кивает, и все втроем отходят к дороге. Антон чувствует, как все его тело складывается втрое, как колени давят на кресло водителя и как тот сдвигается вперед рычагом, но не решается отвернуться или закрыть лицо. Ему жизненно необходимо понять, во-первых, Арсений это или нет, во-вторых, едут ли они куда-то втроем или нет. Антон ведь знает ответы на эти вопросы, но требует от себя выдержки — и смотрит, как Андрей обнимает Арсения за плечи перед посадкой в подъехавшее такси, как Велесский целует его в лоб, шуточно щелкает по носу и, обнимаемый за плечи Андреем, машет рукой, пока машина отъезжает. Они еще переговариваются о чем-то перед тем, как войти, и Андрей, как видится Антону, ему доказывая что-то, запахивает свой пиджак на нем и бегло прижимается своими губами к его. Оба курят еще по одной, и Андрей в процессе показывает ему что-то в своем мобильнике, вызывает смех и, хихикая и морща нос, обнажает белоснежные зубы. Антону даже через усилившийся дождь и заливающее окно видно, как Велесский в своей манере пихает его локтем в бок, как Андрей притягивает его за плечи и вновь целует подставленные губы. — Поехали. — Куда? — Обратно. Туда, откуда приехали. Кивнув, водитель возвращает мобильник на подставку, а Антон выпрямляется наконец и откидывает голову назад, больно стукаясь затылком и ойкая. Голова и без этого еще отдаленно ноет, еще и это. Впрочем, Антона волнует далеко не эта головная боль, которая всего лишь физическая.

***

Прислушиваясь, Антон заступает носками на пятки кроссовок, разувается без рук за несколько мгновений, оставляет, вопреки правилам, ключ вместе со связкой в замочной скважине, улыбается только уголками губ вышедшей Дарье Ивановне, ведет плечами от того, как она его осматривает и цедит из него жизненные силы взором, осуждающим вчерашнее. Ему не остается ничего, кроме как проскользнуть под ее взглядом к двери в комнату Паши, постучаться двумя короткими движениями и заглянуть внутрь только головой. Отвлекшийся от рисования и доставший из уха один шнурок наушника Паша оборачивается к нему и расплывается в улыбке, сверкая по-детски умными глазами. У него на лице отражается то самое детство — у людей разных поколений оно разное, но Антон, смотря на Пашу, вспоминает свое. С передачей «Это мой ребенок», в которую очень хотелось ему попасть, с «Большими гонками», с тетрисами (Антон любил свой, вишневого цвета, до безумия), мультиками на дисках, из которых один забирался каждый вечер с полки, с первым смартфоном, на котором можно было играть в красочные, но подвисающие игры и который пугал одной лишь кнопкой «Интернет», с жвачками-сигаретами, которые, не снимая фантика, нужно было перед жеванием подержать в зубах для понтов, со значками на одежду с известными героями, с яркими йо-йо, с шокерами в виде жевательных резинок и с резиновыми пауками, крысами и тараканами на подвязках — как же весело было бросать их внезапно, чтобы друзья пугались или бабушка называла дурачком с ласково-строгой улыбкой. — Пойдем, это, — Антон, погруженный в воспоминания, трет шею и кивает в сторону гостиной. — Я тебе обещал что-то в игре пройти, пойдем? Поиграем на двоих, я нам всяких вкусностей взял, — он всовывает за дверь и руку с пакетом, сквозь который виднеются яркие, взывающие к покупке упаковки. — Пойдешь? — Пойду, — обрадовавшись, Паша выдергивает второй наушник, бросает их вместе с небольшим телефоном на столе, оставляет рисунок незаконченным и уже через мгновение стоит перед Антоном. — Там, короче, надо уровень... Он такой сложный, даже папы не смогли пройти, а ты точно сможешь, пойдем. Там надо очень по-умному и по-быстрому. Я даже другую игру начал, потому что эту закончить не могу. — Я попробую пройти, — обещает Антон, довольный его словами, любящий его за каждое простое, но понятное признание, чувствующий, как в носу неприятно щиплет от своего же промедления. Сейчас впервые Антону плохорошо — именно так. Ему стыдно, что этот ребенок, наивно верящий в его всесильность, по крайней мере, в отношении игр, и ждущий его для прохождения уровня из раза в раз, не умеет обижаться. Детям это свойственно, но, видимо, не Паше, который легко забывает про его отказы и тянет за руку в гостиную, заглядывая в пакет и одобрительно мыча. Но при этом от мысли, что сейчас Антон окунется в чужое детство и украсит его, что-то приятно нагревается в груди, будто там не сердце, а чайник. — Включай давай, — подталкивает его за плечи Антон, оставляя пакет и выходя за стаканами для газировки. На кухне Дарья Ивановна, пьющая чай, обращает к нему обыкновенный, ожидаемый взгляд, и Антон, доставая из верхнего навесного ящика два стакана из зеленого стекла, посматривает на нее в ответ и тушуется. Неловко, что его вот так вот мотает: то пьяный в стельку, то с Пашей играть собирается. Взрослый ребенок, недавно узнавший о том, что у него самого есть ребенок. Это какой-то дурацкий сюжет мелодрамы, в которой снимаются самые заезженные и невостребованные актеры и актрисы, и Антон в нем — главный герой, обманутый всеми подряд и ждущий при этом до сих пор добра. Хорошо хоть не провинциалка-простушка, которая случайным образом беременеет от миллионера и скрывается в своей деревне, куда потом этот миллионер приезжает на шикарной черной машине с кольцом и цветами. — Вы можете ехать домой, я останусь до ночи здесь, — на пробу сообщает Антон, опираясь бедрами на столешницу. — Точно? И как будто в этом ее слове-вопросе огромный намек на то, что он сорвется, напьется опять или уйдет, психанув. Антону обидно, он имеет право на это чувство, впрочем, и Дарья Ивановна может его подозревать в этом: все-таки ей доверяют ребенка, а она оставит его Антону, который способен упиться и уехать. Паша, конечно, остается дома один и даже радуется тому, что можно слушать музыку без наушников и рисовать на кухне или кабинете Андрея, но сейчас это лишнее. — Да, — кивает. — Позвоните папе, если он разрешит, то езжайте. Сам он не хочет ему набирать, потому что со встречи, о которой тот и не знает, проходит слишком мало времени — и в душе еще не все лежит на своих почетных пыльных местах. — Хорошо, я позвоню, — она тут же берется за мобильник, лежащий перед ней на столе. — Может, мне все-таки стоит остаться? Не кажется? — Нет. Можете ехать, если папы не против, — Антон отталкивается бедрами от столешницы и уже в двери из кухни добавляет: — Мы поиграем с Пашей там... Я могу и погулять с ним сходить, зачем вам лишний раз? Мне надо, понимаете? Самому надо, я так хочу, я так решил. — Я позвоню и узнаю. Играйте, — она кивает, словно Антону жизненно необходимо ее разрешение, которое в действительности ничего не меняет и только сотрясает воздух. Уже в гостиной Антон садится прямо на пол, рядом с Пашей, достает из пакета бутылку с колой, с шипением открывает, чуть не проливая на ковер, и наливает в оба стакана под пристальным детским взглядом — и Андрей, и Антон любят лить прямо до краев, чтобы он мог предугадать, когда перельется. Но Антон справляется филигранно, открывает пачку-чашу чипсов, пододвигает ее Паше, легонько бросает ему в выставленные ладони пачку с мармеладными мишками и тянет руку к геймпадам, одергивая. — Какой мой? — Фиолетовый, — надрывая упаковку и доставая зеленого мишку, чтобы тут же сунуть в рот, кивает Паша и поднимает голову к экрану большого телевизора. — Или хочешь красный? — Без разницы. Ты хочешь красный? Паша кивает. — Тогда мой фиолетовый, — соглашается Антон, вспоминая платье на Алисе тогда, в клинике, и поджимая губы всего на мгновение. — Хочешь попозже погулять? Возьмем мяч, сходим на поле то новое, хочешь? — Давай! — подсаживаясь ближе и прижимаясь к бедру Антона коленкой, расцветает Паша и забрасывает в рот еще одного мишку. — Научишь меня мяч набивать на ноге? — Чеканить? — после положительного мычания Антон кивает. — Научу. Меня папа учил. У меня тоже сначала не получалось, надо просто приловчиться. Давай, открывай, что там такое трудное и страшное надо пройти, что даже папы не смогли, я специалист по играм!

***

Звонок в квартиру через домофон на подъездной двери ничего не дает, и Андрей тянется к карману на кожаной сумке, чтобы достать ключи. Он-то почему-то до этого момента уверен, что после дождя ни Антон, ни Паша не захотят выходить из теплой квартиры, но ошибается — и дома сейчас никого. Закрывший машину и забравший с заднего сиденья пакеты с едой из ресторана Велесский подходит к нему и кивает, устремив глаза на его уставшее лицо с сереющими глазами: — Не открывают? — Ушли, видимо, — он жмет плечами, открывая дверь магнитным ключом. — Позвони Антону, скажи, чтобы домой шли. Только он хочет пропустить Велесского вперед и забрать у него пакеты, откуда-то со стороны детской площадки раздается родной смех, а потом топот двух пар ног. И прямо в дверь врезается мяч, очевидно, отправленный с такой силой не Пашей. Но смеются оба, подбегая и растирая руки от пыли и грязи, которой достаточно после любой уличной игры. У Антона даже по лбу тянется черная полоса — взрослый человек, а к лицу прикасается грязными руками. — Мы вас караулили, — довольно замечает Паша, обнимая наклонившегося к нему Велесского. — Специально. Вы сильно испугались? — Очень, — смеется Андрей, отходит в сторону и придерживает рукой дверь. — Давайте заходите, футболисты. — А меня Антон научил чеканить мяч, — с вопросом в голосе делится Паша, боясь ошибиться в термине, и под ободряющим взором Антона улыбается еще шире. — Показать? Вздохнув, Андрей склоняет голову к плечу, опирается плечом на стену и кивает одновременно с Велесским, подталкивая мяч носком ботинка к Паше, который тут же подхватывает его и отходит подальше от двери, чтобы не ютиться на ступенях. Сначала у него не получается так, как получалось во время обучения, то есть, почти в совершенстве, но после пары попыток он собирается и отбивает мяч носком пять раз подряд, каждый раз стараясь не бить слишком сильно — судя по тому, что на кепке есть грязные разводы, по голове ему прилетало добрых пару раз. Руки у Андрея заняты пакетами и дверью, поэтому хлопают только Велесский и Антон, улыбающиеся Паше одобрительно и поддерживающе. Только Паша порывается добиться лучших результатов, намеревается продолжить свою игру уже здесь, у подъезда, и Велесский легко помогает ему отказаться от этой затеи: — Паш, ты пиццу и роллы не хочешь пойти есть? — Пиццу? — заинтересованно откликается Антон, купившийся на это быстрее ребенка, и без сомнения заглядывает в пакет, сдвигая с ручек пальцы Андрея и шипя на его шуточные попытки предотвратить это варварство. — Еще и разные куски, это я люблю. Чур моя... — он запускает ладонь в пакет, но Андрей, подперев бедром дверь, освободившейся рукой его останавливает и щелкает по носу. — А что мне, роллы есть, чтобы от аллергии прям тут и помереть? — Руки грязные. — И мы тебе там, — отвлекаясь на Антона, говорит Велесский, — взяли без риса. Те, которые тебе понравились тогда, как их?... — Я понял, — Антон уже старается заглянуть во второй пакет, но Андрей цокает с шуточным недовольством и кивком головы указывает ему внутрь подъезда. — Давайте быстрее, я уже голодный, блин, с этим футболом... Встали тут, а есть-то хочется, пойдемте! — Это мы встали? — Вы! Антон звучит уже из подъезда, и слышно, как на первый этаж спускается лифт. Начинает накрапывать дождь, и Паша послушно заканчивает — правда, еще пытается пару раз хотя бы повторить свой личный рекорд в шесть раз, поставленный еще на футбольном поле, но быстро сдается и забегает в подъезд перед Андреем, который наконец может отойти от двери, которую до этого удерживал. В лифте попытку изучить пакеты повторяет Паша, аккуратно заглядывая внутрь, но после того, как Андрей снимает с него кепку и треплет его свободной ладонью по волосам, приглаживая больше прежнего, он не продолжает и только рассказывает про то, чему Антон его учил во время прогулки. Это продолжается вплоть до того момента, когда они садятся за стол, вымыв руки и все достав из пакетов, и Велесский, вручая ему вилку с тарелкой, просит: — Все, малыш, попозже расскажешь еще. Ешь, — он целует его в лоб, оглаживает беглым касанием плечи и отходит к Андрею, остающемуся у столешницы. — Ты чего не садишься? Он аккуратно гладит его по локтю, прижимается мягкими губами к плечу и забирает из его рук другую пару тарелок, улыбаясь. — Вот думаю, — Андрей разворачивается к нему и машинально следит за тем, как Паша накладывает себе на тарелку роллы, приподнявшись на стуле и подложив одну ногу под себя, — если я налью нам белого вина, Антон тоже попросит или его действительно пробрал мой «метод» воспитания? — Не попросит, — входя и обтирая мокрые ладони о джинсы, смеется Антон и ставит в центр стола наполовину полную бутылку газировки, которую они с Пашей не выпивают за время игры в приставку. — Антон все, больше не будет. Честно. Только по праздникам. Мне больше не надо душа Шарко ледяного, спасибо, пап. Конечно же, он прикалывается и никакой обиды уже не ощущает: свою вину он понимает и принимает слишком быстро для человека, которому это так непривычно. Для достоверности Антон даже кивает им обоим, садится рядом с Пашей, так же, как и он, подложив ногу под себя, и тянется сразу за куском пиццы, от которого тут же откусывает половину, для шутки задрав голову и посматривая на Пашу, который обыкновенно реагирует на подобные вызовы и поддерживает их. Их хочет одернуть Велесский, но Андрей останавливает его, достает из навесного ящика два бокала и вручает ему — неудобно держать две тарелки и два бокала, но он как-то справляется и расставляет все по столу, по-быстрому хватая один ролл и возвращаясь к Андрею, открывающему им вино. — Ты сам, смотри, не спейся, — в шутку бросает Велесский, но забирает у него бутылку и относит к столу, чтобы разлить по бокалам. — Кто бы говорил! — У меня иммунитет, — отбивает он, сверкая глазами. — Фамилия не Шастун-то, мне не грозит алкоголизм. — А в паспорт свой давно заглядывал, не-Шастун? — садясь и отодвигая стул рядом для Велесского, вопреки тому, что они устраивают свою любимую шуточную словесную перепалку. — Двойная не считается. — А если я тоже двойную сделаю, то можно?.. — подключается Антон, уже смеющийся, и под двумя блестящими взглядами, вдруг отвлекшимися друг от друга и обращенными к нему, наливает газировки и себе, и Паше. — Ладно, не буду. А идея хорошая же. Велесский взмахом руки просит поднять бокалы и яркие, с цветным стеклом (теперь Антон и Паша берут голубые) стаканы, осматривает по очереди Андрея, Антона и Пашу, кладет первому на плечо свободную ладонь и улыбается, произнося: — Спасибо, что вы есть.