Прокол колеса Сансары

Осматривая свое лицо, выбеленное краской для грима, в зеркале и молча пытаясь уверить себя в том, что его попытки похожи на макияж клоуна, Антон ерзает на низком стуле посреди небольшой комнатки. В ней, кроме этого маленького стола со стулом, еще вешалки на колесах и бесконечное количество набитых пакетов. У прикрытой двери, из-за которой слышатся редкие разговоры проходящих мимо, на стене висят фотографии — таких же, как он сейчас, в гриме, парней и девушек с маленькими детьми. Даже грамота какая-то в рамочке рядом прибита на гвоздь. Что-то внутри непонимающе сжимается, когда Антон опускает глаза на светящийся экран телефона, где открыта фотография клоуна. Ему явно нельзя заниматься ни макияжем, ни какими-либо подобными процедурами — не его это. И как ему, еле-еле сумевшему выбелить лицо до мертвецкой бледности, рисовать себе круги у глаз и на щеках? А еще парик надевать, впрочем, с ним обещает помочь Вика. Ее он знает давно — она занимается благотворительностью, вместе со своими помощниками ездит по детским домам, приютам, хосписам с неизлечимо больными детьми, и они устраивают какие-никакие праздники для самых нуждающихся в смехе и внимании. Так-то Вика работает психологом, но все больше она погружается в эту деятельность и уделяет значительное количество времени детям, которым успевает еще и необходимые вещи собирать. Антон с ней года полтора не виделся, но вчера в социальной сети на ее странице — удивительно, что после разрыва они остались друг у друга в друзьях, — заметил пост, где Вика искала желающих съездить в детский дом с ней и раздать детям подарки, поиграв с ними и проведя конкурсы. Антон сразу соглашается — и теперь он здесь, красящий лицо и не знающий, как сделать нормальные круги на глазах, чтобы не остаться без зрения. — Ну что, ты готов? — Вика залетает в комнату, не глядит на него и сразу бросает на свободный стул ворох одежды и парики. — Антон! — А как глаза красить? — Чудо ты, — она смеется, садится на край стола и забирает у него краску и кисточки. — Закрывай глаза. Давай быстрее, мы не должны опаздывать. Антон послушно зажмуривается, облизывает губы, чувствуя привкус косметики, и морщит нос, но Вика без окриков и просьб продолжает молча рисовать ему щеки — теперь у него есть два огромных красных пятна на них, схожесть с клоуном приобретена, он больше не восставший труп. Не зная, куда деть руки, он кладет их на стол перед собой, но одной ладонью натыкается на ее аккуратное широкое колено и машинально гладит большим пальцем. Она никак не реагирует, только сдувает с его лба залаченную прядь, выпавшую из прически, и поднимается к глазам. Ему щекотно, но он стойко выдерживает все пять минут наведения «красоты», покорно ждет, пока Вика прочесывает ему волосы, снова покрывая лаком, как будто он не клоуном будет, а пойдет выступать вместе с гимнастками на ковер. Антону даже жалко свои прекрасные мягкие кудри, но подумать об этом он не успевает — Вика спрыгивает со стола, хватает его зеленый парик и нахлобучивает ему на голову, хихикая и начиная оправлять. Теперь он открывает глаза, морщась от света, и глядит на себя в зеркало, как на чужого. — Красавец, — подытоживает Вика, взмахивая ладонью. — Вставай, я хочу посмотреть весь образ. Отодвинув стул с характерным скрипом, Антон отряхивает бедра, не зная куда деть руки, и выпрямляется. На нем большие красные ботинки с чрезмерно огромными носами, желтые в красные и зеленые пятнышки шаровары, широкая синяя кофта с бубенчиком у шеи, а теперь еще и зеленый парик, делающий его голову в два раза больше. А на лице и вовсе катастрофа — красные пятна на щеках, глаза обведены, но нос белый. — А нос? — Сам нарисуй, мне тоже надо, — Вика тут же усаживается на его стул, собирает светло-рыжие волосы в тугой пучок, приглаживает ладонью и осматривает себя в зеркале. — Ты до скольки свободен? — Хоть до утра. Усмехнувшись, она поднимается со стула, хватает свою одежду со стула и оборачивается к Антону, приподнимая бровь: — Выйти не хочешь? Он неоднозначно машет головой, но остается, и Вика спокойно зашторивает маленькое окно на противоположной стене, становится к Антону спиной и стягивает светлую футболку, оставаясь в одном бюстгальтере. Антон отворачивается к зеркалу, начиная красить красным цветом нос, но косит на нее совсем осторожно и без каких-либо мыслей. Просто красивая девушка, которая ему доверяет, переодевается — им прыгать клоунами с детьми через десять минут, и он это понимает. В конце концов, он видел ее и в более обнаженных состояниях, поэтому ничего нового не может усмотреть. — Чем ты занимаешься? — она очень вовремя начинает разговор, потому что Антон почти мажет кончиком кисти по подбородку, отвлекшись на нее. — Все тем же? — Ага, — как только она натягивает свою фиолетовую рубашку и расстегивает джинсы резким движением, Антон отворачивается наверняка и сосредотачивается на своем наполовину красном носе. — Собаку завела? — Что? — Ты хотела собаку. — И куда я ее дену, пока здесь клоуном скачу? — с сожалением спрашивает Вика, сбрасывая кроссовки и за десяток секунд запрыгивая в уже привычные широченные желтые штаны, и теперь Антон спокойнее глядит на нее через отражение. — Я уезжаю в семь, приезжаю в девять. Собаку с таким распорядком дня не берут. А еще иногда в область катаюсь, куда отказываются другие ездить. Не буду же я заводить друга, зная, что стану спихивать его на друзей и родителей. Я в приюты езжу, когда совсем с ума схожу из-за желания завести себе щеночка. Не хочешь со мной как-нибудь сгонять? — Хорошо, — соглашается без раздумий Антон, аккуратно кладет кисть на салфетку и начинает расхаживаться по комнате, чтобы привыкнуть к ботинкам, но получается сделать два шага вперед и два назад, сильно это не помогает. — И как тебя твой любимый человек терпит с этим распорядком? — Кто? Впрочем, Антон этого и ждет — ему вовсе не интересно, как ее выносят друзья или семья, ему хочется узнать, есть ли у нее кто-то сейчас. Это привычка. Любая приятная девушка, женщина или любой привлекательный омега, бета вызывает стремление узнать о ее, его статусе, чтобы иметь в виду. Антону не хочется с ней переспать или завести отношения, просто ему надо знать, одна она или нет. Просто надо — и все. — Шастун, — она разворачивается, поправляя воротник, и ловит его при очередном шаге за плечо, — ты не увлекайся. Я одна, но... — Я понял, — мычит Антон, ловя взгляд ее карих глаз. — Я и не намекал. — Ты сообщи, если намекать соберешься, — бросает Вика, уже отойдя от него и усаживаясь на стул, чтобы накраситься. — Я одна. В мое расписание «детский дом — больница — доставка вещей — детский дом — бесплатные кухни для нищих и бездомных» не вписывается никто. Да я и не стремлюсь особенно кого-то туда вписать. Пока что мне достаточно моей занятости, я не чувствую себя одинокой. И да, если намекать будешь сильно, я, может, и соглашусь. Только без всяких там кино-кафе-букетики, у меня нет на это времени. — Просто переспать предлагаешь? — Антон, ты же сам понимаешь, — она говорит, не отвлекаясь от грима, и все получается у нее так быстро и ловко, словно она всю жизнь готовилась к этому моменту, — что ты молодой, красивый, холостой альфа, я тоже молодая, красивая и свободная. Тем более, мы с тобой давно друг друга знаем. И я тебя хорошо помню, тебе не нужны эти домашние посиделки, совместные утра и вечера, семейность. Просто приятное времяпрепровождение. — Мой адрес не менялся, — почему-то выдает Антон с пониманием того, что она может приехать к нему, но без желания этого: просто автоматически, признавая за собой желание к красивой девушке, но не давая ей слишком жирного намека, хотя дальше только «Давай потрахаемся?». — Мало ли ты захочешь.... наведаться. — Напишу, — она кивает, и Антон вдруг замечает, что она уже заканчивает с носом, мило его сморщив, чтобы прокрасить округлый кончик. — Все, погнали, подарки уже в зале. Поднявшись, она на ходу вскакивает в ботинки, затягивает на них ремешки, подпрыгивает для проверки ощущений, трет ладони и хлопает Антона по плечу, чтобы увлечь за собой из комнаты и потом вперед по коридору. Им встречается несколько женщин в возрасте, которые смеются от их вида и благодарят за приезд, мужчина в синем костюме уборщика и, судя по всему, одна из воспитательниц. Она напоминает про правила, осматривая Антона, и просит не особенно увлекаться сближением с детьми. Это понятное дело, конечно. Вика с ней о чем-то бегло перешептывается, тянет Антона за локоть вдоль стен с нарисованными кошечками, собачками и птичками, заглядывает в одну приоткрытую дверь и улыбается, кивая ему. — Все, выключи голову, — просит она и в следующую секунду дергает на себя дверь за ручку, влетая внутрь и под детский смех начиная что-то быстро тараторить про гостей, конкурсы и подарки. Антону легко повторить за ней, но она-то сразу бросается в игру, весело подпрыгивает на месте, пока он рассматривает светлые детские лица, радость на которых кажется такой неживой и неправдивой, что хочется плакать. Какие-то ребята постарше не выглядит заинтересованными, смотрят скорее ради занятия времени, и их голоса не сливаются в единый детский вопль счастья от вида таких разукрашенных клоунов, которых они только в книжках и видят. У маленьких детишек в глазах именно неописуемая радость, они даже тянутся к Вике, когда она хватает пару кубиков с пола и начинает ими умело жонглировать, ходя перед ребятами. Он чувствует, что проваливается, что теряется, что не может найти ни слова, но Вика шутливо бросает ему один из кубиков, он ловит его машинально и растягивает губы в самой широкой улыбке, какую только может устроить для игр. Выдохнув, на мгновение закрыв глаза, Антон включается по-новому, как лампочка, зажигается другим светом и бросает Вике обратно кубик, хлопая в ладоши и нетерпеливо подпрыгивая на месте: — Кто хочет выиграть сюрприз? Кто любит конкурсы?

***

Как только локтя касается чужая теплая ладонь, Антон поворачивается и выдыхает — собравшаяся Вика выходит из хорошо выкрашенного здания и тянется к карману толстовки, капюшон которой скрывает ее стянутые в хвост волосы. Она достает электронную сигарету, затягивается, выпуская сладкий вишнёвый дым, облизывает губы и кивает в сторону припаркованной машины Антона: — Ты домой? — Могу подвезти тебя, — предлагает Антон и выбрасывает сигарету в ближайшую урну с таким видом, будто все эти годы пропагандировал здоровый образ жизни, а теперь вдруг попробовал покурить. — Хочешь? — Шаст, ты думаешь, я хочу ехать на метро с пакетами, а не на удобном мягком кресле огромной тачки? — Вика смеется, пихая его в бок и поднимает с асфальта оставленные пакеты с одеждой, париками и косметикой в паре небольших сумочек. — Конечно, я соглашусь ехать с тобой. Спасибо. Пожав плечами, Антон забирает у нее пакеты, открывает автомобиль и забрасывает их на задние сиденья, затем, когда Вика уже опускается на пассажирское, он закуривает снова и бессмысленно листает ленту в социальных сетях, словно что-то новое может найти. Вика не просит его подождать ее, но он послушно стоит под дверьми и за эти пятнадцать минут успевает перехотеть ехать домой, в свою пустую холодную квартиру. Впрочем, ему и не нужно — еще вчера вечером Андрей и Велесский уезжают за город из-за гона, оставляя няню с Пашей и требуя от Антона хотя бы ночевок у них в квартире, чтобы Дарья Ивановна могла уезжать к ночи. Антону только лучше: с Пашей никогда нет особенных проблем, это золотой ребенок, которого растят во вседозволенности, отчего он и не творит беспредела, не капризничает, как многие в его возрасте, и с удовольствием относится ко всяким кружкам и группам по подготовке к первому классу. Антон плохо помнит себя в его возрасте, но в его голове, где-то на дальних полках, есть вырванные из контекста ситуации, когда он отказывался учиться и просил его забрать из школы совсем. И сравнивать его с Пашей, конечно же, можно, но с оговоркой, потому что Антон появился внезапно, без разговоров и решений, попал своим взрослением на частое отсутствие дома Андрея и психи Анны по этому поводу, что часто выливалось в ссоры с ним, маленьким, не понимающим и не желающим ничего, кроме нового диска с мультиком или машинки с открывающимися дверьми, а Паша, в отличие от него, был самым желанным ребенком на всей планете за всю ее историю, окутывался с ранних лет нежной любовью и никогда не чувствовал себя лишним, ограниченным в чем-то или потерянным. Как итог, на Антоне Андрей учился (отчасти потому, что его воспитание началось с пяти-шести Антоновых лет), а уже с Пашей, внеся поправки и осознав ошибки, полагался на опыт и знал, что делает. — Антох, ты че там встал? — Вика опускает окно со стороны водительского сиденья и подается к нему, едва не укладываясь. — Случилось что-то? — Нет, поехали, — еще не совсем вышедший из своих размышлений, но уже потерявший их основную нить, Антон садится в автомобиль и машинально кладет ладони на колени, растирая ими дырки на джинсах и кожу, выглядывающую из-под драной ткани. — У тебя все хорошо? Он кивает, в подставку опуская телефон с открытой картой и тем самым позволяя Вике ввести свой адрес. — Слушай, — пальцами с короткими ухоженными ногтями она указывает улицу и обращает более внимательный взгляд к Антону, — ты если напрягаешься, можешь всегда ко мне обратиться. — В каком смысле? У Антона на лице сразу после ее слов становится написано, что он первую мысль ловит именно о сексе, а не о чем-то ином, более высоком и приятном для разгрузки, и Вика смеется, возвращаясь взором к его мобильнику и добавляя к улице дом и подъезд: — Антон, если тебе нужен хороший психолог, я могу помочь. Ты очень загруженный какой-то. Когда были мы, ты по-другому себя вел. Очень по-другому, — он согласно молчит, берется за бутылку теплой воды и пьет ее, словно чай. — Что-то сильно изменилось? — Ага. — Если ты не хочешь идти к психологу из-за узнаваемости или еще чего-то такого, то можешь рассказать мне, если доверяешь. Надо выговариваться всегда, чтобы в себе дерьмо это не держать. Мне тебе, конечно, нечего рассказать про себя, но могу вспоминать какие-то рабочие сложные моменты... У меня их много. Можем поехать выпить куда-нибудь, поговорить, если тебе нужно. Это действительно важно для твоей, — Вика осторожно касается указательным пальцем его лба, — головы. — Спасибо, Вик, — Антон выдает вымученную улыбку, бросает взгляд на электронные часы и мотает головой. — Я напишу тебе, когда буду посвободнее, окей? И ты пиши, если срочно нужно запрячь кого-то на роль клоуна или ростовой куклы. У тебя-то большинство друзей такие же занятые, наверное, а я могу все на работе бросить и приехать, мне такое позволено, спасибо папе. — Оо-о, считай, что я уже тебе пишу, — она подмигивает ему, отодвигает свое кресло немного назад и откидывает голову на спинку, вытягивая ноги. — Мне часто нужны помощники. Если есть желающие, можешь направить ко мне. Людям обычно легче после того, как они посмотрят на страдающих больше них. По крайней мере, я замечаю такую тенденцию... — Мне и самому как-то проще, но все равно голова пухнет, — признается Антон, чувствуя свою чрезмерную откровенность и не стремясь сейчас выкладывать Вике все про Арсения, Алису, родителей и свои идущие в прошлые загоны. — Если хочешь, можешь разуться. Курить тоже можешь. — Буду считать, что меня подвозит не экс-бойфренд, а граф в своей роскошной карете, — не получив никакого ответа и посчитав, что тишина их искренность только добивает, добавляет уже тише и с намерением успокоить и сблизиться: — Ты только не думай, что я из вежливости тебе все сказала. Можешь написать мне, мы договоримся о встрече, выговоримся друг другу, выпьем... Это помогает. — Хорошо, я напишу. И Антон, и Вика отлично осознают, что он ей никогда не напишет за успокоением и изливанием души, что она не посмеет настоять на этом, что им не получится сблизиться хотя бы отчасти, что их встреча сегодня — помощь и ничего больше. Увидевшись, побыв с одинокими и еще более побитыми жизнью детьми, Антон многое через себя пропускает и намеревается обдумывать очередную порцию мыслей ночью, а Вика просто выполняет свою работу с самоотдачей и привычной легкостью, потому теперь так просто разувается, разминает пальцы мерными движениями и даже глаза прикрывает, преисполненная доверием.

***

Ночью, когда положено спать, спать и еще раз спать, Антон не может оторваться от мобильника — и не потому, что ему нравится листать мемы или смотреть короткие видео, некоторые скачивая, а потому, что иначе он утопает в мыслях и боится просто не выплыть из них. После поездки к детям, лучше его знающим, что такое одиночество, все на пару часов кажется прекрасным и хорошим, раз он не страдает как они, но после — накрывает с головой. Антону тяжело улыбаться Дарье Ивановне, которую он благодарит за задержку (он-то все же, довезя Вику, общается с ней в автомобиле на всякие глупые темы, и они на прощание даже целуются в губы, только без подтекста и продолжения, просто у них чуть стерты границы дозволенного в отношении друг друга) и провожает до лифта, играть с Пашей в приставку — пока они одни, можно позволить себе такое ночное времяпрепровождение — и ложиться на диван в гостиной, осознавая тяжесть своего положения. Всегда лучше засыпать после чего-то трудного и напрягающего, потому что так мозг освобождается, затирает воспоминания и утром возвращается в новом, более приемлемом виде. А Антон, как ни старается, заснуть не может и думает обо всем разом: об Арсении, которого хочется почему-то вдруг обнять, об Алисе, той маленькой, невозмутимой и похожей на них обоих, о сказанном тогда в квартире, о работе, куда завтра утром собираться с кислой миной, и немного о Вике. О ней он думает как-то отстраненно, как о чем-то прекрасном, но чужом, как думают о прочитанной книге, не давшей ростков в размышлениях. Она есть, она оставляет приятные воспоминания и классно целуется даже спустя время — талант не пропьешь. Но на этом и все, Антону больше не о чем думать в ее отношении: она простая, как дважды два, и хорошая. Главное — понимающая. Она ничего не требует, не высказывает, только поддерживает и улыбается яркой улыбкой, хотя видно, что она уставшая и уже совсем никакая под ночь. Это легко, и Антону из-за этого проще вспоминать ее, а не Арсения, например. Но если Антон тщательно старается думать о работе, то настроение только ухудшается. Пока в городе и на связи нет ни Андрея, ни Велесского, к Антону ходят все, кому не лень подняться на лифте и постучаться, поэтому большинство вопросов ложится на его плечи. Нет, Андрей не передает ему никаких полномочий, права подписи, не обозначает его как главного или замещающего их, просто всем отлично известно, что Антон — его сын, потому все и идут к нему, как муравьи на каплю мороженого, упавшую на землю. И Антону приходится либо решать, либо оттягивать любые действия, либо тормозить процессы, отправляя Андрею короткие сообщения с вопросами. Логично, что ответов он не получает, — если можно отдохнуть, то надо отдыхать полностью, а не на половину или даже четверть. Иногда он все-таки, смилостивившись, отвечает, но только на самые серьезные и немедленные вопросы. Все остальное подождет их возвращения в Москву, и Антон, приезжая в «Hasnuts», ограничивает свои выходы из кабинета и даже обедает доставками, а не в ресторанах, чтобы лишний раз не попадаться сотрудникам с вопросами на глаза. Может, Арсений действительно прав каждым словом, брошенным тогда в его квартире? Что если Антон и правда только фальшивка, подделка, попытка быть добившимся успеха человеком? Если в Антоне есть слишком много чужого, взятого взаймы, но плохо прилаженного? Как будто Антон, стремящийся к идеалу, пытается приклеить алмаз на пластиковое кольцо от бутылки. И если Арсений в каждом своем слове прав, то Антону необходимо срочно все менять в своей жизни — очередной ночной порыв, разве что он не китайский язык хочет выучить, а жизнь всю перекроить и под иглу швейной машинки заново сунуть. А шить он не умеет, научиться негде, и он раз за разом будет сшивать в неправильных местах, допускать ошибки и слышать, что у него не получится исправить случившееся. Только вот как суметь сделать все так, чтобы не разочароваться совсем? Антону нравится быть похожим на Андрея, и он считает, что он справляется с задачей быть достойным сыном достойнейшего отца, и Арсений, тогда высказавший ему в лицо всю действительность без приукрашивания, заставляет задуматься — а может ли он претендовать хотя бы на его мизинец? Или Антон, получивший все так легко и просто, уже никогда не перестроится и, считая себя гением, будет являться лишь тенью по-настоящему гениального человека? А плохо ли, что Арсений с ним, фальшивкой, дурной копией, не хочет связываться и не позволяет этого и Алисе? А нужен ли он вообще Алисе? Да, сейчас она крошечная, улыбающаяся, но в меру понимающая для своих лет девочка, но потом-то она задумается, кто ее отец и что он из себя вообще представляет, и Антону не хочется быть в ее памяти лишь фотографией в мобильнике или рассказом Арсения. Но, с другой стороны, и Андрей, и Арсений правы — он принимает участие только в зачатии, а теперь желает носить на себе гордое слово «отец», гулять с уже подросшей Алисой и как достижение ставить ее, дав фамилию и отчество. Хотя Антон не чувствует, что поступает корыстно и ищет в крошке выгоду, он ощущает накатывающий ужас того, что они правы. И поездки его, получается, основываются не на приятном притяжении к омеге, родившем ему ребенка, и к дочери, а на старательном отмывании собственной репутации и собственным ростом: «Смотрите все, как я молод и как я хорош, и у меня есть дочь, я — такой же, как он, как тот, из-за которого вы все меня знаете и видите, я иду его же путем, наслаждайтесь мной». Только есть много нюансов. И по крайней мере в одном Антон уверен — лучше строить из себя семьянина, давать все необходимое нелюбимой жене и ребенку, изменяя, но не строя из себя идеального мужа и лучшего альфу, чем узнать о рождении дочери спустя столько лет, захотеть оказаться на всем готовом и лепить из себя самого честного, справедливого и прекрасного. Хуже правды только неправда — и Андрей, вравший только себе (Анна-то все понимала и наслаждалась жизнью без работы, с домработницами и нянями, злясь ради самого факта скандала) браком, попытками его сохранить, не исключая измен из повседневности, выглядит намного чище репутационно, чем Антон, лгавший себе, Арсению, всем вокруг и вдруг захотевший быть отцом уже подросшей девочки и мужем уже другого человека, изменившегося под влиянием Антоновых сверхэгоистичных поступков. И самый хороший вопрос — а нужен ли такой человек, как Антон, утонувший в непостоянности, сомнениях и страхах, Арсению, уже пережившему самый пик трудностей и нуждающемуся разве что в денежной помощи, которую он и так получает от Андрея и Велесского? Зачем Арсению, уже прошедшему беременность, роды, ночные подъемы, детские болезни и рыдания из-за не того цвета тарелки, теперь Антон? Чтобы снова дождаться смены погоды? Чтобы наслаждаться не подрастающей Алисой, а вечно сомневающимся внутри, но уверенным до небес снаружи Антоном, бросившим его три с половиной года назад из-за их разности и своего стремления к другой, новой и чуждой, как оказывается сейчас, жизни? Каждому нужно пройти через ошибки, чтобы создать лучшую версию себя, но Антон, кажется, целенаправленно раскладывает вокруг себя грабли, а потом бегает по ним, зажмурившись и каждый раз ойкая, когда в очередной раз по лбу больно бьет деревянным концом. И ему все страшнее — а ночью страхи разрастаются, нападают массой и пропитывают насквозь — думать о том, что все его нынешние попытки выправиться приведут к очередному разрыву и возвращению в родную гавань, где его встретят интрижки на месяц-другой, алкоголь и беспорядок в жизненных целях и голове. Арсения и Алису хочется ввести в жизнь, словно не существовало тех трех с половиной лет, но очевидно, что это невозможно даже при самом сильном старании. Антону нужно всего лишь... — Ты спишь? Шепот вырывает Антона из размышлений — он дергается на диване, поворачивает голову к двери, тупо пялится на темный маленький силуэт в паре метров и мотает головой: — Нет. Почему ты не в кровати? — Мне приснился кошмар, — признается Паша, ни на секунду не задумывающийся о том, что это как-то не по-мужски, о чем Антон в его возрасте, вероятнее всего, размышлял бы очень долго. — Папы разрешают приходить спать к ним, если мне снится что-то страшное, можно я посплю с тобой? Кивая едва заметно, Антон садится на диване, поджимает ноги, и Паша свободно забирается к спинке дивана, ложится на бок и тянет его за ладонь, чтобы не уходил. Антон медлит, почему-то считая, что бессонница передастся ему и что это предательство, особенно после кошмара, но все же устраивается на краю, натягивает Паше на ноги одеяло и гладит его спокойно по взъерошенной макушке. — Что тебе приснилось? — Помнишь, папа читал мне книжку про изумрудный город, там еще был Тотошка?.. — Да, помню. «Волшебник Изумрудного города». — Вот мне приснилось, что я гулял... Или не гулял... Я был на том поле футбольном, но один, и тот лев из книжки на меня кинулся, а я от него и так, и сяк, а он не уходит... И я его, как в мультиках, перекинул через забор, а потом появились какие-то ведьмы на метлах, собаки с длинными зубами, как у мамонтов, и я проснулся... — Все хорошо, — шепчет Антон Паше в волосы, целуя осторожно. — Нет здесь никаких львов, ведьм, собак. Засыпай, все. А если и придут, — конечно же, он шутит, — то я их всех прогоню, я же большой и взрослый, они меня испугаются. — Хорошо. Тебя они точно испугаются... Антон согласно угукает, гладит его по волосам, убирая их со лба, и в самом нежном порыве поправляет ему одеяло. Очень быстро Паша, пригревшись, ощутив тепло, любовь и нужную после кошмара защиту, засыпает, и Антон как-то легко проникается этим детским, спокойным и простым сном, заставляет себя закрыть глаза и думает о «Волшебнике Изумрудного города», стараясь вспомнить последовательность всех событий и продолжение — в Волшебную страну потом попадала сестра Элли — Энни. А была ли собака у Энни? Или она путешествовала одна? Или с кем-то? Она точно спасала Страшилу, Железного дровосека и льва, но одна ли? Может, у нее тоже была собачка? Это было бы логично, разве нет? Или у нее была лошадь? А как лошадь попадала в Волшебную страну? Тоже летала в домике-фургоне? А зачем? И почему не полетела Элли? В попытках вспомнить хотя бы сотую долю того, что он когда-то знал наизусть, Антон очень быстро засыпает. Наверное, бессонница тает перед детским сном, как тает все злое и черное перед добрым и белым, как тает война перед миром, как тает несвобода перед свободой...

***

— Я опять к Арсению поеду вечером. Оторвавшись от бургера в шелестящей обертке и подняв глаза на Антона, Егор непонимающе приподнимает бровь и этим требует объяснений. Эд, ожидавший чего-то подобного, осматривает задумчивое, спокойное лицо Антона и, как и Егор, ждет продолжения. Нельзя же просто вбросить подобное и замолчать, уткнувшись в свой острый ролл и кока-колу в бумажном стаканчике с роботом из какого-то фильма. — Зачем? — Егор все же не выдерживает. — Хочу поехать, — пожимая плечами, отвечает Антон с таким выражением лица, будто сказанное им — что-то само собой разумеющееся. — Алисе куплю что-нибудь. Что можно купить трехлетней малышке? Барби? Или что там они любят? — Не все девочки любят Барби и в целом кукол, — замечает Эд очень вовремя. — Может, она машинки любит, а ты ей привезешь куклу со шмотками и расческами. Это надо узнавать заранее, чтобы не расстраивать. — Откуда я могу узнать это, если до пап даже Бог не дозвонится, если захочет? Егор от смеха хрюкает, чуть не давясь бургером, который только-только надкусывает, и с извинением машет свободной рукой. Поджав губы, Антон встает из кресла, отталкивает его к стене, и оно шумно бьется, скрипнув, о нее — безразлично, раз он со вселенской скорбью на лице садится на диван рядом с Эдом и хлопает ресницами на блестящий чистотой стол, на котором разложен их недавно доставленный обед. — Номера Арсения у меня нет... И что привезти? — Игрушку мягкую, может быть? Панду какую-нибудь размером с человека? — Чтобы Арсений меня вместе с этой пандой нахуй вышвырнул опять? Куда я потащу ее, если меня нахуй пошлют? — сдерживая смех от представления себя и панды на передних сиденьях автомобиля, Антон умудряется немного позлиться на ситуацию и вдруг вспоминает: — Я привозил ей киндеры, яйца эти шоколадные... — Ты опять их повезешь? Это как-то... мелко? Ну, для тебя. — Нет, Булк, я че, на ебанутого похож? — Антон подскакивает и едва ли не прыжками достигает стола, хватает с него мобильник и что-то быстро печатает. — Я ей привезу игрушечную кошку, которая ходит, мявкает, короче, живет свою прекрасную кошачью жизнь. — Как яйца связаны с интерактивной кошкой? Эд уточняет только для того, чтобы Антона навести на правильную мысль, если тот все же где-то ошибается теперь, но Антон только мычит что-то нечленораздельное, кусая свой ролл, и листает что-то в телефоне. — Ей в киндере этом попался кот, и он ей прямо зашел... Значит, ходячий и мяукающий кот в тридцать раз больше ей точно понравится!

***

Оказывается, что Антону очень нравится после работы заезжать в магазины за игрушками, сладостями и цветами. Несмотря на стремление хоть как-то, пусть и криво-косо, получить возможность встречаться с Арсением и Алисой, он только оставляет пакеты у двери, стучится коротко и уезжает домой, не пересекаясь. Пока что именно этот вариант кажется ему оптимальным, если Арсений продолжает не хотеть его видеть. Антон в меру настойчив: если бы Арсений был недоволен этими знаками внимания, то они бы оставались на лестничной клетке. При этом Антон не просит номера телефона Арсения, не пытается с ним заговорить, не появляется слишком поздно, вынуждая на беседу, не караулит этажом ниже, заинтересованный в том, когда его подарки заберут, а просто уезжает домой, к теплу и Паше. Возможно, что Арсений поглядывает на него из окна, но это уже что-то из мелодрамы, и об этом думать не сильно хочется. Но один раз Антон-таки видит их. Он не старается высчитать время дневного сна Алисы, не наблюдает за ними, просто приезжает на пару часов раньше и застает их во дворе. Увлеченный Алисой и не отвлекающийся от ее детских дел в песочнице (а лепить куличи и с помощью формочек создавать котят и цветочки — это важно для маленького ребенка), Арсений его не замечает и все свое внимание уделяет ей, играющей, довольной и периодически что-то просящей. И Антон наблюдает за ними минут пятнадцать, ощущая себя максимально неправильно, но оторваться не может. Ему хочется выйти из машины, помочь Алисе с построением замка из песка посреди песочницы, улыбнуться Арсению, но так бывает только в глупых сериалах — людям надо разговаривать, а не делать вид, что все нормально, как прежде. И Антон, припарковавшись на всякий случай в соседнем дворе, забегает в их подъезд вместе с какой-то женщиной, поднимается пешком на их этаж и оставляет очередной букет (теперь уже из роз) и большую ярко-сиреневую коробку с кукольным домиком у двери. Ретируется он так же быстро, как появляется, но возвращается во двор на машине, становится у противоположного подъезда и, не открывая окон, курит, наблюдая за Арсением и Алисой. Сейчас он ловит себя на мысли, что Арсений в широкой фиолетовой толстовке, шортах до колена и белых кроссовках очень красивый, почти что желанный, и старательно ее от себя гонит — может ли он об этом теперь думать, если еще три с половиной года назад Арсений был не его поля ягодой. Сейчас ничего не изменилось, Арсений все еще не работает в каком-нибудь престижном заведении, не ездит по дорогим клубам, не носит пиджаки за тридцать тысяч и не обсуждает курс доллара к рублю, используя всевозможные термины. Арсений остается обычным. Значит, меняется Антон? Но что его меняет? Тот факт, что у него есть дочь, хоть и не записанная на него? Тогда это неправильно по отношению к Арсению, потому что он заслуживает любви к себе, а не чувства долга из-за ребенка. Но если Антон думает, что может видеться с Алисой, брать ее на выходные к себе, пока Арсений устраивает свою личную жизнь и заводит мужа, то его начинает потряхивать от неправильности. И где тогда та самая изменившаяся часть? Может, жизнь поменялась? Когда Алиса на своем маленьком зеленом самокатике проезжает по дорожке на детской площадке, Антон видит ее лучше всего и пытается схватить каждую деталь. И ее крошечные хвостики с розовыми резиночками, и кофту на молнии с рисунком какой-то девочки на скейте, и штанишки черного цвета, и голубенькие кроссовки с белыми застежками на липучках. Она смеется, видимо, зовя Арсения, и тот гладит ее по макушке, наклонившись и что-то сказав. Пока ее увлекает самокат, Арсений пинает носком камушки, звонит кому-то и покачивает в руке сумкой с собранными игрушками. Очень уж он ей доверяет, раз позволяет кататься на самокате самостоятельно, но и Алиса не выглядит как все те дети, способные за мячом побежать на дорогу. Что-то другое, умное есть в ее глазах, которые Антон так хочет увидеть, но не может. У нее глаза Арсения, и он не сомневается в этом совсем. Но время идет, Арсений договаривает по телефону, присаживается перед подъехавшей (если ее скорость можно, конечно, назвать ездой) Алисой, целует ее в нос и о чем-то спрашивает. Она тут же довольно кивает, соглашаясь на что-то, и Арсений, спокойный, улыбчивый, наклонившись и держась за руль ее самоката, довозит ее до их подъездной двери. Судя по всему, он даже не обращает внимания на огромный черный автомобиль, который отлично может узнать за одно мгновение, и Антон скрывается незамеченным настолько, что Арсению никак не узнать, сколько минут назад он оставляет подарки и видит ли их во время прогулки. Впрочем, Антону больше не нужен этот навык — он не желает больше скрываться.