Прокол колеса Сансары

Сбившийся со счету в своих делах «тайного санты» Антон в который раз приезжает под знакомый подъезд, поднимается по выученной лестнице (он даже может сказать, на каком этаже и по каким дням стоит велосипед, и посчитать в уме количество надписей «хуй» черными маркером), пару минут трется в пролете, потом все-таки останавливается у необходимой двери, ставит возле нее большую зеленую коробку с игрушечным домиком, фигурками и мебелью внутри, кладет сверху букет белых пионов, перевязанных светлой лентой, коротко стучит костяшкой и ладонью чешет свою отросшую щетину быстро и отрывисто, словно отрывая себя от этого занятия лишь из-за того, что оно ему по возрасту не свойственно. А после что? После — кряхтенье, когда встаешь со стула? Этого Антон уже не переживет. И только он, уже мечтая о вкусном ужине с родителями и Пашей у них дома и ожидая момента, когда можно будет рухнуть в кровать и заснуть (а его метания сходят на нет из-за этих поездок к Арсению), порывается пойти по лестнице вниз и закурить на ходу, как дверь распахивается, обдает его тусклым коридорным светом и открывает его удивленное, запутавшееся лицо Арсению. Арсению, стоящему в красивой фиолетовой пижаме из шорт, майки и халата и держащему руки на груди то ли из желания запахнуться, то ли из стремления выглядеть строгим. Получается только последнее — Антон чувствует себя нашкодившим котом, который полночи драл плакаты хозяйки со стен, а потом все-таки еле-еле увернулся от летящей подушки и скрылся под диваном, куда в его поисках уже заглядывают. Антону начинает казаться, что он в тупике. Не Арсений, который сам создает эту ситуацию, отперев дверь, и которому отходить можно лишь внутрь квартиры, а Антон, у которого в распоряжении и лифт, и лестница, и автомобиль во дворе. — Ты долго планируешь вот так вот ходить? — А что мне надо делать? — прочистив горло и выпрямив плечи, будто он стоит перед императором, а не Арсением в пижаме, Антон хочет сделать маленький шаг назад, сдать позиции, но удерживается. — Хотя бы не создавать моей, — как же режет слух Антона это местоимение, — дочери легенду о подъездном Деде Морозе. — А что, она так считает? Помявшись и кинув быстрый взгляд за спину, Арсений выскакивает в подъезд босой, становится подмерзающими пальцами на коврик и прикрывает дверь, на которую тут же расслабленно опирается спиной. И даже сейчас он уверен в своих путях отхода, стоя у закрытой двери и держа руки на груди, в отличие от Антона. — Да, она считает, что ей приносит подарки Дед Мороз из подъезда, представь себе, — фыркает Арсений и одаривает Антона спокойным взглядом человека, которому безразлично все, даже он сам. — Так что? — Я хочу дарить что-то своей дочери, вообще-то я не такой уж уеб... — Пока что это только моя дочь. И внучка твоих родителей, — настойчиво отрезает Арсений, надломившимися бровями портя все свое спокойствие и умиротворение. — Не в подарках дело. — А в чем? Антон не любит притворяться полным идиотом, хотя многие говорят, что ум — это вовремя притвориться тупым, но сейчас он именно это и делает, чтобы понять, чего Арсений хочет и хочет ли вообще. Напрямую он не готов спрашивать, но надо же как-то узнавать его снова: все-таки он растит и его дочь, это нужно учитывать по жизни. — А ты не понимаешь? — ладно, Арсений — человек еще более непростой. — Арс, я понимаю из твоих слов пока только то, что ты считаешь меня фальшивкой, неудавшейся копией папы, окей, твое право, — Антон тоже начинает сучить, оскаливаясь скорее привычно, чем агрессивно. — Но я, блять, не порчеведка Тамара с «Ю»-шки, я не могу поводить рукой и считать, че ты там думаешь. — Кто, блять? Честно, Арсений морщится ровно так же, как в знаменитом меме «Чего, блять?!», и смотрит на Антона совершенно непонимающе. Видимо, он в своем познании настолько преисполнился за последние три года, что все приколы вылетели из головы безвозвратно, а Антон, может, и наоборот — укатился назад и погряз во всем том, что называют молодежным. — Похуй, — он машет рукой. — Скажи, че в подарках-то не так, че надо делать, чтобы было так. — Да нахуй ей эти подарки?! — Арсений за мгновение вспыхивает, и Антон может поклясться, что в его глазах мелькает что-то знакомое, приятное и мягкое, несмотря на общий настрой. — Плохие?.. — Господи, какой ты еблан, — не обращая внимания на свои обнаженные светлые бедра и короткость шорт, Арсений садится на ступени возле двери, закрывает лицо ладонями, качает головой и что-то потерянно мычит, как будто проклиная его за все грехи. — Ебланом был, ебланом остался, — это уже понятней. Вновь потеревшись ладонью о щетину, Антон неловко садится рядом, поджимает ноги, чтобы не задевать коробку с игрушечным домиком для Алисы, и шмыгает носом не то от какой-то сиюминутной простуды, не то для разбавления тишины, ему не симпатичной совсем. Но Арсений не реагирует, только халат запахивает сильнее, дергая пояс, и Антон невесомо чувствует его запах, который в больнице ударил в нос ярко и резко. Запах его мешается с гелем для душа и шампунем, но Антон различает его, выделяет и как-то умудряется вдыхать только его, широко раскрывая ноздри. Ему кажется, что это — один из последних разов, когда он сможет так просто подышать знакомым, немного изменившимся запахом Арсения. Арсений не двигается, сводит колени, ложится на них высоким лбом и жмурится, оправляя волосы пальцами, точно сейчас его тревожит только внешний вид. И Антон не прерывает его, молча сидит рядом, как школьник, сбежавший с последнего урока в подъезд, чтобы выпить энергетика и посидеть на холодной ступени с друзьями-старшеклассниками. — Если ты хочешь быть подъездным Дедом Морозом, то будь, — выдавливает из себя Арсений, и Антон пораженно морщит губы, опираясь подбородком на свою ладонь и чувствуя колкость щетины. — Но не приходи и не пизди мне, что ты отец. — Как будто я могу делать что-то другое. — Вообще-то можешь, — Арсений цокает так громко, что звук отражается эхом от стен и повторяется несколько раз. — Что могу? — Ты что, совсем еблан? — Ты просто так уточняешь? — Да. — Может, и совсем еблан, — разговор даже на двоечку не тянет, откровенно говоря. — Что я могу делать, кроме этих подарков? — Если бы ты, — как Арсений грамотно перекладывает всю ответственность, решив, что теперь черед Антона терпеть всякий бред и страдать, — приехал и попросил с ней погулять или поиграть, я бы тебя пустил. Даже разрешил бы ее взять куда-нибудь на аттракционы на пару часов. Я же не зверь. — А я откуда это должен знать? — А язык тебе только для того, чтобы со... — Я понял, — обрывает Антон, краем глаза замечая, что Арсений греет ладонями свои колени. — Но я же не знал, что ты меня опять не попрешь к чертовой матери. Хорошо, ладно, тогда я смогу побыть с ней, например, послезавтра? Я освобожу день, мы можем сходить куда-нибудь в парк или куда там любят дети... — Я с вами, конечно же, не пойду. — Почему? — Антон выглядит котом из Шрэка, пока замирает, стянув пиджак с одной своей руки и застопорившись в удивлении. — Потому что ты идешь гулять с ребенком, а не со мной, — он порывается встать, но Антон торопливо ерзает на лестнице, чуть ли не срывает с себя пиджак и накрывает его колени им, мгновенно отворачиваясь и все свое внимание уделяя стенам. — Шастун, ей ты нужен, окей, пускай она растет в знании, что у нее есть отец и она ему нужна хотя бы после трех лет. Но я не собираюсь бежать на грабли, которые оставили мне во лбу вмятину до мозгов. С ебланом мне отношения не нужны. И кажется ведь по его интонации на последнем предложении, что это такая шутка, что надо посмеяться. Но Арсений не смеется, даже не выглядит как пошутившей человек, потому Антон пару раз кивает вдумчиво, закусывает губу до крови, зализывает ее наскоро и встает четким, уверенным движением, говоря: — Ладно. У меня номер не поменялся. Пиши, когда я смогу побыть с ней... с Алисой, ага, — звучит непривычно и очень страшно, и Антон убегает с этажа скорее из-за своего внутреннего страха перед неудачами и ошибками, чем из-за Арсения. Пиджак остается у Арсения, и тот, молча проводив его громкие шаги по этажам вниз и услышав хлопок подъездной двери, поднимается с непонимающим, сбитым с толку видом, держа пиджак в руках и как-то неловко перебирая на нем пальцы. Потом он приближается к запыленному и грязному окну, наблюдает за выезжающим со двора Антоном и, посчитав, что уличить его некому, накидывает пиджак себе на плечи. Не вдевая рук, не шаря по карманам. Арсений накидывает чужой, пахнущий дорогим парфюмом, запахом альфы и немного потом пиджак, бесшумно открывает дверь и исчезает за ней, мгновенно проворачивая ключ.

***

Вечер Антон проводит одинаково — ужинает с родителями и Пашей у них дома, бегло обсуждает рабочий день, рассказывает про Арсения (кажется, его очень серьезно взяли на контроль после слов о суде и желании забрать Алису себе), узнает всякие мелочи про Алису — любит ванильные молочные коктейли, картошку фри, которую Арсений старается ей не давать вовсе, если не уговорить, большие качели с веревочным сиденьем, на котором можно лежать, плюшевых котов, быть на руках и смотреть на всех с высоты, ей в жизни недоступной. Пару раз Антон отвлекается: ему пишет Вика, спрашивая о его возможности снова приехать и помочь ей с детьми, будучи клоуном. Но ему все рассказывают, и он каждое слово глотает с внимательностью и кивает вдумчиво, точно у него в голове есть человечек, все за ним записывающий. В свою квартиру, вечно пустующую и заполняющуюся пылью, он опять не возвращается: его дом не там.

***

Смотрясь в темный экран мобильника, Антон поправляет кудрявую челку, оправляет ворот огромной футболки кислотного цвета, тревожно поглядывает на наручные часы и сует телефон в карман шорт, выдыхая и наконец обозначая свой приход звонком в дверь. Арсений открывает так скоро, будто стоит под дверью и ждет его смелости, и Алиса приветливо машет ладошкой из-за его ноги и поправляет свои кудрявые темные волосы небрежным взмахом головы, потом убегает куда-то внутрь квартиры, и Антон непонимающе стоит перед порогом и в ожидании глядит на Арсения, хлопая ресницами. — Заходи, я заплету ее, и пойдете, — бросает Арсений, разворачиваясь, но Антон хватает его за локоть, воспользовавшись отсутствием Алисы. — Что? — Арс, давай с нами, пожалуйста, — он старается сделать настолько жалобный голос, насколько он умеет. — А вдруг она испугается без тебя или что-то случится? Ты же знаешь, что надо делать, ты папа, а я... — А ты не знаешь? Арсений смотрит с вынужденным вызовом — он не хочет этого делать, но делает автоматически, защищаясь и выставляя вперед щит, чтобы предупредить удар по прочной броне. — Нет. — Ты ж тоже отец, — хмурящийся, поддевающий, цепляющий за живое, Арсений плавно выворачивается из его хватки. — Или тут не отец? — Отец, — как болванчик, Антон кивает. — И в чем проблема? — Тебя-то учили этому, там, я не знаю, ты больше меня понимаешь все-таки... — Это где ты школы для родителей определенного ребенка видел? Я учился сам, что-то читал в интернете, что-то спрашивал у мамы, у твоих родителей. Деваться мне было некуда, понимаешь? Надень мою обувь, пройди мой путь, — Арсений, довольный собой и недоумевающим лицом Антона, уходит за Алисой и сразу начинает ее уговаривать заплести волосы перед прогулкой. Антон неприкаянно трется в коридоре с лицом человека, который в душе не ебет, какое должно быть следующее действие. У него это прямиком на лице написано — и он медленно садится на небольшой, коричневый пуф, протягивая ноги и рассматривая ярко-голубые кроссовки от очередного бренда. Ненарочно он подслушивает уговоры Арсения, капризы Алисы и откидывается головой на стену, закрывая глаза. Так Антон проводит примерно минут пятнадцать, потом встает и осматривает у зеркала собирающегося — неужели согласен пойти с ним куда-то? — Арсения, мельтешащую с куклой Алису, волосы которой заплетены в маленькие косички. Не выглядящий опасающимся Арсений расчесывает гребнем волосы и укладывает их под кепку, чтобы не лезли в лицо. На нем надет джинсовый комбинезон с шортами, а из-под него выглядывает белая футболка с длинными рукавами. Он смотрится уверенно, красиво, и Антон заглядывается, закусив губу и съехав ниже на пуфе. Почему-то теперь Антон не считает, что в его богатую деловую жизнь он не впишется. Выбирающая из двух кукол и мягкого серого кота, Алиса подходит к Антону с серьезным видом, насупливается, когда он продолжает смотреть только на Арсения, и дергает его за край шорт, привлекая внимание. Он сразу обращает на нее свой взгляд, приподнимает бровь с тихим, смущенным вопросом, словно перед ним не маленькая девочка, его дочь, а школьная учительница. — Какую взять? — она выставляет ручки вперед и предлагает Антону выбор. — Кота, — все помнящий, Антон пожимает плечами и забирает у нее плюшевого кота. — Как его зовут? — Балсик, — гордость из нее так и плещет, но Арсений ее все же поправляет, подтягивая себе джинсовые лямки и крепче их закрепляя на плечах: — Барсик. — Балсик, — Алиса кивает довольно и наблюдает за тем, как Антон крутит игрушку в руках и в конце концов сажает себе на колени. — Возьмем Балсика? — Возьмем, — Антон положительно кивает в дополнении ответа и гладит игрушку от головы до хвоста, впрочем, не отрывая взгляда от Арсения. — Ты положи куколок тогда, хорошо? Согласно помотав головой, она убегает в комнату, а Арсений, медленно развернувшись и сунув ладони в небольшие карманы, приближается к сидящему на пуфе Антону и становится перед ним, немного отклоняясь назад и смотря сверху вниз с вызовом. Ни один, ни другой не говорят ничего, но Антон осторожно касается его бедра и оправляет закатившийся край шорт аккуратным, осознающим всю недозволенность этого действием. Впрочем, Арсений не реагирует, лишь чуть краснеет, а Алиса все не возвращается в коридор и их не сбивает. — Надо коляску взять. Ее нужно собрать, чтобы в машине положить, — тихо замечает Арсений, вдруг поменявшийся, смущающийся и глядящий на Антона спокойным, умиротворенным взором. — А детское кресло ты?... — Я купил. — Хорошо. Я соберу коляску, — Арсений делает шаг в сторону, но Антон ловит его запястье и останавливает. — Покажи, я сам хочу. Арсений, не желающий противостоять и самостоятельно складывать коляску, кивает, опять выворачивается и уходит в сторону комнаты, откуда никак не вернется Алиса, судя по всему, заигравшаяся там с куклами. В обнимку с котом Антон скользит за ним, у коляски опускается на корточки и сразу получает инструкцию от Арсения, гладящего по макушке подскочившую Алису. Антон отдает ей кота, пробегается глазами по инструкции, упирается коленями в пол, находит два рычажка по обе стороны сидячей коляски ярко-фиолетового цвета, сначала просто дергает их на пробу, после встает, выпроваживает обоих из комнаты (не хочется опозориться) и опять уставляется в инструкцию. Пока он изучает десять похожих черно-белых картинок, Арсений успевает сходить в соседнюю комнату и возвращается с его пиджаком в руках, протягивая и говоря тихо, чтобы не отвлекать: — Ты забыл тогда. Поднявшись, Антон отмахивается — заберет потом, и Арсений слишком послушно прижимает пиджак к груди, как будто думая о чем-то далеком, ненастоящем, пока Антон давит на ножной рычаг и поднимает рычажки, складывая пустую коляску (он как будто очень готовился к этой прогулке). Потом он вывозит коляску на задних колесах в коридор, улыбается Алисе с котом и осматривает себя в зеркале, как-то слабо улыбаясь. Другая, непривычная жизнь. Необычно.

***

В машине Арсений едет сзади с Алисой в детском кресле, но то и дело склоняется вперед, чтобы переключить музыку, доверенную ему Антоном, или что-то спросить (для этого вроде и не надо тянуться, достаточно просто сказать умеренным голосом, но Арсений, видимо, думает иначе). Особо они не говорят ни во время поездки, ни во время игр с Алисой на огромной детской площадке, где карусель, по ощущениям, больше, чем вообще детей в округе. Зато Арсений не вмешивается — Антон сам скатывает Алису за ручку с горки, раскачивает совсем аккуратно в детских качелях (с них вообще невозможно упасть, но он осторожничает), сажает на соседнюю свободную кота и тоже качает, улыбаясь тому, как смеется Алиса. Потом она хочет повисеть на турниках, и Антон долго держит ее, даря ощущение силы и высоты, а после по ее просьбам подтягивается десять раз, согнув ноги в коленях и заложив ступни одну за одну. Она то и дело плюхается в горячий песок, смеется с того, как Антон вздыхает и поднимает ее на ноги, а Арсений хихикает в ладонь и делает спокойное лицо каждый раз, как на него любопытно посматривает Антон, слыша эти смешки за спиной. Затем Алиса просит сладкую вату, которую видит у какого-то мальчика за пределами площадки, и Антон послушно уходит с ней к киоску. Арсений следит за ними с лавочки, но, кажется, доверяет. Алисе хочется кружиться на карусели, и она, не съев и половины маленькой порции ваты, усаживается на нее, и Антон, уже уставший от ее активностей и шалостей, раскачивает ее совсем осторожно — когда-то в детстве его так сильно раскачала на подобной карусели мать, что его вырвало прямо на детской площадке — и придерживает ее за спину каждый раз, когда карусель делает круг. Арсений забирает у него вату, подойдя, и, вернувшись на свою лавочку, ест ее сам: Алисе она больше не нужна. И все по кругу — горки, качели, карусели, турники, лазалки из веревок, домики, туннели, детские паровозы, обреченные вечность стоять среди песка и принимать детей. Антон становится никаким уже через час, Арсений же потягивает холодный кофе из высокого стакана (спасибо Антону, который приносит ему его после первого же вопроса о том, не хочет ли он сам чего-то выпить), наблюдает за ними из-под солнцезащитных очков и улыбается тому, как Антон покорно выполняет все ее детские капризы и сдувает с нее пылинки. Очевидно, что в чем-то Антон меняется, но не очередная ли это попытка что-то исправить, которая кончится вместе с желанием вот так вот скакать вместе с Алисой по детской площадке?

***

Еще через полчаса Антона можно соскребывать с песка, так он уматывается с неугомонной (дети должны быть такими в три года?) Алисой и ее «покатай-подними-покачай-подержи-подай». У него даже челка ко лбу неприятно липнет, и он часто-часто ее смахивает, пока не просит у Арсения резинку и не завязывает, по мнению Алисы, веселым хвостиком. Благо Арсений как-то умудряется ее успокоить и склонить к желанию пообедать в ресторане. Но по пути до автомобиля она просит Антона выиграть ей какого-то мягкого китенка в тире, и он, вспоминая все, чему его учил в таких ларьках Андрей, с третьей попытки добивается этого набитого до отказа ватой голубого кита с выпученными глазами и белым пузом. Алиса гордо несет его в руках до автомобиля, а уже внутри быстро впадает в дрему. — Куда ты планируешь ехать? — интересуется Арсений, не поворачиваясь к Антону и спокойно осматривая мелькающие за окном здания. — Не волнуйся, я все запланировал, — Антон отмазывается, тянет руку к кнопке включения кондиционера и останавливается, когда Арсений наконец обращает к нему взор и через зеркало мотает головой: — Она заболеет. Нельзя. — Ладно. Антон неловко оглядывает торпеду машины, как будто она ему вообще не принадлежит, понижает голос до шепота и спрашивает, ловя ответный взгляд через то же зеркало: — А окно? — Чуть-чуть. Кивнув, Антон немного опускает стекло, еще раз зыркает на Арсения — тот спокоен и фотографирует спящую Алису, поэтому никаких претензий ждать не надо. У Антона на лице написано, что он уже не хочет ничего, что лучше дома одному, чем в жару на улице с Алисой, но он выдыхает, успокаивает себя и отъезжает от парка. Ему очень нужно покурить, но и это нельзя. Все нельзя, все неудобно, все ново, и Антон желает только одного — вернуться в свою пустую квартиру с кондиционером, залезть там на диван и курить столько, сколько влезет. После такого дня он еще и вина себе может позволить, но не позволит, конечно же: обещания надо учиться держать. К тому же, после этого родительского дня ему надо ехать к Вике и прыгать клоуном перед одинокими больными детишками в какую-то больницу, а ночью, видимо, упасть на пол в коридоре своей квартиры и отрубиться за мгновение.

***

В ресторане Алиса послушно осматривает красивых официанток и официантов, им улыбается, увлеченная мельтешащими людьми в светлых рубашках, сидя в своем высоком детском стуле. У нее на лице разом все детство, кажется, будто всю радость собрали с мира и отдали ей одной. Ей весело, хорошо и нравится то редкое внимание, которое оказывают улыбающиеся сотрудники, маша ей ручкой, пока начальство не видит, или улыбаясь коротко, но искренне. Алиса ведет себя как шелковый ребенок, если не считать того, какой выжатый Антон после детской площадки. Периодически Арсений обращается к ней взглядом, касается ладонью ее маленькой ручки, что-то ей говорит веселым шепотом, и Антон на него, снявшего кепку, поправившего волосы перед зеркалом, заглядывается совсем — даже официанта не удостаивает приветствием и кивком, в отличие от Арсения. Конечно же, увидев перед собой кожаную книгу, он тут же бросает несказанное вдогонку, но Арсений старается скрыть мелькнувшую на своем лице мысль: «Зажрался настолько, что и официантам сказать доброго слова не может?». — Что ты будешь? — Не знаю, — Арсений пожимает плечами, открывая сразу детскую часть меню (он здесь был?). — Алиса любит картошку фри, так уж и быть, сегодня я не буду говорить о том, что это вредно ей. Чай ягодный вкусный, ей нравится, и коктейль молочный. Они такие, знаешь, необычные, сверху укладывают даже половинку клубнички. — Хорошо, — согласный на все, Антон понимает, что в один из его любимых ресторанов Андрей и Велесский ходят иногда с Арсением, раз тот так хорошо знает меню и то, что Алисе нравится здесь, но боится спугнуть ту приятную открытость Арсения, сейчас обнаруженную и осветившую день теплым нежным светом. — А ты? — Я не голо... — Арсений, пожалуйста. Если ты отказываешься, потому что тут я с тобой сижу, то... — Только счет пополам, — перебивает Арсений, кивая и для вида листая меню. — Я буду... — Ты шутишь?.. Я захотел провести время с до... — он осекается, стыдливо смотря на Арсения и Алису по очереди. — Я вас позвал, я заплачу. Ты мне еще за бензин попробуй деньги всунуть. Впервые Арсений смеется так расслабленно, качает головой и, закрыв меню, кладет одну ладонь на него сверху. Вид у него довольный, интригующий, и Антону хочется вскочить и вопить от непонимания. — Уговорил, — не так уж сильно Арсений и против, видимо. — Тогда... М, я буду крем-суп грибной и тартар. — Тартар? — Ага, из говядины, — уже отвлекшись на Алису, кивает Арсений и целует ее нежно в нос. Их разговор строится по схеме игры в мяч — подал, отбил, подал, отбил. И сейчас Арсений не подает, просто отбирает этот «мячик», оставляет у себя и весело крутит им в разные стороны, дразня, пока Антон виснет — сколько всего он пропускает... И при этом заказ добивает его вконец — единственный, кто в его окружении любит тартар, — это Андрей, и это предпочтение переходит Арсению, который еще года три назад говорил, что даже пробовать это не собирается. Все так сильно сходится в голове Антона, что он хочет ее сжать и лопнуть, чтобы никаких решений (чаще всего тупых) она не принимала. Автоматически он заказывает, перекручивая заказ Арсения под себя как-то слишком очевидно и беря себе крем-суп с креветками, правда, до тартара дело не доходит, и он уже под конец добавляет ростбиф для себя. — Спасибо, — кивает он официанту, улыбающемуся его хвостику и знающему его как постоянного клиента, затем поднимается быстро с дивана и говорит уже Арсению, делая характерный жест руки у лица. — Я покурить. Антон вылетает из ресторана, вдыхает московский уличный воздух, трет лицо ладонями, чувствуя неприятное тепло колец, хочет почему-то позвонить Андрею, но сдерживается и курит, стоя почти у входа и не убирая из руки пачку от непонимания, сколько ему надо сигарет, чтобы прийти в себя и голову прочистить. Его нет уже минут десять, пора возвращаться к Арсению и Алисе, делать вид, что его не переебывало там, на улице, и он тянет на себя чистейшую стеклянную дверь, получая прохладой заведения в лицо. И только он хочет повернуть в сторону их столика в дальнем углу, кто-то ловит его за локоть, а нос щекочет приятный запах мягких духов, и он, еще не повернувшись, понимает, что встречает здесь какую-то из своих бывших женщин. Нельзя водить всех в один и тот же ресторан, а Антону похеру на правила, и скоро здесь будут сидеть только его экс-подруги и экс-парни. Один еще и с ребенком. Весело. Он, остановившись и почувствовав на спине знакомый взгляд, осматривает девушку перед собой, расплывается в улыбке и чуть ощутимо напрягается, стоит ей задорно чмокнуть его в щеку и приобнять за плечо. Ангелина говорит ему что-то, взмахивает рукой, видимо, приглашая сесть вместе и поболтать, но он отрицательно машет головой и как-то слишком медленно, заторможенно ее оглядывает. Уложенные русые волосы, розовое платье до колен, небольшой тонкий каблучок на туфлях — модельный бизнес она не покидает с момента их расставания, судя по всему. Что-то она ему точно говорит, но, видя его непонимающее выражение лица, смеется и — это Антон уже отчетливо слышит — просит позвонить, если компании будет нужна модель для какой-нибудь фотосессии или ему будет скучно. Потом она снова целует его в щеку, хлопает по плечу уже по-дружески и исчезает за очередной темной колонной, к скрытым от окон рядам столов и диванов. К Арсению Антон возвращается медленным, тяжелым шагом, садится на свое место, поднимает взгляд от бордовых салфеток на Арсения и натягивает улыбку: — Это подруга. Модель. Она хотела узнать, не нужна ли нам в компанию на съемку рекламную модель. — Не оправдывайся, — выслушав, цокает Арсений. — Ты здесь не для этого. Ну и не для меня, ты понимаешь, поэтому мне нет дела до твоих экс. — Арсений, я... — Ты имеешь полное право хоть на экс, хоть на нынешних. И я тоже, конечно, — теперь поднимается Арсений. — Побудь с Алисой. И уходит, пока Антон пытается вытянуть свою челюсть из ядра земли, до которого она долетела, отвалившись. Дела. Антону вообще дурно после сегодняшнего дня, так еще и Арсений тут со своими правильными мыслями, которые его бесят. И площадка эта детская, и тартар этот дурацкий, и Ангелина, которую сюда бес послал, чтобы Арсений сказал все это ему с таким видом, словно сейчас пойдет с кем-то в ЗАГС. Антону все это не нравится, и Алиса, чувствуя его напряжение, тихо самостоятельно играется со своим котом.

***

— Ну чего ты? — Вика заправляет за ухо яркую прядь, смотрясь в верхнее зеркало, и обращает взгляд к Антону. — Тебе после детей так хреново, да? — Детей я, видимо, не переношу, — брякает Антон, уже в который раз прокручивая в голове часы с Алисой, улыбки Арсения, пустые лица больных девочек и мальчиков. Хмыкнув, Вика отворачивается от него, что-то ищет в своем рюкзаке, брошенном в ноги, снова поправляет волосы через отражение, вздыхает и склоняет голову к плечу, вновь обращая внимание к Антону. Он выглядит потерянно, устало, ничего не говорит про свой день, только активно о чем-то думает, кусает губу, стучит по рулю, пока они стоят под подъездом. — Антон? — она касается его плеча пальцами. — У тебя что-то... Антон подается вбок, посчитав, что часть клоунского грима остается на его лице даже после умывания, но Вика ловит его ладонь, сжимает, а свободной пятерней обхватывает его подбородок, разворачивает к себе и ловит его тяжелый, стеклянный взор зеленых глаз, так и говорящих, что ему ничего уже не хочется, что внутри похлеще черных дыр пустота. Он не двигается в ожидании, что с него сотрут след неприятного окончания вечера, но Вика, осмотрев его лицо бегло и торопливо, подается вперед и целует его. Своими губами она прихватывает его нижнюю, несильно напирая, и Антон тут же рвется перехватить инициативу, смазывая ее светло-алый блеск для губ. Она подается к нему, пальцами зарываясь в кудри, и чувствует легкий укус на губе, усмехаясь и закрывая глаза. Но Антон ее останавливает легким касанием щеки, тыкается носом ей в щеку и выдыхает на ухо низким, хриплым шепотом: — Не надо. — Без проблем, — она кивает, мгновенно стирая с уголков своих губ размазанную помаду, и подхватывает рюкзак. — Напишу тебе, если понадобится помощник снова. Пока! — и выпархивает из автомобиля, тихо прикрывая дверь и махая ладонью на прощанье. — Сука.

***

Звонить в домофон Антон заебался больше всего на свете — то у Арсения, то у родителей, то у Вики, когда ее надо забрать прямо из квартиры с пакетами. Поэтому в этот раз он просто стучится в родную дверь, секунд тридцать тупо пялит в глазок, а потом жмурится от яркого света в коридоре родительской квартиры. Велесский улыбается ему, пропуская, и сразу тянется приобнять, но останавливается, глядит на него серьезнее и уже в свете, когда тот входит тяжелым шагом и разувается так неторопливо, слегка прищуривает глаз. Антон разгибается, чувствуя себя на пятнадцать лет, когда у него пытались узнать, пил он или просто рядом сидел. А Велесский, не реагируя на его спокойное, но убитое лицо, подходит ближе, одну ладонь кладет ему на плечо, а другой немного разворачивает его лицо к свету. — Это ты так клоуном подрабатываешь? — Я бесплатно это делаю, — морщится Антон, смотря на спину уходящего вглубь квартиры Велесского. — Я был бы расстроен, если бы ты это делал еще и за деньги. Непонимающе сведя брови, Антон шаркает к зеркалу, наклоняется и проводит пальцем по блестящей коже у губы и на щеке. Викина помада. — Пап, ты не так понял!.. — он заворачивает в кухню, натыкается на взгляд Андрея и поджимает губы, надеясь, что все стер с лица. — Привет, пап. — Как Арсений? — Еще один умник, — бросает Велесский Андрею, хлопает каким-то ящиком в столешнице и вылетает из кухни, метеоритом проносясь мимо тупящего Антона и исчезая в спальне. — Что с ним? — Антон садится рядом с Андреем и складывает руки на столе вместе с локтями. — Да со сделкой одной там хуйня... Придурки эти из Питера порят хуйню, а я занят был, они ему все мозги вытрахали сегодня, — и не только ему, судя по тому, что Андрей сидит с низким толстым бокалом, наполненным виски. — Ты ночевать? — Могу и ночевать. — Сын, а на тебя-то он что? Антон мотает головой, потом забрасывает в рот сушку и жует ее, пальцем собирая рисунок красивой столовой салфетки. И тот, и другой говорить не хотят, поэтому Андрей молча поднимается, открывает холодильник, достает из него кастрюлю и ставит перед Антоном. Потом приносит ему глубокую тарелку, поварешку и садится, забрав с подоконника сигареты и закурив прямо в кухне. — Суп обязательно поешь. — А какой? — Антон приподнимает крышку, заглядывая. — Ты варил, что ли? — Да, — ну точно мозги вынесли не только Велесскому, раз Андрей сам после рабочего дня варит суп. — Ешь давай и спать, завтра на работе чтобы был как штык, понял? Мне надо еще с ним, — он кивает в сторону их спальни, — поговорить, а то он считает себя виноватым в сегодняшнем. Ты взрослый мальчик уже, правильно? — Ага. Андрей докуривает у окна, выбрасывает сигарету в пепельницу на ножках, ополаскивает руки водой, хочет выйти из кухни, но Антон ловит его за запястье и тихо спрашивает: — Вы с папой очень сблизились с Арсением? — Да... Думаю, да. А чего ты шепчешь? — тоже шепотом уточняет Андрей, останавливаясь и разворачиваясь всем телом к Антону, продолжающему сидеть. — Просто... Пап, я в бесконечной карусели какой-то... Просто бред какой-то, а не жизнь. Я так не могу уже, пап, — у Антона предательски дрожит голос, и он опускает голову, выпуская его теплую родную ладонь и складывая свои на коленях. — Это все уже не исправить. И папа на меня так отреагировал, потому что у меня след от помады был. Это потому что я конченый идиот. И Арсений, блин... Алиса — такая лапочка, такая девочка хорошая. Антон не видит его лица, но почему-то уверен, что там, в глазах, пламенеет осуждение и недовольство. Ему вдруг хочется выучить физику, изобрести телепорт и исчезнуть отсюда, за миг преодолев расстояние до какого-нибудь курорта. Но он все еще тут — со слезами на глазах, с ладонями на коленях и открытым осуждением от Велесского. А осуждать есть за что, хотя все это косвенно и еле-еле натягивается — Антон же Арсению не брак предлагает, а времяпрепровождение с Алисой, поэтому целоваться он после этого может с тем, с кем хочется. Впрочем, Велесскому лучше знать, как стоит реагировать, раз он лучше Антона понимает Арсения и его жизни на протяжении последних трех лет. — Вставай, — просит, а не требует Андрей, беря его за обе ладони и подтягивая вверх, чтобы сподвигнуть к подъему, и Антон марионеткой поднимается, выравниваясь и смотря на него снизу вверх побитым взглядом. — Антош, ну чего ты? Ты еще нормально начал, если со мной-то сравнивать. Ну? И папа тебя осуждать не хотел, просто ты под руку горячую попался... А ты и сам знаешь, что я тоже могу выслушать чего-нибудь «хорошего», если не прочитаю его настроение. Потом он извиняется всегда, ты знаешь это. — В том-то и дело, что он прав в этой эмоции. Я бы себе еще и по лицу дал, пап. — Так, давай вот без этого, а?... — он обнимает его крепко, стискивает почти до хруста костей, и Антон едва не вешается на него, обхватывает обеими руками и прячет лицо в чужом плече. — Ты к ней что-то чувствуешь? Или к кому-нибудь? — Не знаю, — Антон жмет плечами, шмыгая носом. — Я ни хуя не знаю. Пап, прости меня, что не получается сделать все так же хорошо, как у тебя... Ты и компанию создал, на ноги поднял, и меня вырастил, и все вот это, квартиры, машины... А я даже на всем готовом жизнь не могу построить, я какой-то неправильный. — Ты нормальный, как все, Антон, ну чего ты говоришь? Ты еще даже лучше меня получаешься, если подумать поглубже. Ты с Арсением из-за Алисы не жил, ему не изменял, а я? А я — да, я так поступал с твоей матерью. Значит, ты получше меня выглядишь еще. Антош, мой хороший, все нормально, бывает, что люди путаются в себе, в жизни... Давай так, сейчас ты поужинаешь, ляжешь спать, а утром мы уже будем решать что-то, ладно? Если очень хочешь, можешь допить бутылку виски, раз я открыл уж, считай, что твой безалкогольный режим не распространяется на эту ночь. Только папе об этом лучше не знать, ему есть о чем переживать сейчас. Не переставая обнимать его и утыкаться ему в плечо, Антон еще пару раз всхлипывает, немного отодвигается, кивает благодарно, успокоенно и снова кидается в объятия, шепча: — Спасибо, пап, правда, я... — И не думай, что я тогда тебя ругал просто из желания накричать или обидеть... Антон, я не знал, что тебе хреново от этого всего настолько сильно, прости, пожалуйста. Я много тебе наговорил, ты не бери это в голову больше, хорошо? Хочешь, я запишу тебя к психологу, ты с чужим человеком все обсудишь? — Пап, спасибо, я подумаю, — это значит «нет», и Андрей на Антона не давит, не настаивает. — Иди теперь папу успокой, ему ты тоже нужен. И передай, что я люблю его, ладно? — Хорошо, мы очень тебя любим, помни это, — соглашается Андрей, отстраняясь, и вручает Антону, у которого еще слезы на щеках не обсохли, поварешку. — Ужинай и спать, понял? Если не сможешь уснуть, возьми снотворное в аптечке. — Понял, — Антон отодвигается, плюхается на стул и, уже приподняв крышку кастрюли, снова зовет уже уходящего Андрея. — Пап? — Да? — Я и тебя тоже люблю. Спасибо. Андрей кивает и через десяток секунд скрывается за дверью спальни, неслышно ее за собой закрывая.