Прокол колеса Сансары

Дипломатических способностей Антона оказывается достаточно, чтобы уговорить Арсения встречаться каждый день вечером. С Алисой, безусловно. После работы он ездит к ним, забирает Алису на час и они играют во дворе (чтобы Арсений не нервничал и не переживал, что Антон может просто ее увезти), покупают всякие сладости втайне от Арсения и возвращаются к ужину. Поначалу Антон уезжает, усадив Алису за стол и поцеловав ее в макушку, а потом Арсений предлагает поужинать с ними — и он остается. Потом Антон играет с Алисой в ее кукольные домики, вполне вживаясь в роль и понимая суть, и возвращается домой только тогда, когда Арсений ее укладывает в постель под протесты. Из-за этого он все меньше видит Пашу, перестает ужинать с родителями и ночует исключительно в своей пустой, охлажденной кондиционером квартире. И если с родителями он общается во время рабочих перерывов и обедает в ресторане, то по Паше Антон просто сильно скучает. Когда он освобождается от «родительского вечера» и преодолевает пробки, Паша уже спит — и лучше не приезжать вообще, чем приезжать только ради получасового разговора с Андреем и Велесским. Периодически Антон все-таки умудряется уговорить Арсения на совместную прогулку, и они втроем едут в парк или торговый центр, где Алиса ощущает себя прекраснее всех, упрашивая то купить очередную игрушку, то попробовать шаурму, которой перебивается Антон в случаях, если не заезжает поесть или не перекусывает по пути к ним. Арсений не выглядит недовольно, не колет своим холодом, не одергивает на шутках, не морщит лоб, не хмурится на Антона с намеком на все то, что он ему сказал и сделал когда-то. Арсений становится просто Арсением, который смеется с Алисой, позволяет Антону нести ее на руках и тоже с удовольствием ест шаверму. Одна только Алиса остается по причине возраста без шаурмы и без шавермы, но быстро забывает об этом, получая стаканчик молочного коктейля или телефон Антона, куда уже скачаны все необходимые ей игры. И при этом Арсений остается далеким, но приятным и манящим, и Антон не чувствует, чтобы он как омега отталкивал его как альфу. Этого просто нет. Арсений ведет себя привычно, словно так и должно быть. Вокруг него больше нет шлейфа опасения, и Антон всеми своими поступками и словами старается сохранить это хрупкое состояние. К тому же сегодня, Арсений, уложив Алису, почему-то не намекает ему на необходимость уйти, а просто возвращается на кухню и садится пить кофе, приготовленный обжившимся в комнате Антоном. Антон молчит, и Арсений, соответственно, тоже. Впрочем, Антон-таки не выдерживает: — Алиса спит? — Да, я уложил, — он кивает, листая ленту социальной сети в мобильнике и даже не поднимая глаз на Антона. — Это, слушай, я пойду? — Антон именно спрашивает, а не ставит перед фактом. Такой же спокойный, пронизанный умиротворением, смотрящий без эмоций, Арсений кивает и поднимается, чтобы запереть за ним дверь, и Антон послушно встает, первым уходит в коридор и обувается в свои черные кроссовки на огромной подошве, которой можно, как в боевиках, прижимать лица врагов к земле. Теперь Арсений становится очень сильно ниже него, опирается плечом на косяк двери и ждет, пока Антон заберет рюкзак с пуфика и нацепит кепку, прижимая кудри. Но Антон молча печатает что-то в мобильнике, скорее всего отвечая тем, кого очень редко игнорирует — Андрею или Велесскому. — Так, все я забрал? — он ищет возможность остаться? — Да, я бы заметил, если бы ты что-то забыл. Ты же знаешь, что у нас тут в квартире почти учет всего добра, чтобы Алиса потом не искала то — не знаю что, там — не знаю где. — Ага, — сунув телефон в задний карман брюк, Антон расчесывает пальцами кудри, берется за кепку, висящую на крючке, и останавливается. — Нет, я точно что-то забыл. — Вспоминай давай, я принесу, — Арсений совершенно его не понимает, судя по всему. Скинув на рюкзак кепку, Антон обтирает взмокшие от волнения ладони о брюки, сразу глядит, не остается ли после этого какого-нибудь пятна (он иногда смывает с себя и с одежды песок, пластилин или все разом, поэтому удивляться не стоит), морщится своей неряшливости и невоспитанности, чешет пальцами щетину и делает шаг вперед, игнорируя то, что уже обут. Арсений глядит на него несколько вопросительно, но уверенно и спокойно, поэтому не успевает ничего сказать или сделать, когда Антон резко склоняется к его лицу и целует, обхватывая одно запястье своими окольцованными пальцами. Поначалу Арсений действительно не отвечает, только поддается его порыву, не шевелясь, но едва Антон смелеет и хочет коснуться его щеки ладонью, Арсений перехватывает его руку и отводит от себя, отворачиваясь только лицом, но не отодвигаясь и не шарахаясь. — Нельзя было? — шепотом уточняет Антон, с сожалением закусывая губу и предполагая, как эти прекрасные вечера опять превратятся в ужин с родителями и ранний отход ко сну. Арсений пожимает плечами, поднимает голову на разогнувшегося Антона (а он почти великан из-за своих кроссовок) и с прищуром оглядывает его смущенное лицо с выступившими крошечными морщинами у глаз. Видно, что он думает именно сейчас, и Антон ждет, шумно сглатывая и стараясь увести взор в пол или на чужую футболку с изображением скелетов. Стоит Арсению приподняться на носочки и вплести пальцы одной руки в его кудри, Антон ошарашенно вздрагивает, непонимающе осматривает Арсения, у которого семь пятниц на неделе, и не предпринимает ничего — если Арсений сейчас даст ему пощечину, развернется и уйдет, позволив ему удалиться без ссоры или бешеных взглядов в спину, то Антон сочтет это за помилование. Но Арсений не только не уходит, он еще и наклоняет к себе голову Антона и повторяет поцелуй, сразу уступая. Антон лишь мягко касается его губ своими, оглаживает аккуратно чужие темные волосы, не спешит углублять поцелуй и, отстраняясь и прихватывая зубами его нижнюю губу, прижимается носом к его переносице. Глаза у Арсения прикрыты, брови чуть-чуть сведены, и Антон вновь целует его, склоняя голову вбок и скользя одной рукой от ребер до бока. Не сжимает, не кусает больше — всего-то скользит языком по губам Арсения, ощущая вкус гигиенической помады, и чувствует тепло тела сквозь футболку. Первым все же отстраняется Арсений, поправляет свои волосы, не зная, куда деть руки, делает шаг назад. Антон молча забирает рюкзак и кепку с пуфа. Он не трется на пороге, не имитирует занятость в мобильнике, чтобы сбить неловкость, а, забрав все арсеньевское спокойствие, кивает с легкостью и проворачивает вставленный в замок ключ, бросая: — Я завтра тоже приеду. И выходит, оставляя после себя только приятный запах альфы, парфюма и витающую в воздухе уверенность. Дверь бесшумно закрывается, и Арсений автоматически запирает ее, потерянно проходит к детской комнате, где потушен свет и тихо спит Алиса, и, глядя на нее, укутанную в легкое одеяльце и уже растрепавшую ночные тоненькие косички, прижимает ладонь к своим губам.

***

Поджав одну ногу под себя, Антон сидит за столом на кухне и доедает свою овсянку, периодически поглядывая на Пашу, который ест кашу и даже не пытается выхватить какой-нибудь пряник из другой миски. Совершенно непонятный Антону ребенок, конечно... В его годы Антон всегда, когда оставался один на кухне, стремился вместо ложки супа сунуть в рот сушку, конфету или печенье. Это с приходящими годами он изменился и едва ли не повторял тот мем с собакой, которая приносит в зубах таз и бросает перед камерой, когда приезжал к родителям, а до четырнадцати всегда обедал только так. Но Антон не долго думает о Паше и очень быстро забывает о сравнении с собакой, возвращаясь воспоминаниями к Арсению. С момента их поцелуя проходит всего-то неделя, но они не продвигаются вперед и даже шарахаются друг от друга, если случайно задевают ладонью или касаются со спины, играя с Алисой. Антон не настаивает и дает подумать, впервые так сильно волнуясь за комфорт, — настолько, что он ляжет в огромную лужу, чтобы Арсений ее перешел и не намочил подошв. Арсений ведет себя странно, и вывода может быть только два — либо он считает этот поцелуй чем-то обыденным и пока еще не хочет намекать на повторение или продолжение, либо он намерен избегать подобных проявлений внимания и сиюминутных чувств. Из этих мыслей Антон тоже выпадает — Велесский треплет его по волосам, пробегается взглядом по Паше, но особенно не интересуется ни одним, ни другим, отходит к навесным шкафчикам над столешницей, шуршит в них пакетиками со специями и чаем, затем неприятно (у Антона высокая чувствительность к звукам, если у него болит голова, а болит она у него почти постоянно из-за огромного количества размышлений и загонов) щелкает блистер парацетамола — он насухую проглатывает таблетку и только после набирает себе стакан воды. — У меня тоже голова болит, — жалуется Антон, хотя даже не знает, от чего Велесский принимает таблетку. — Погода, может? — Ага. Антону не видно, но Велесский достает из шкафчика другую упаковку с таблетками, набирает воды в чистый стакан и ставит перед Антоном на столе, оглаживая его по кудрям и приятно надавливая на какие-то особенно чувствительные точки, из-за чего по коже ползут мурашки. — Ты поедешь завтра с нами форму выбирать? — Я? — недоумевает Антон, запрокидывая голову и хлопая на него глазами. — Какую форму? — Паше в школу надо же ходить в чем-то, ну? — Что ты его спрашиваешь? — Андрей, уже собранный, в выглаженном костюме, с завязанным черным галстуком, заходит на кухню и опирается бедрами на столешницу, допивая кофе на ходу. — У него формы особо не было. Мы ее покупали, а ходил он в джинсах, в толстовках. Меня на собраниях, когда я там все-таки появлялся, в хвост и в гриву за это чихвостили. «Почему ваш сын не носит галстучки, рубашечки, посмотрите, какую надо купить ему». А я что, буду взрослому пацану рубашку одевать по утрам и ботиночки проверять? — Ради справедливости, — встревает Антон, запив обезболивающее и прожевав отправленную вслед ложку каши, — мне было около десяти тогда. — Взрослый пацан, — отмахивается Андрей, ополаскивает кружку и, проходя мимо стола, целует Велесского в затылок. — Давайте быстрее оба, я уже собрался, а вы возитесь... — Впервые в жизни ты собрался первым. — Наглая ложь, — смеется на замечание Андрей, обхватывает запястье Велесского пальцами и уводит вместе с собой из кухни, напоследок кидая Антону, который, впрочем, собран, одет и только не обут: — Бегом давай, жуй-жуй, глотай, и поехали, раз с нами хочешь. Они оба переговариваются с Дарьей Ивановной, няней Паши, о школьной форме, ее работе во время учебного года, зарплате и требованиях, пока Паша продолжает совершенно спокойно завтракать и иногда выглядывать из-за стола в порыве услышать, что про него говорят. Хотя бы тут ребенок остается ребенком, и Антон щелкает его по носу, когда встает, чтобы помыть посуду за собой и убрать пачку таблеток в шкафчик. Снова в его мыслях всплывает Арсений, его реакция на тот поцелуй и последующее ничего. Если бы он был против, то отказал бы еще в процессе и потом расставил границы тщательнее? Наверное, так он бы и сделал, но этого не случилось, и что нужно думать Антону об этом?

***

Уверенный в своем решении, блестящий порывом в глазах, Арсений входит в автоматически открывающиеся двери, на мгновение застывает прямо после них, ловит взгляд знакомой девушки с ресепшена, выдыхает и подходит осторожными, медленными шагами, словно еще верит в возможность уйти и вернуться домой, ничего не сделав и не сказав. Уже на подходе он слышит, как она клацает ногтями по клавиатуре. — Добрый день, Арсений, — она улыбается, кивая ему. — Вы к Андрею Андреевичу и к Алексею Александровичу? — И к ним, — замявшись, он заправляет волосы за ухо и нервно опускает обе ладони на стойку перед собой. — А Антон Андреевич?.. — Он тоже здесь, — снова кивнув, отвечает она с какой-то понимающей интонацией в голосе. — Не предупреждай, — просит Арсений и уходит к лифтам. По пути до нужного этажа и кабинета он пересекается с множеством сотрудников, которых, благодаря посещениям, знает в лицо, но не по имени, натянуто, взволнованно всем улыбается, минует несколько кабинетов со стеклянными стенами, стараясь не заглядывать внутрь, кивает уже неуверенно секретарше Андрея и, получив от нее разрешающий взмах ладони, подходит к хорошо знакомой двери со сверкающей табличкой. Арсений стучится костяшками, выдыхает для собственного спокойствия и заглядывает внутрь. — Ты почему не написал, что приедешь? — сразу же интересуется Андрей, и Арсений ныряет в кабинет тихо, тут же встречаясь взглядом с Антоном, сидящим на диване вместе с Велесским. — А я... — в целом, Арсений ищет и их, и Антона, поэтому встреча не то что бы неожиданная, просто в планах не было такой скорости. — Я поговорить, ну, раз вы заняты... — Садись, мы не заняты, — мягко, но как-то напряженно улыбнувшись, просит Велесский и ладонью указывает на кресло рядом с собой. — О чем поговорить? И с кем? — Да уже со всеми, наверное. Арсений садится в кресло, кладет обе руки на мягкие подлокотники, закидывает ногу на ногу в стремлении закрыться и почувствовать себя увереннее лишь от позы, осматривает беглым взглядом Андрея, так и не отвлекшегося от компьютера, и ерзает — может, стоит выйти и подождать, пока они договорят о прерванном? Но Велесский и Антон выглядят как всегда: спокойно, немного внимательно, а Андрей никогда не отличается особенной открытостью с Арсением, особенно во время работы, поэтому день обычный. Просто, делает вывод Арсений, в следующий раз нужно предупреждать о визите — и этого напряжения не будет. — Алиса же идет в садик с сентября, и я... — он ловит ошарашенный взгляд Антона, который тот тут же переводит на Велесского, безразличного ко всему происходящему и как будто даже не слушающему. — Я хотел бы поработать где-то или заняться чем-то, чтобы... — Тебе мало денег? — не поворачивая головы на Арсения, спрашивает Андрей с неудовольствием в голосе и продолжает что-то делать в компьютере, словно он там запускает космическую ракету на Луну. — Или хочешь что-то купить, чтобы мы не знали? Так мы расходы не контролируем, покупай. — Нет, я просто устал. Теперь Андрей реагирует довольно ярко — глядит на Арсения с приподнятой бровью и склоняет голову к плечу, покрытому тканью белоснежной рубашки. И такому человеку вряд ли можно начать объяснять про усталость сиденья в четырех стенах и рутину, доводящую до нервных срывов. Ребенка-то вообще не легко растить, воспитывать, даже если из воздуха появляются достаточно крупные суммы, даже если помогает мама, даже если последнее время вечерами можно оставаться одному, отправив Антона во двор или парк с Алисой, к нему привыкшей. Андрей никогда не кажется человеком, которому стоит выкладывать всю свою душу, но Арсений часто это делает, стоит им троим (Андрею, Велесскому и ему) встретиться где-либо. Сейчас его странно смущает Антон. — Я хочу с людьми общаться, чем-то заниматься... Я не могу больше сидеть с Алисой и иногда с мамой. Мне нужно хоть чего-нибудь начать делать, хотя бы мелочи какие-нибудь... У вас же благотворительность есть, давайте я, может, поезжу по поводу нее куда-нибудь, кому-нибудь помогу? Арсений замолкает и ждет ответа, но Андрей молчит и смотреть на него перестает, манипулируя молчанием и без слов требуя от Арсения продолжения, других идей или оправданий. Очевидно, что Андрей чем-то очень недоволен, раз ведет себя таким образом с Арсением, который ничего плохого-то не сделал, и Велесский поднимается с дивана, чтобы перейти к креслу Андрея и остановиться рядом, привычно опустив ладонь на плечо и сжав в просьбе быть милосерднее. Но остается стоять на месте. — Я вообще могу заниматься всем, только бы поездить, людей посмотреть, от жизни этой одинаковой отдохнуть, вот, и еще... — Сука. Опираясь ладонью на подлокотник, Велесский хватается свободной рукой за живот, хмурится до морщин, жмурится и шумно выдыхает. На лице у него отражается ожидаемая боль, и он пытается отмахнуться, выправиться, чтобы не устраивать сейчас, во время серьезного разговора, сцену с охами и ахами по поводу его здоровья от всех присутствующих, но не справляется и опускается на подлокотник, за который до этого держался. Как самый ближайший Антон реагирует первым — вскакивает, подхватывает его локоть, пересаживает на диван с подлокотника и оборачивается на уже подошедшего (или правильно сказать «подлетевшего»?) Андрея. — Что болит? — Андрей тут же присаживается на корточки перед Велесским, кладет обе ладони ему на колени и старается заглянуть в лицо. — Леш, где болит? — Пап, не молчи ты, давай скорую? — Никакой скорой, — еще одна попытка вернуться к прежнему разговору, но Велесский даже разогнуться не может. — Да ты обалдел! — шикает Андрей, хватая его за запястья под недовольный стон. — Леша, Леш, что случилось? — Пап, утром тоже болело, да? — сидя рядом и держа Велесского за поясницу, уточняет Антон и ловит вопросительный взгляд Андрея на себе. — Я от головы выпил, а папа тоже, наверное... — Давайте все-таки скорую, — настаивает Арсений, поднявшийся за время суматохи из кресла и вставший за спиной Андрея, продолжающего сидеть на корточках перед Велесским. — Сильно же больно, да? Алексей Александрович, где больно? Справа, слева, вверху, внизу? — Везде, — выплевывает недовольно Велесский, стараясь вообще не шевелиться, не делать это трудно, учитывая то, что Андрей то за руки его хватает, то за ноги держится. — Не дергай меня, я тебе голову откушу сейчас, Андрей! Мне больно, пожалуйста. — Скорую долго ждать, поехали сами, — Андрей поднимается, и Арсений, подавшийся вперед в ту же секунду, ударяется об его спину и в закушенную губу шипит, но на него сейчас не обращают внимания совсем. — Что болело утром? Что ты пил? Пока Антон понимающе и беспокойно (надо ж заняться чем-то, чтобы не умереть прямо тут от волнения) забирает их сумки из шкафа и свою с пола у дивана, собирает пиджаки и телефоны себе в руки, Арсений проскальзывает на его место на диване, аккуратно присаживается рядом и совсем невесомо касается его локтя. — Везде болит? — Справа больше. — А можно я посмотрю? — тихо спрашивает Арсений, глядя только на Андрея. — Что ты, блять, смотреть собрался? Ты что, врач? — Ну, мне аппендицит вырезали. Я много читал об этом, пока меня тогда везли и готовили к операции. — Какой, сука, аппендицит? — загорается Андрей, но не отодвигает Арсения. — И что надо сделать? — Надавить справа снизу... — Я сам тебе надавлю, не надо меня трогать, и без этого больно! — Велесский хочет отодвинуться в сторону настолько, насколько он может, но воет в ладони от усилившейся боли. — Дави куда хочешь, и поехали. — Надо лечь. Как только Арсений говорит это, он поднимается с дивана и максимально отстраняется от того, как Велесский матерится на Андрея самыми необычными и яркими словами, пока укладывается с его помощью. К тому же, Антон сует ему стакан воды, дергаясь, и Велесский, кажется, посылает его к черту. — Будет больно. — Да и сейчас-то уже пиздец, — он сжимает предоставленную ладонь Андрея, и Арсений осматривает быстрым взглядом его живот через рубашку, словно вспоминая, где лево, а где право, а затем осторожно кладет пальцы на нижнюю правую часть и, поджав от неуверенности и страха губы, надавливает. — Блять, больно! Все, убирай, все, поехали куда хотите. — Наверное, аппендицит, — Арсений пожимает плечами. — Я не врач, я точно не знаю.

***

До подземной стоянки добираются с постоянным сопровождением в виде мата — то Велесский выругивается на Андрея, то Андрей, держащий его на руках (и хорошо, что спускаются они боковым лифтом, а не центральным, и ни с кем не сталкиваются) и просящий не двигаться, то Антон кроет хуями день, то Арсений отвечает ему, но уже более цензурно. Ключи от машины Андрея Антон достает из его сумки, но за руль не садится даже тогда, когда и Андрей, и Велесский оказываются на задних сиденьях. — Что ты встал там? — опустив стекло, спрашивает Андрей. — Я пил. — Ты хочешь, чтобы сел я, ты издеваешься? — Нет, но я пил, — повторяется Антон, и Велесский нервно смеется: — Сядьте уже кто угодно, иначе я сам сейчас поведу. Арсений выдергивает из ладони Антона ключи, пихает его обходить машину, садится за руль и оглядывается, мысленно собирая все свои знания воедино и восстанавливая сбившееся в панике дыхание. В глазах у него читается такой же шок, как и у всех, но Арсений ведет себя спокойнее всех, точно с успокоительных не слезает или имеет железную психику после беременности и капризов Алисы. Он выезжает со стоянки, надеясь избежать любого разговора и не разбить где-нибудь автомобиль, который стоит в тысячи раз больше, чем он сам в живом состоянии. Но Андрей, придерживая голову Велесского у себя на коленях и уже автоматически гладя его лоб, обводит недоверчивым взглядом Арсения и спрашивает: — А права у тебя что, появились? — Нет, — Арсений пожимает плечами. — Но я умею водить, да и за рулем вашей машины сидел, поэтому... Это лучше, чем выпивший и паникующий или просто паникующий. — Допустим. — Какой же это анекдот, я в ахуе, — смеется через стон боли Велесский и жмурится, когда Андрей оглаживает его щеки ладонями в порыве почувствовать родное тепло. — Из нихуя аппендицит у меня, этот сорвался и выпил, а... — Я всего бокал с Егором и Эдом! — Какая разница? — цокнув, Велесский обращает взор к обернувшемуся с переднего сиденья Антону и опять жмурится, стоит Андрею слишком близко коснуться его кожи у глаз. — А этот за руль даже сесть не смог, волнуется так. Смешно. — Безумно смешно, — иронизирует Андрей, нахмурившись, и пробегается глазами по карте в телефоне Антона, который его ставит для Арсения. — Сколько ехать?

***

Как только врачи забирают Велесского в смотровую, Андрей садится на неудобные железные стулья, закрывает лицо руками, и Арсений тихонько присаживается на самый край рядом, надеясь своим присутствием хоть немного помочь. Не оставивший ни сумок, ни пиджаков в автомобиле, Антон носится с ними, набирает два стаканчика воды из кулера и один протягивает Андрею, поджав губы и посматривая в сторону смотровых. — Ты молодец, — забрав стакан воды, обращается к Арсению Андрей и выдыхает полной грудью. — Спасибо. — Вы муж? — спрашивает медсестра с ресепшена, и Андрей, кивнув, поднимается и направляется к ней. — Фамилия, имя, год рождения? — Алексей Александрович Шастун-Велесский, — под недоуменным взглядом он добавляет. — Это двойная. Тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Положительно помотав головой, записав и попросив ждать в приемной, медсестра уходит в сторону смотровых, и Андрей молча возвращается к стульям, садится возле Арсения и скользит взглядом по чисто вымытому, бело-голубому полу. Если бы это было возможно, он бы повесил себе на шею табличку «Не беспокоить, идет ремонт» и сидел бы так, но увы. Антон мнется рядом, потом начинает ходить туда-сюда, но быстро садится с другой стороны от Андрея и кладет голову ему на плечо. Вроде неплохая попытка поддержать, правда? — Хорошо все будет. — Мне тоже вырезали аппендицит, — в доказательство слов Арсения говорит Андрей и крутит в ладони наполовину пустой стакан с водой. — Это давно было. Вас еще не было. Несколько подавшись вперед, Антон находит глаза Арсения, пересекается с ним взглядом, едва заметно жмет плечами и мгновенно отворачивается, возвращаясь в мысли. Все волнуются, даже если это простой аппендицит, и Антону вовсе не хочется думать об Арсении, его желании, отправке Алисы в детский сад и дальнейшей жизни. Но из песни слов не выкинешь, и Антон только пытается не смотреть на Арсения, быстро сдаваясь и вновь ловя его взгляд. По крайней мере, Арсений этого игнорирования совсем не заслуживает, и Антон понимает это слишком хорошо.

***

В больнице Андрей остается до поздней ночи, пообещав приехать домой тогда, когда немного побудет с Велесским, подольше пообщается с его лечащим врачом и уверится в том, что может спокойно, без душевных метаний уехать до утра. Антона и Арсения он отправляет домой, подразумевая, что Арсений поедет к Алисе, с которой сидит сейчас его мама, а Антон — к Паше, чтобы отпустить няню. Но они, просидев с ним около полутора часов и узнав, что операция прошла успешно, оставляют его и едут к Паше. Точнее, Антон просит Арсения поехать с собой, побыть хотя бы немного и потом уже вернуться к Алисе, а Арсений соглашается — Антону тяжело будет оставаться в полном одиночестве и накручивать себя пустотой квартиры, в которой где-то в своей спальне тихо спит Паша. Дарья Ивановна, уже извещенная обо всем Андреем, встречает их уже собранная, готовая к уходу, и Антон перекидывается с ней парой потерянных слов: думает далеко не о том. И Арсению уже становится страшно, что ему, чужому для Паши человеку, придется объяснять все произошедшее и то, почему ни Андрея, ни Велесского с ними нет сейчас. Но Антон, умывшись бегло и неаккуратно до капель на рубашке, сам идет с ним разговаривать и максимально сглаживает углы. Сколько бы ни был Паша рассудительный и послушный, с ребенком может случиться что угодно от слов про больницу и родителя в одном предложении. Но Паша выслушивает с едва-едва заметным трепетом в глазах, забирается Антону на колени и просит позвонить Андрею — благо, что тот за время их стояния в пробках уже вытребовал у медсестер разрешения на посещение Велесского. Но долго не говорят — что-то грохает на кухне, и Антон надеется, что это какой-нибудь сказочный домовой, а не Арсений, решивший приготовить ужин или сделать им чай. Зато Паша слышит голоса родителей, соглашается быть самым послушным мальчиком на планете и по-детски твердо обещает завтра приехать, словно и не рассматривая варианта, что его могут не пустить или не взять с собой. После короткого (супругам-то надо побыть вместе, особенно, когда одного за тот час неведения тысячи раз переебало) разговора Антон спрашивает у Паши и про ужин (состоявшийся, к счастью), и про его детские, но важные дела, и про желание спать. Чувствующий тяжесть, грусть и тоску, исходящие от Антона, Паша еще минут десять не отлипает от него, соглашается лечь раньше и точно выменивает это на сказку перед сном. Антону, не проверив Арсения после грохота, приходится покорно читать очередную яркую, с картинками, книжку, сидя на краю постели и почти по-отечески поправляя Паше одеяло. Постепенно воедино сливаются короли, драконы, какие-то магические заклинания, описания природы, и Антон читает сквозь слипающиеся веки — честно заканчивает целую главу, целует Пашу в лоб, выключает свет и плотно запирает дверь. Спать сразу же перестает хотеться. — Ты чего здесь бесоебишь? — Стул зацепил случайно, — извиняется Арсений, поджимая губы. — Ты что, уложил его? — Ага, ребенок золотой, — он кивает, садится и глупо хлопает глазами на протянутую Арсением кружку (как ловко он выбирает из шкафа ту самую для гостей, с цветочком на боку). — Что? — Хочешь? — Да, — Антон перехватывает тепловатую ручку, отпивает чая и беспокойно подергивает ногой. — Мы звонили им, папа даже поговорил с Пашей, чтобы не пугать ребенка зря. Судя по голосу, папа, который прям мой-мой папа, очень рад, что его пустили в палату. Ну или куда там кладут после операции? Арсений только кивает, и разговор заканчивается, особо не начавшись. Молчание впервые не тяготит, и Антон закуривает, чем слегка встряхивает реальность и заполняет дымом приятную светлую комнату. Он курит прямо за столом, стряхивая пепел в миску, откуда выложены прямиком на стол яблоки и бананы, один из которых Арсений раскрывает и делит пополам. Ужинать не хочется. К тому же план никак не меняется — вот это уже расстраивает конкретно. И Антону сейчас необходимо брать себя в руки, что-то решать, словами разговаривать с Арсением, который не выглядит как человек, желающий бурно общаться. Нет, между ними нет новой ссоры, все заморожено с момента поцелуя, просто день максимально странный, пугающий и быстрый, отчего оба находятся между молотом и наковальней в своих решениях и размышлениях. — Арс, останься на ночь здесь, пожалуйста, — тихо, едва ли не жалобно просит Антон и касается его ладони, дожевывая свою половинку банана. — Твоя мама ведь может остаться с Алисой до утра? Пусть она побудет, а ты... А я здесь могу постелить тебе на диване, сам на пол переберусь, если очень принципиально, вот... Только ты пока не уезжай, ладно? Я ебнусь здесь. — Я позвоню ей. Арсений кивает — и уходит из кухни в гостиную, чтобы поговорить наедине. Через пару минут он возвращается бесшумно, кладет Антону руку на плечо и соглашается одними глазами, будто им снова восемнадцать, будто надо тщательно скрыть от кого-то совместную ночевку (хотя им уже нечего бояться, они до Алисы доночевались вместе, дальше некуда падать в своей грешности). Мгновенно, только получив зеленый свет в виде этого короткого взгляда, Антон поднимается и врезается в его губы своими, стукаясь зубами и шипя от этого. Не очень романтично, но Арсений, отстранившись, опустив голову и проведя по своим зубам языком на предмет их целостности, целует Антона сам и обнимает руками его теплую шею. Целуются они долго, растягивая, с прикусыванием и прихватыванием губ, с касаниями друг друга, с брошенными в момент отстранения на миг фразами. Антону все это кажется каким-то фильмом-катастрофой — еще когда-то недавно, почти что вчера он был в привычном течении жизни, а теперь они с Арсением целуются на родной ему кухне, пока родителей нет из-за аппендицита у одного. Это что-то, что выходит за грани реальности, и Антон боязливо жмурит глаза, точно можно потерять это виденье или эту невероятную, дьявольскую силу создавать то, чего не существует. Но эта боязнь испаряется вместо поцелуя, и Антон привычно направляет Арсения к столу, чтобы тот оперся бедрами, но его останавливают мягким прикосновением к разгорячившейся груди. — Нет, не надо... Антона ошпаривает, и он делает шаг назад, выпуская его и глядя непонимающе-глупо, словно ему выдают не слова, а набор букв, преимущественно мягкие и твердые знаки. — Нет, ты не понял, — мотает головой Арсений, то ли нервно, то ли по-настоящему искренне хихикая. — Нет — это здесь, сейчас... Я не могу, вот. — Ладно, — он кивает, но добивает вопросом, словно утрамбовывая песок в детском ведерке: — Почему? — Там Паша, — Арсений стреляет взглядом куда-то в сторону двери, словно вся квартира сосредоточена именно за ней. — И?.. Он спит, здесь везде отличная звукоизоляция... — Он может захотеть выпить воды, — отрезает Арсений, опуская глаза, но тут же вновь мажет взглядом по Антону. — И если мы будем тут так откровенно целов... — Необязательно здесь. — А где? — Все, ладно, Арс, — Антон отмахивается, трет лицо ладонями, задевает пальцами расцелованные губы и лезет в волосы, чтобы привести себя в адекватное состояние без мыслей и стремлений. — Я дам тебе одежду, тут моей много, и ляжем спать. — Хорошо.

***

Пока Арсений, получив полотенце, огромную для него футболку с розовым Стичем, обычные черные шорты и трусы (тут Антон постарался, вручил ему со смехом леопардовые), принимает душ, Антон почти автоматически застилает ему диван чистым, хрустящим постельным бельем, садится на пару минут, чтобы пропустить через себя приятный запах порошка, потом все же поднимается и делает себе на полу ложе из одеял. Мучиться приходится долго, и он даже заходит в родительскую спальню, чтобы взять их зимнее одеяло, всегда лежащее на полке в шкафу. Наконец Антон устраивает себе настоящее лежбище — три одеяла, все разные по длине и ширине, простынь с какими-то розочками, которая под руку первая попалась, подушка в идеально белой наволочке и тонкое покрывало. Ему уже даже нравится перспектива спать на полу — когда-нибудь он устроит у себя в квартире то же самое в свой выходной день, включит мелодраму про клушу из деревни, нальет себе половину бокала вина (с тем, что здоровый образ жизни (читать: безалкогольный) пошел по одному месту, он смирился быстро и безболезненно), принесет на свою лежанку сырную и колбасную нарезки, включит кондиционер и будет с три часа сочувствовать забеременевшей от миллионера девочке, которая планировала поступать на учительницу начальных классов и воспитывалась одной бабушкой. И Антон уже в ожидании такого прекрасного дня, когда из волнений будет только то, как быстро опомнится миллионер, забывший, что надо использовать презервативы. Впрочем, не Антону его осуждать — сам-то о дочери узнал, когда ей почти три стукнуло, белое пальтишко лучше снять и выбросить навсегда. Пока Антон лежит звездой на своей новой постели, представляя себя не то императором, не то султаном, не то просто цесаревичем, вода в душе перестает литься — и тишина в квартире напрягает. Он с охами-ахами, будто ему все пятьдесят, кряхтя встает, трет занывшие колени и на цыпочках проходит от гостиной до ванной, прислушиваясь. Пару минут Антон, как идиот, просто слушает — и Арсений там точно утек в слив, испугавшись ночевки и такой скорости событий. Надо проверить, а то, может, правда утек? — Арс, все нормально? — Да. — А можно я?.. — Да, — то ли с улыбкой, то ли просто тепло произносит Арсений, и Антон приоткрывает дверь, ныряя внутрь. Да, он именно ныряет в адское пекло, в самое ядро земли, в ад к Сатане, на солнце, родившееся на Земле. Ему в лицо ударяет жаркий тугой воздух, и он почти задыхается — так тяжело вдохнуть первые разы. Как в этом котле можно стоять так спокойно, как Арсений? Как?! А Арсений действительно спокоен как удав, разве что лицо у него краснеет, здорово наливается, давая цвет щекам и лбу, а грудь и плечи в мелких капельках воды еще алеют, словно вспоминая какой-нибудь очень стыдный момент. Умыв лицо, Арсений опирается ладонями на раковину: Антон стоит сзади, а вплотную жаться лицом к лицу не хочется, пусть ванная комната и в пару раз больше, чем у него самого дома. Да и лучше тоже, конечно. Все другое, и это ощутимо хотя бы из-за того, что в ванне-душе можно настроить разные режимы лейки, а пол, судя по всему, приятно подогревается, или это Арсения уже так коротит от всего в этой квартире. — Я постелил уже там все, пустишь? — Антон кивает на ванну, намекая на то, чтобы Арсений вышел, но противоречит своим же словам, обхватывая его обнаженный пояс рукой и губами прижимаясь к влажным волосам. — У меня такое лежбище на полу, ты ебнешься. Я оттуда утром не поднимусь, так охеренно уложил. — Или спина отвалится, поэтому не встанешь. — Тоже вероятно. Мелко-мелко Антон выцеловывает его светлые, красивые плечи в родинках, носом проводит между ними линии, цепляет щекой кожу и трется приятно, слыша, как Арсений сразу окутывает его ласковым, легким запахом — ему приятно. И он, получив хотя бы такую реакцию, продолжает свои коротенькие, но чувственные поцелуи, собирает несколько созведий на его шее, лижет языком от уха до плеча и выдыхает сипло. У Арсения по коже ползут мурашки, и он жмурится, опуская голову. Но Антон переигрывает его — разворачивает и целует сразу напористо, жадно, захватывая губы и сминая их скорее жестоко, чем аккуратно. Его шею тотчас обвивают руками, и Антон прижимает его поясницей к раковине. Не проходит и пары минут, как Антон полностью окутывается запахом Арсения, и ванная комната становится похожа скорее на какой-нибудь траходром, нежели на ванную комнату. Антона мажет от того, как Арсений мягко выдыхает ему в губы, прерываясь на мгновение, как оставляет на его плечах мелкие-мелкие беленькие полосы от ногтей, скорее дразня, как большим пальцем на ноге ведет по его лодыжке, как отвечает на поцелуй, преисполненный чувством и невероятной лаской, словно не было никакого расставания, никакой Алисы и никаких ссор после откровений. Мокрые волосы Арсения лезут им обоим в лицо, и Антон уматывается их укладывать, расчесывать пальцами, потому отстраняется, открывает навесной шкафчик и сразу же сует Арсению маленькую зелененькую резиночку. Арсений завязывает передние пряди в смешной хвостик, торопясь, но не становится от этого менее желанным и сексуальным. Подождав и удостоверившись в том, что волосы не будут участвовать в поцелуе, Антон вновь накрывает его губы своими, ладонями, взмокшими то ли от волнения, то ли от Арсения, ведет по его обнаженной груди, пальцами легонько задевает чувствительные соски, щекочет у пупка и за одну секунду опускает руку ему на ягодицы, сжимая одну половинку и заглушая стон, срывающийся с губ Арсения. И стонет он, кстати, так же красиво, как раньше. Стоит Арсению всего лишь наклонить голову назад, как Антон приникает губами к его шее, оставляет мелкие покраснения, собирая и родинки, и капли воды, и редкие родимые пятна, и сгибается, чтобы прихватить правый сосок и скользнуть на пробу по нему зубами совсем аккуратно. Наверняка чувствительность теперь иная — и да, Арсений мычит в свою ладонь, и Антоновы кудри подвергаются вторжению тонких, аккуратных пальцев. Антон скользит губами по груди, языком плашмя лижет левый, наблюдая снизу вверх за реакцией Арсения. Одна ладонь его тянется к резинке белья, но он замирает, поглаживает Арсения по бедру и с вопросом глядит на него. — Да, конечно, Антон, или ты думаешь, что я уже могу тебе отказать? — Я на всякий случай. Кивнув, Арсений довольно гладит его по волосам и выступает из тут же стянутых трусов, торопясь прижаться разгоряченной кожей обратно к относительно прохладной раковине. Воздух теперь играет против него — едва ли не придушивает жаром. Голова дуреет не только от Антона, который опускается на колени, но все равно кажется высоким, но и от атмосферы, пропитанной ушедшим кипятком и расходящимися запахами — довольного омеги и сходящего с ума альфы. А если Антон еще может хоть как-то себя контролировать оттого, что его жизнь не останавливалась, он имел партнерок и партнеров, то Арсению хочется прямо сейчас кончить от его рук и как-то помочь ему — кроет до звезд перед глазами. Несмотря на отлично заметное состояние Арсения, Антон долго кружит губами около его члена, пальцами едва касается его мокрого от естественной смазки, которой невероятно много и которая уже течет по бедрам, ануса, целует бедра, гладит колени, массирует бедра мощными, доводящими до мурашек движениями — и только после очередного стона-всхлипа сверху берет в рот одну головку. На языке совсем немного горчит, и он читает и во вкусе, и в глазах Арсения его жизненную одинокость в плане отношений. Арсений врывается в его кудри пальцами, перебирает их, трет зачем-то макушку, стонет в прижатую ко рту ладонь и изредка подается бедрами вперед. Просит взять глубже, войти пальцами сзади, но Антон медленно, намеренно ласкает его то по всей длине, не впуская в рот, то лишь головку. Достаточно быстро Арсению становится невыносимым терпеть это издевательство, и он предупреждающе сжимает его волосы, оттягивая, — и Антон покорно берет целиком, закрывая глаза и наслаждаясь тем, что у большинства омег размеры прямо-таки для его рта. Это удобно, и он пользуется этим, пропуская глубже, перебирая пальцами яички и периодически скользя к раскрывающемуся от возбуждения анусу. Но дальше он не пойдет — Арсений предупреждающе дергает его за кудри, запутавшись, простонав что-то невнятное в закушенную губу, и сжимает раковину до опасения, что сломает ее и утром будет виновато смотреть в глаза Андрею, которого всего одну ночь не было, а квартира уже разнесена. Антон ускоряет движения головы, бодая его ладонь, продолжающую неприятно сжимать его кудри у корней, высвобождается и дожидается момента, когда Арсений будет на грани, — тогда он добавляет всего один палец, и вокруг него все сжимается едва ли не в то же мгновение. Кончая, Арсений скулит в свою ладонь, прикусывая кожу до ссадины, и подмахивает бедрами, но Антон и не думает отстраняться, сглатывает вязкую, горьковатую сперму, облизывает подпухшие губы и поднимается, чтобы подхватить Арсения и задержать в объятиях. — Я тоже хочу, — противостоит Арсений, когда его пытаются заласкать поцелуями в лоб и угомонить. И запускает ему в трусы ладонь, обхватывая стоящий член, о котором Антон не задумывается все последние минуты, увлеченный удовольствием Арсения, его вдохами-выдохами и надрывающимися стонами в ладонь. Не ожидавший такой резвости и планирующий остаться в душе подольше, Антон собирает губы в ровную «о», но не издает ни звука и с удовольствием ведет бедрами вперед. Арсений помнит, как ему нравится, приспускает белье, оглаживает большим пальцем крупную головку, собирает предэякулят, облизывает пальцы беглым размашистым движением — тут Антон уже закрывает себе рот — и затем мажет языком по всей ладони. Член красиво смотрится в его светлой, мягкой руке, и Антон заставляет себя смотреть, как головка иногда исчезает в кулаке, как большой палец вдруг трет уретру, как бедра непроизвольно подаются вперед, и дышать смешавшимися запахами, вытеснившими даже жар. У него все внутри переворачивается, приятно тянет, словно он занимается сексом раз во второй, не больше, еще и с самой красивой девочкой в школе. Перед тем как кончить ему в ладонь и немного себе на живот, Антон целует его с неторопливостью, неритмично подмахивает бедрами и весь расслабляется ровно в тот момент, когда Арсений гладит его яички и второй ладонью накрывает член, ускоряясь. Вопреки лучшим фантазиям, Арсений сразу смывает сперму с ладони — в процессе хорошо возбуждать подобным, но уже после все за мгновение становятся жуткой пошлостью. Но он не убегает, пока Антон возвращается в реальность, а целует его в щеки и линию подбородка. — Я только сейчас понял, — Антон хватает воздух губами, мотая головой и взмокшими кудрями, — как я скучал по твоему запаху, по тебе, это пиздец, — он прижимается к его шее, слизывает капельку пота и жмурится, стараясь надышаться. — Арс, пожалуйста, давай мы еще раз попробуем? Не ради Алисы, а ради нас. Пожалуйста? — Это ты после секса такой сентиментальный стал? — Антон мотает головой, и Арсений подается к его уху и шепчет: — Давай попробуем, только... Только мы, когда все это кончится, поговорим. — Хорошо.

***

Из душа они выходят вместе, но Арсений остается расчесать волосы и обсохнуть, чтобы не натягивать на мокрое тело сухую одежду. Ни на что не надеющийся хотя бы в ближайшие дни (из-за отсутствия разговора словами через рот) Антон укладывается на свое ложе, натягивает до живота покрывало, но закидывает одну ногу сверху, чтобы сохранить баланс между жарой и прохладой. Так он пару минут читает беглым невнимательным взглядом новости, проверяет чаты на случай сообщения от Андрея или Велесского, ставит мобильник на зарядку и со вздохом удовольствия валится на свою подушку. В голове картинками плывут воспоминания, и Антон может поставить свой автомобиль на то, что слышит запах Арсения. Впрочем, неудивительно, потому что Арсений тихонечко заходит в гостиную с уже выключенным светом, осматривается за пару секунд, садится на край дивана и глядит в упор на Антона, притворяющегося спящим и умиротворенным. Это только помогает принять решение — и Арсений, сунув свою зарядку в розетку и поставив на зарядку мобильник с тихим дзыньканьем (звук на случай, если что-то случится с Алисой и мама ему наберет), опускается на колени рядом с Антоном, а затем ложится рядом, перетащив вниз подушку за один уголок. Он устраивает себе место, приподнимает покрывало Антона, пропихивает под него одну ногу, складывая ее прямиком на Антона, и ложится головой ему на грудь, обнимая. Почему-то Антону сразу вспоминаются Андрей и Велесский, спящие чаще всего именно в такой позе (да, иногда Антону по юности надо было ночью забрать у них из тумбочки на входе отобранные сигареты, и он даже забыл про них, застопорившись и глядя на то, как красиво и нежно друг для друга они спят). Якобы сквозь сон он приобнимает Арсения, но тот слышит его частое дыхание, только не показывает этого и сам быстро засыпает, прижавшись к нему посреди этого сомнительного ложа.