Прокол колеса Сансары

От шума в коридоре Антон просыпается. Арсений все еще лежит рядом, но, видимо, во сне переворачивается, раз Антону доступна только темная макушка и плечо, с которого сползает футболка. Поерзав, Антон поднимается с ощущением того, что его переехали, как Анну Каренину, и тихими, но быстрыми шагами выходит из гостиной, прикрывая за собой дверь. Его слепит сразу же — и он стоит пару секунд, морщась и растирая лицо ладонями. Только обойдя все комнаты, Антон находит Андрея у него в кабинете и заглядывает одной головой внутрь через небольшую щель. Ему легко кивают, и он заходит, плотно закрывая дверь, чтобы не разбудить ни Пашу, ни Арсения. Электронные часы только сейчас удостаиваются внимания, и Антон сонно хлопает глазами на Андрея. — Чего ты смотришь так? — Четыре утра, а ты обещал раньше приехать... — Я не называл точное время, — парирует Андрей. — Сначала я побыл там с ним, потом съездил в магазин, купил ему по мелочи, отвез, опять остался, пока никто не выгонял. После в бар поехал. Знаешь, как я охуел? Антон только кивает, пропуская слова и интонации через мозг с запозданием. — А ты сам почему не в люльке-то? Чего подорвался? Завтра тебе на работу ехать по расписанию. — А тебе? — Меня все равно раньше десяти никто не пустит к нему, — он поднимается, снимая на ходу пиджак и что-то доставая из сумки одновременно, из-за чего Антон не особо понимает, за каким действием ему нужно следить и нужно ли вообще. — Утром один поеду. Вечером с тобой. Хочешь? — Да, очень хочу, — кивает Антон в который раз. — А ему сильно больно после операции? — Нет, — Андрей хмурит брови, как будто что-то забывает, и продолжает копаться в сумке. — По крайней мере, мне он ничего не сказал. Там и шва-то нет почти. Ему как-то сделали, чтобы швов не было, только несколько дырочек. А у меня-то на половину бока там шрам остался. — Хорошо, — Антона можно назначать чемпионом по односложным ответам. — Вы миритесь? Тема переводится слишком быстро, и Антону, который хочет побольше поговорить про Велесского, про его самочувствие, приходится заставлять мозг работать. Все мысли идут так, точно пробиваются через вату, и он опирается локтями на стол и прижимает пальцы к вискам. Голова от попыток в нормальный разговор начинает болеть, и Антону все больше кажется, что Арсений ночью вынул его мозг, а на его место положил ком ваты или опилок. И тогда нужно идти в Изумрудный город, чтобы Гудвин, Великий и Ужасный, дал ему другие мозги... — Вы миритесь? — настаивает Андрей на своем, пока Антона бросает по размышлениям, как бумажный кораблик. — Да. — Я слышу, — он усмехается, проходясь по Антону нечитаемым взглядом. — Что? — Ощущение, что пил не я, а ты, — он цокает почти осуждающе, и Антону хочется сжаться от его четко направляемого холода, всегда появляющегося в самые неприятные и страшные момента жизни. — На тебе его запах. Надеюсь, ты не планируешь быстро вернуть тот роман и также быстро все закончить в очередной раз. Антон сейчас тот самый мем, который «слишком много букв, больше трех букв не перевариваю»: в глазах у него почти бежит строка ошибки. Не становится легче, когда он касается чувствительных мест на шее, чтобы головная боль хотя бы поубавилась. Просто что-то там, за лбом, очень давит, и мыслить оказывается невозможно, точно ему отключают такую функцию. Из-за этого он долго обдумывает ответы, а, если торопится, выдает короткие несложные фразы и продолжает плавать в размышлениях. — У тебя все в порядке? Пока Антон мотает положительно головой и выстраивает ответ на вопрос, Андрей обходит стол, кладет ладонь ему на лоб, осматривает беспокойно его обыкновенное лицо. Запах алкоголя от него только добивает Антона, и он быстро его обнимает, то ли пытаясь уйти от разговора, то ли стараясь поддержать хотя бы так. Легоньким хлопком по плечу Андрей его отстраняет через минуту-две и указывает одними глазами на дверь: — Иди спать. Утром поговорим. Очень редко эта фраза звучит доброжелательно и тепло, но сейчас она наполнена лаской и мягкостью, и Антону проще собрать себя воедино, покивать, пробормотать уже лениво что-то про спокойные сны и сладкие ночи и вернуться в гостиную, чтобы за мгновение выключиться, опустившись возле Арсения и обняв его со спины одной рукой. В последний разумный момент перед засыпанием Антон путается во всем — в Изумрудный город надо идти, чтобы попасть к волшебнику, но им представляется почему-то Андрей, а мозги ему просить уже не надо, можно выбрать вместо них настоящее живое сердце, а встретит его очередное «обличие» в виде аквариума с двумя рыбками и маленьким штормом, после окажется, что Гудвин давно улетел на шаре, а желания исполняет вместо него Тотошка, который видится Егором, пьющим кофе из двух кружек разом. Антон, думая обо всем и ни о чем разом, проваливается в сон.

***

Перекинувшись словами с лечащим врачом и медсестрами и подойдя ближе к очередной палате, где стеклянные двери и небольшие окошки закрыты жалюзи, Андрей осторожно приоткрывает дверь и с улыбкой, проступающей мгновенно на губах, рассматривает полулежащего на кровати Велесского, занятого до этого момента мобильником. Чтобы не напугать, он открывает дверь медленно, так же медленно входит и складывает на гостевой стул и пиджак, и пакеты, и свою сумку. — Ну ты как? — он садится на край кровати, берет за пальцы одну его ладонь и аккуратно, совсем нежно сжимает. — Как спится? — Скорее жив, чем мертв, — Велесский даже смеется, но с осторожностью, словно боится, что будет больно. — У нас дома лучше. — Я не сомневался. Говорить оказывается не о чем, и Андрей склоняется, сдвинувшись назад, и целует его в щеки, в губы, в нос и скулы, пока его неощутимо гладят по волосам и принимают поцелуи. Как никому другому Велесскому видно сразу, что спит он мало, что на работе весь день будет ему что-то писать, скучая, и он заполняет собой хотя бы утро. На поцелуи он отвечает, но ойкает, когда Андрей наклоняется больше необходимого и слегка придавливает его. — Прости-прости-прости, — Андрей, серый, уставший и вымотанный, посмеивается. — Тебя нормально тут кормят? Не переставая легко целовать, поглаживать и прикасаться, Андрей заговаривает. Необходимость сейчас наговориться не через телефон, вживую, и наобниматься подольше, поэтому приходится совмещать так кощунственно. Впрочем, ни один, ни другой не против: они привыкают быть вместе почти всегда, являясь друг для друга и супругами, и любовниками, и друзьями, и советчиками. Теперь трудно разорваться и спать по одному — любая их отдельная занятость всегда оканчивается совместным сном, а сегодня и еще ближайшие пару дней точно Андрею придется возвращаться в холодную постель и засыпать одному, без объятий, разговоров и поцелуев. — Привези мне своего чего-нибудь завтра. — Хуево кормят, да? — Нормально, но я хочу нашего домашнего. — Я привезу, — Андрей кивает, целуя его в переносицу, и задевает кончик его носа подбородком, улыбаясь. — Антон и Арсений помирились. — За то время, которое Антон возил им с Лисой цветы и подарки, они помирились, конечно. — Нет, ты не понял, — немного отодвинувшись, Андрей играет бровями и ловит родной радующийся взгляд. — Они совсем помирились, наверное. — И в нашей-то квартире? — Велесский делает вид недовольного, но быстро сыпется и смеется, весело и красиво морща нос. — Я знал, что наша квартира всех побуждает к любви. — Потому что наша. — Естественно! — и получает мелкий поцелуй в бровь, из-за чего жмурится и тянется за поцелуем в губы, мгновенно его получая. Как бы ни хотелось, Андрей старается не перебарщивать в проявлениях чувств и любви именно сейчас — ему кажется, что любое лишнее движение или касание разрушит ту хрупкость, образовавшуюся сразу после операции. И при этом Андрею хочется Велесского укрыть, ото всех спрятать, поцеловать жарче, но он себя ограничивает и мелко-мелко покрывает поцелуями родное, свежее лицо. Нет никакого желания ехать в компанию, работать, с кем-то общаться, да и поездка за школьной формой для Паши перенесена — один Андрей это не вынесет, потому что такие серьезные моменты, как форма в первый класс, хочется разделять с Велесским. Но и здесь ему нельзя оставаться надолго, такие уж правила. Этими минутами необходимо напитать себя на целый день, чтобы суметь его прожить. Эти размышления, эта тяжесть заметна Велесскому, читающему Андрея как открытую приятную книгу, и он гладит его щеки, расчесывает пальцами кудри, цепляя обручальным кольцом одну завитушку и улыбаясь тому, как Андрей покачивает головой в попытке высвободить волосы. Они переглядываются — и бесшумно смеются, находя в глазах друг друга лучшее и прекрасное. Потом Андрей все-таки относит пакеты к его больничной тумбочке и садится на то же самое место, вздыхая слишком очевидно и поддаваясь плохим мыслям о том, что проводить день и ночь ему ближайшие дни придется в одиночку. Трудно принять новую жизнь, даже если она не продлится и недели при лучшем раскладе, — все равно будет хотеться выпить вместе с ним кофе, обсудить присланное приглашение, пообедать в ресторане только вдвоем или просто молча поработать в одном помещении. Без Велесского можно прожить, зная, что все скоро вернется и они могут в любой момент созвониться, но тяжело не отгонять эти желания от себя. И все вокруг сразу же становится чужим, непроходимым и нежеланным. И Велесский каждую его тревожную мысль знает, но не озвучивает вслух и ждет, пока Андрей справится сам. — Скажи мне, — обернувшись корпусом на Велесского, тихо спрашивает Андрей тем голосом, который появляется у него в особенно беспокойные и волнительные моменты, проседающим, хриплым, немного сиплым, — тебе точно не больно? — Ну что ты? Андрюш, все хорошо, правда, — он находит его ладонь и сжимает, подаваясь вперед. — Я бы сказал тебе обязательно. И врачу сказал бы, а от тебя ничего не утаить, я-то знаю. Сейчас отлежусь, домой скоро меня заберешь. — На работу ты сразу не выйдешь, — словно Велесский протестует, отрезает Андрей и большим пальцем оглаживает его запястье, следя за получающимися линиями. — Съездишь куда хочется, отдохнешь, с Пашей побудешь, потом только уже... Тебе надо отдохнуть, особенно после операции. — Ты так говоришь, будто мне не аппендицит вырезали, а руку пришивали или опухоль вырезали. — Ой все! — Ой все! — передразнивает Велесский, за секунду до останавливая себя от высовывания языка и смеха. — Тогда ты тоже возьмешь себе парочку дней. Отдых и тебе нужен. Это я обсуждать не буду, слишком хорошо тебя знаю. — Ладно, — он кивает, целуя его в подставленный лоб. — Я тоже позволю себе парочку прогулов.

***

Закидывая в автомат с напитками монеты и матеря под нос то ли себя, спутавшего дни, то ли всю жизнь, Антон прижимает мобильник с исходящим вызовом плечом к уху и торопливо жмет на кнопку с горячим шоколадом: он бы с удовольствием погрузился в эстетику рич-боя, выпил бы в хорошей кофейне высокую чашку с латте, важно печатая что-то в ноутбуке, но он очень сильно облажался с датами. Вика просила его приехать на очередное клоунское шоу для детей сегодня, а не завтра, и его талант с записыванием важных событий в календарь проявляется во всей красе — на завтрашнюю дату он ставит сегодняшнее число и время, прикрепляя смайлик клоуна. Пока что свою роль он отыгрывает мастерски и по жизни. Не то чтобы он не успеет доехать (спасибо Вике, которая за два часа позвонила узнать, может ли он забрать ее и костюмы), просто вечер обещан Арсению — тот еще утром, когда они собираются, зовет его погулять с Алисой, поужинать втроем и побыть вместе. А у Антона в голове ветер, Велесский, рабочие моменты и их с Арсением секс, поэтому он легко и с удовольствием соглашается. А теперь надо все отменять, пока еще возможно. Как назло Арсений не подходит к телефону, и Антон, старающийся не разлить горячий шоколад, не ударить сумку с ноутбуком и всем сказать привычное «до свидания», лавирует между людьми по пути до парковки, и только на пятый звонок ему отвечают: — Да? Что-то случилось? — Че ж ты телефон-то не берешь? — Алиса просила пришить ее мягкому пони рог, чтобы единорог был, — судя по всему, Арсений еще и отмахивается привычно, хоть его и не видно. — Что-то случилось? — Нет, выдыхай, — по ту сторону действительно выдыхают. — Слушай, тут дело такое... Я не смогу приехать сегодня к вам. Мне надо тут дела порешать, я в днях запутался... Я даже к папе не еду в больницу, если тебе это важно. Я перепутал дни и не вспомнил бы до завтра, что наебался, если бы не позвонили. Это важно, я не могу человека подставить. А завтра мы можем съездить к папе, потом к вам поехать, я с Алисой погуляю, ты отдохнешь, потом поужинаем где-нибудь, а дальше по ситуации уже... Честно, я не специально, я сам в ахуе. Ты даже папе можешь позвонить, ну, моему папе, который папа-папа, ты понял, ага... Я ж с ним должен был ехать, вот... Арс? — Поезжай, конечно, раз обещал. Слишком просто соглашается, в этом должна быть какая-то загвоздка, но Антону некогда раскручивать клубок шерстяных ниток, искать причину такого спокойствия у Арсения, которому, говоря откровенно, он тоже обещал вечер. У Антона все впритык — и любая пробка задержит их с Викой клоунское выступление. Ему не хочется подставлять ее, воспитателей, детей, уже ждущих их и считающих этот день радостный только из-за их обещанного приезда. — Если надо, я могу после приехать к вам, но Алиса уже будет спать... — Да ладно, Антох, езжай по делам. Завтра созвонимся, — и звонок прекращается. Закусив сигарету боковыми зубами, поджигая ее на ходу, ставя стаканчик (благо с крышкой) в автомобильную подставку, он кладет на заднее сиденье сумку, быстро набирает Вике сообщение о том, что уже выезжает, и включает навигатор, опуская окно. Вечер обещает быть хреновым, потому что после каждого их выездного цирка Антона накрывает размышлениями, а ко всему прочему будет еще и аппендицит Велесского, плохое настроение Андрея, отражающееся на всем вокруг, такое понимание от Арсения, который только-только начинает ему доверять на прежнем уровне, и ожидаемые трудности, без мысли о которых у Антона не проходит и вечера.

***

Чувствуя воду, затекающую за рубашку, Антон мгновенно выпрямляется, встречается со своим взглядом в зеркале, трет указательным пальцем нос, на котором остаются следы красной краски, и снова опускает голову к струе теплой воды, сгибаясь пополам и рискуя сложиться, как телефон-раскладушка. С его щек стекает белая вода, окрасившаяся за мгновение, и капает мелкими редкими каплями на его белоснежную рубашку. В любом случае остаются пятна, хорошо, что хотя бы не ярко-красные или синие, как были брови. С каждым разом он все ловче и ловче смывает клоунский макияж с лица, видимо, скоро будет делать это на скорость — за минуту, за тридцать секунд, за мгновение ока. Удовольствия никакого: периодически краска от неосторожности затекает в глаза, под веки, и открывать их становится страшно ввиду того, что весь мир покрывается пеленой с оттенком какого-нибудь цвета. А потом приходится вымывать еще и глаза, которые после этого явно не поблагодарят. — Антох, слушай, есть предложение, — он не вздрагивает, но немного напрягается от того, что Вика даже не говорит, что вернулась после разговора с воспитательницами. — Я с парой друзей договорилась в бар съездить, раз в своей жизни отдохнуть. Хочешь с нами? — В бар? Только Антон открывает рот, туда заливается вода с привкусом краски и железа, и он жалеет, что рожден на этот свет. — Там и клуб, и бар... Ты можешь кого-то из своих друзей позвать. — Я спрошу, — он кивает, из-за чего слабый хвостик волос на лбу смешно дергается, и трет лицо обеими ладонями так быстро, точно хочет снять кожу и вымыть череп. — Двоих же можно? — Да, конечно, хоть пятерых, — судя по всему, Вика уходит за высокий шкафчик, стоящий боком и перекрывающий комнату наполовину, потому что голос ее глухой, далекий, и Антону хочется повернуться и найти ее глазами. Не вытирая лицо и раскатывая рукава рубашки, Антон идет за ней, опирается плечом на шкаф и пару минут молча стеклянным взглядом наблюдает за тем, как она подкрашивает глаза подводкой и добавляет губам темно-алого оттенка, совсем не реагируя на него. В целом, ему это и надо — подумать хочется. Не о ней, конечно же, а обо всем своем разом. И он думает, прокручивая вчерашний и сегодняшний дни, вспоминая самое важное и оформляя это все в мысль, которую надо бы дальше обработать, но у Вики другие планы: она выходит позвонить друзьям (или, вернее сказать, хорошим знакомым) насчет клуба, вихрем разбрасывая все размышления Антона. Ему никуда не хочется ехать, есть только одно желание — остаться стоять здесь и заморозиться, как мамонту. Антон с мыслью, что надо написать Егору и Эду, заходит в мессенджер, листает до чата с Арсением, заходит и глупо смотрит на время, когда тот был в сети. Наверное, Алиса рано засыпает, и Арсений решает воспользоваться возможностью поспать на час-два подольше. Обычно Арсений ему примерно в такое время кидает мемы, добавляя смеющийся смайлик, а сейчас молчит — спит. Несмотря на то, что лучшая и самая желанная идея — поездка к нему, Антон выходит из чата, находит диалог с Андреем и тоже автоматически глядит на время последнего пребывания в сети. Десять минут назад. Логично.

от кого: Антон «Я поздно приеду. Все хорошо. Как папа?»

Ответ он получает почти мгновенно, будто Андрей ждал какого-нибудь сообщения и держал палец над панелью уведомлений, чтобы в эту же секунду, когда кто-нибудь напишет, зайти в чат и ответить. Антону непривычно это, и он пытается вспомнить, зачем вообще полез в телефон и что хотел сделать. от кого: Папа «У Арсения задержишься?» «Все у него отлично, ничего не болит. Только от него вышел»

от кого: Антон «Нет, мы с корешами в клуб хотим съездить»

Точно. Антон вспоминает — надо написать Егору или Эду, а, может, сразу обоим. Без них ему в чужой компании будет скучно даже в самом лучшем баре. Давно он не ходит в клубы и уже отвыкает, начиная скучать, впрочем, тяги снова напиться и подцепить кого-нибудь на один вечер нет совершенно. Как будто все это — уже пройденный этап в его тяжелой жизни. от кого: Папа «Ок» Вот и поговорили. Кому-то может показаться, что сообщение написано грубо или холодно, а Антон привыкает — так отвечать можно и нужно, когда нет времени раскидываться длинными предложениями. К тому же, Андрей как раз из тех людей, которые могут прочесть и ответить только спустя пару часов. Это распространяется, конечно, на всех, кроме Велесского, потому что Антон отлично знает и видит, что на совещаниях, где присутствует только Андрей и где он не играет никакой другой роли, кроме слушателя, они переписываются. Теперь Антон ищет диалог с Егором, который отвечает на сообщения всегда быстрее. Только хлопок двери его прерывает, и он поднимает глаза на вошедшую Вику. — Ну что, договорился со своими? — Пока нет. Вот пишу, — он даже ладонь вперед протягивает, чтобы показать, но Вика уже копается в своем рюкзаке и на него не обращает внимания. — Так, — она хлопает ладонями по коленям, заряжаясь, и забирает свою синюю толстовку со спинки стула, чтобы повесить ее на ручку рюкзака и уже его накинуть на одно плечо, — бери пакеты, поедем. Друзья твои сами же могут доехать? Я кину тебе геометку. — Доедут, — кивнув, Антон бегло набирает Егору сообщение, не перечитывает, отправляет и сует мобильник в карман брюк. — Машину мне откроешь? Я наши наряды заберу, как же они остопиздели уже. — Давай. Вика ловит кинутый ей ключ, вся заряженная, яркая, готовая к тому, чтобы жить свою жизнь прекрасно и весело хотя бы этой ночью, вылетает из комнаты, и Антон еще секунд десять слушает ее удаляющиеся шаги. Мобильник вибрирует в кармане, и он отвлекается на него, только подавшись к пакетам с костюмами, своей сумке и пиджаку. от кого: Булка «Мы приедем. Давай адрес. Мож, тоже потом клоунами поработаем» Прочитав, но не ответив (сын своего отца), Антон закидывает ручку сумки на плечо, убирает телефон в ее боковой карман, забирает оба тяжелых пакета с париками-рубахами-штанами-ботинками, выходит медленным шагом из комнатки, выделенной им на вечер, ногой прикрывает дверь, кивает нескольким воспитательницам по пути, прощаясь и принимая их благодарность, еле выбирается из боковой входной двери, чтобы не убиться из-за занятых рук об мощную дверь, и со вздохом закидывает пакеты в уже открытый Викой багажник, к счастью, близко припаркованного автомобиля. — Вика, кинь мне адрес-то, куда моим пацанам ехать? — Сейчас, — приглушенно звучит с переднего пассажирского кресла, а потом у Антона опять вибрирует телефон. — Так приедут, да? — уточняет она, высовываясь наружу. — Приедут.

***

Антону безразлично все то, чем так заинтересованы и друзья Вики, и сама Вика, и Егор, и Эд, и даже коктейли ему заказывает Егор — только он остается при возможности вчитываться в состав и спрашивать у Антона о каждом. Пока Вика и ее подруга Марина танцуют где-то под переливающимся светом в огромной живой толпе, Антон общается с Гошей, парнем Марины, и пьет, а Егор и Эд то ли фотографируются у неоновой стены, то ли целуются, то ли курят на улице, потому что их не видно последние пару минут. Хотя Антон старается быть слушающим и отвечающим, по нему слишком заметно, что его что-то тяготит. Но Гоша понимающе не спрашивает ни о чем, позволяет Антону переводить темы и показывает ему свои фотографии с выпускного, где он набухался и лежал в кустах с бутылкой водки. Это смешно, действительно смешно, и Антон искренне смеется. У него нет таких веселых историй, которые можно смело рассказать. Не будет же он тут раскрывать то, как его совсем недавно, упившегося и несущего полный бред, сунули головой под воду родители. А со школьных лет у него яркое воспоминание только о том, как он пришел впервые пьяный и выслушал целую лекцию от Велесского, умудрившегося успокоить Андрея, откровенно говоря, охуевшего с этого поступка Антона. Из лучших историй Антона — внезапная дочь. Но про нее он не распространяется, даже фотографии в социальных сетях старается не постить, чтобы его не подцепили на чем-нибудь журналисты, которым достаточно детской ленточки в углу, чтобы сделать вывод о том, что у него есть ребенок. А уж рассказывать про Арсения и Алису незнакомому человеку он не собирается: даже Вика не знает, что уж тут говорить. Из друзей о появлении в его жизни Алисы знают только Эд и Егор — и все. Пока все дышит на ладан или, если угодно, висит на соплях, Антон даже не заикнется про нее. Впрочем, ему очень хочется выкладывать фотографии, где у Алисы на щеке смешно остается след от молочного коктейля, где Арсений завязывает ей хвостики, где они корчатся в зеркало втроем. Но пока нельзя — в свое время Андрей и Велесский научили Антона тому, что еще не окрепшее счастье любит тишину. Не зря все-таки про беременность и рождение Паши молчали — журналисты могли наслаждаться редкими фотографиями, на которых живот был тщательно скрыт, оттого выводы всем казались смешными, потому что поправиться или изменить стиль может человек в любое время. К тому же, Арсению может не понравиться такой порыв к открытой миру жизни, и это их только рассорит. Пока Антон будет как рыба — молчать и глупо хлопать глазами, если его спросят об Арсении или Алисе. — Ты почему не танцуешь? — Вика налегает ему на плечо, крича почти в ухо, и Антон морщится, смеясь от того, как ее голос заполняет его голову. — Или ты напиться приехал? Даже твои пацаны уже согласились с нами потанцевать. — Я приду, — он кивает, а затем за колено тормошит Гошу. — Вот его пока забери, ведьма! — Не придешь — заколдую, — смеется Вика, отлипая от него и переключаясь на Гошу, который сдается слишком быстро и удаляется с ней в кучу танцующих, прыгающих, орущих людей, некоторые из которых еще от бокала отлипнуть не могут. Антон остается в числе тех, кто от барной стойки не может оторваться: танцевать ему почему-то не хочется совсем, пусть он и любит закончить так свой вечер в клубе или баре. Он повторяет то, что заказывал ему Егор, тянет свой ало-зеленый коктейль то ли с виски, то ли с коньяком, качает ногой в такт музыке и скользит пустым, совершенно стеклянным взглядом по людям. Девушки в узких платьях в диванной части зала смеются и чокаются; несколько мужчин выходят в курилку с грозными лицами; два парня и девушка выпивают у неоновой стены, пока их фотографируют; у какой-то омеги слишком горький запах, и это Антон чувствует слишком хорошо; девушка с потекшей тушью стирает салфеткой следы макияжа с лица, бросает телефон подругам и убегает на каблуках танцевать в ту же кучу людей, движущихся отдельно, но одинаково и живо, как организм, существующий по своим понятиям и требованиям. Пока Антона увлекают отдельные части этого организма, на высокий стул рядом с ним подсаживается девушка, заказывает себе кофе (удивительно очень, и Антон даже скашивает на нее взгляд автоматически, чтобы увидеть человека, не пьющего в предназначенных для этого местах) и постукивает ногтями левой руки по поверхности барной стойки. Наконец найдя глазами Егора, Эда, Вику, Марину и Гошу, которые устраивают впятером какой-то бал Воланда, Антон обращает свой взор к подсевшей девушке и торопливо пробегается по ней взглядом, изучая. Обыкновенная шатенка в голубом платье, с ярко-желтыми ногтями и тонкой талией, ради которой большинство его подруг готовы не есть неделями. Ему неинтересно, и он отворачивается в другую сторону, допивая свой очередной коктейль. — Эй, привет, — она его все же привлекает к себе, пусть и словами, а не внешним видом. — Один здесь? — Нет, с друзьями. — Почему не с ними? — приподнимая бровь, уточняет она и налегает на барную стойку, когда ей подают коктейль с зонтиком и долькой лимона. — Я Надя. Антон вообще не замечает того, что она заказала кофе, а ей подали коктейль, к тому же, такой яркий и вычурный, явно не похожий на комплимент от бармена. Но он уже увлечен разговором и продолжает повторять свой коктейль, переставая считать чек. — Антон. Нет настроения танцевать просто, а ты одна здесь, как я понимаю? — Да, одна, — Надя отодвигает зонтик, придерживает его пальцем и отпивает совсем немного, блаженно жмурясь. — У меня всегда есть настроение. — Потанцуй, — он жмет плечами, осматривая ее лицо с ярким макияжем и длинными стрелками, пока она не выправляет одну прядь из-за уха. — Или не любишь? Ничего ему не ответив, Надя поднимается, бесшумно переступает ногами, улыбается ему коротко, гладит его предплечье ладонью, на мгновение то ли отворачивается, то ли оборачивается, снова одаривает Антона теплой улыбкой и подмигивает, кладя перед ним на барную стойку визитку какого-то мехового магазина. — Позвони мне, если хочешь, — уверенная в себе, она вызывает улыбку, и Антон садится вполоборота, чтобы не отвечать тому, кто стоит за спиной. — Или если друзей с тобой тут все-таки нет. — Слушай, ты, конечно... — Все, мне пора бежать, — вовремя прерывает его Надя, ставит недопитый коктейль на барную стойку, бегло прижимается губами к его щеке, почти у губ, и скрывается где-то в толпе, оставляя за собой лишь запах духов и воспоминание о внезапности. Антон так и не вспоминает, что она заказывала кофе. А кофе так и не подают.

***

Зевая, Антон потягивается, разминает плечи несколькими движениями, присаживается на низкий забор, отделяющий палисадник от пешеходной тропинки, вытягивает ноги вперед и взмахом руки подзывает к себе Пашу, который остается сидеть на лавочке с того момента, как Андрей уходит в больницу за выписываемым Велесским. Наконец-то все окажется на своих местах: Антону будет легче жить с осознанием того, что все постепенно стабилизируется. Поправляя белую кепку, Паша садится около него и одной ногой весело болтает, в ожидании поглядывая на главный выход или рассматривая с детской внимательностью приезжающие скорые. Эти несколько дней он ведет себя лучше всех — понимает расстройства Андрея и Антона. И если бы все люди были такими же понимающими, как он в семь, то человечество давно бы полетело на Марс и создало там пригодные условия для жизни без помех и нововведений. После того посещения клуба Антона лишь дважды видится с Арсением и Алисой, отвозя их в клинику и торговый центр. Все же подготовка к детскому саду не откладывается, Арсений серьезно настроен на то, чтобы Алиса попала в свое детское общество пораньше и чтобы он сам имел возможность чем-то заниматься. Из-за того, что нужно решать рабочие вопросы, Антон успевает только привезти их и на обратный путь вызвать такси — Андрей требует, чтобы в эти дни он работал так, как положено, то ли от нежелания сидеть в компании с осознанием, что не с кем поговорить по душам в перерыве, то ли от стремления занять Антона работой побольше в воспитательных целях после того, как он ночью, приехавший из клуба пьяным, случайно разбивает стакан с водой на кухне и шикает на включенный свет, жмурясь и бормоча что-то про «слишком яркий свет, зачем включать солнце?». Впрочем, Арсений действительно ведет себя как прежде — обнимает Антона при встрече, целует наедине в губы, но ни тот, ни другой не готовы пока к еще одной «ночевке» с продолжением. Пока Антон уматывается в бумагах и документах, Арсений теряет все силы из-за подготовки Алисы к саду, из-за выноса мозга матерью по поводу того, что Алису в том саду обязательно чем-нибудь заразят, что она будет постоянно болеть, что он потом вообще не будет заниматься ей, когда втянется в работу или любое другое занятие, что все будет повешено на нее, самую умную и проницательную женщину. Арсений, конечно, пропускает все мимо ушей — похожее он выслушивал, будучи беременным, а там было и похлеще — о том, что его кинут, что никаких денег ему платить не будут, что растить они будут никому не нужного ребенка в нищете, что у Арсения ни образования, ни работы нормальной. В чем-то она, безусловно, права, но Арсений хочет прожить свою жизнь, а не чужую и принимает решения самостоятельно. Из-за размышлений, в которые Антон так часто проваливается, он не сразу замечает, что Паша уже убегает к дверям и довольно обнимает Велесского (откровенно говоря: виснет на нём), улыбаясь, светясь и прося, чтобы так долго он больше не болел. В похожем эмоциональном порыве Велесский хочет его взять на руки, но Андрей перехватывает Пашу на свою руку и, опустив голову к плечу, осуждающе-шуточно смотрит на Велесского, которому в восстановительный период нельзя поднимать ничего тяжелее телефона (это уже Андрей так решил, в настоящих правилах рекомендуется не таскать тяжести). — Вот что тебе надо носить, — умудряясь удержать Пашу, Андрей открывает заднюю дверцу машины, забирает что-то большое и шуршащее изнутри и протягивает Велесскому большой букет розовых роз, подмигивая. — Вот это можно, тебе идет, а все остальное я буду. — И меня тоже, — смеется подошедший Антон и обнимает Велесского за плечи, прижимаясь близко-близко и понимая, что теперь все будет как прежде: последние дни невыносимые особенно из-за того, что его нет с ними. — Точно все хорошо? Можно же было выписываться? — Кто б меня отпустил, если бы нет? — Ну все тогда, — улыбается Антон, щелкая по носу Пашу. — Домой поехали. Знаешь что, пап? — он оборачивается к Велесскому и опирается локтем на открытую дверь автомобиля, мигом получая неодобрительный взгляд Андрея и выпрямляясь. — Что у нас пылилось всегда? Папа купил, мол, «буду готовить, вы все попадаете», а потом все, кончилась сказка. — Что? — приятно заинтригованный, Велесский переводит взгляд с Антона на Андрея и весело приподнимает бровь, но получает ответ от Паши: — Та клетка для мяса! Как у попугаев домик, так вот эта... — Неужели вы снизошли до бедной шашлычницы? Квартира еще целая? — Обижаешь, — целуя его в висок, Андрей закатывает глаза. — Но тебе такое нельзя, ты же помнишь? — Так ты рассказывай так, как было, что ты скрываешь-то? — протестует Антон, морща нос, и Андрей замолкает, сдерживая смех. — Оно все, короче, сгорело, потому что... — Потому что ты остался следить, а я поехал за цветами, правильно? А тебе вдруг позвонил Арсений, а потом уже все горело, правильно? — Ой все, — фыркает Антон. — Но папа подстраховался, поэтому дома есть и суп тот вкусный с сыром, и рагу из мультиварки, и рыба запеченная. Мне она, конечно, не очень понравилась... — А мне понравилась, — встревает Паша, и Велесский приподнимается, чтобы поцеловать его в нос. — Вот кто ценит все, что я готовлю, — камнем в огород Антона шутит Андрей, спускает Пашу с рук и кивает на автомобиль. — Все, домой, по пути расскажете, как прекрасно мы проводили время по вечерам втроем. Точнее, вчетвером, еще ж приставка. Без вопросов Антон первый усаживается на заднее, откидывает голову и пристегивает Пашу сам, когда тот устраивается рядом и чуть подается вперед в порыве поговорить. Но, вопреки его ожиданиям, Андрей и Велесский не сразу садятся на передние, и приходится немного подождать — они, захлопнув за ними заднюю дверь, о чем-то перешептываются, целуются и нежничают, улыбаясь друг другу и заглядывая в глаза. Потом, спустя пару минут и Антоново стучание костяшкой по противоположному от него стеклу, они кладут в багажник сумку с вещами и документами и садятся в машину, и Андрей оборачивается к нему: — Ты лучше Арсению позвони и узнай, когда он с Алисой приедет, а не стучи здесь мне, понял? — он, конечно же, стебется. — У тебя есть своя машина? Есть, вот по ее стеклам и стучи, балда. — Слышишь? — незаметно Велесский касается его локтя, поджимает губы ради сдерживания смеха и, переглянувшись с Антоном, шепчет: — А шашлыка-то хочется. — Тебе после операции такое можно только во сне. Две недели пройдет — и будет тебе хоть в пяти видах. — Я запишу в календарь, — кинув взгляд на часы, чтобы узнать дату, Антон ловит через верхнее зеркало взгляд Андрея. — Чего? — Арсению давай звони.

***

Оставляя в комнате Алису в компании включенного мультика про котят в музее, Арсений уходит на кухню, ставит подогреваться чайник и, поджав одну ногу под себя, садится на стул, чтобы пробежаться глазами по новостям и сообщениям. Благо, Алиса — послушный ребенок, если ей включить мультик или какой-нибудь юмористический сериал, тогда она может просидеть в полной тишине, перекладывая кукол и плюшевых котят с места на место, часа полтора. И у Арсения появляется возможность побыть наедине с собой, выпить кофе, почитать или просто отдохнуть, одним ухом прислушиваясь к звукам в квартире. Он заваривает себе кофе в кружке с котом — кажется, у них в квартире все с котами из-за Алисы — и улыбается мыслям. Хоть сегодня Антона опять не будет, Арсений может немного повспоминать и насладиться этим. Они тогда хорошо провели время в квартире его родителей, после выписки Велесского, а потом и погуляли с детьми. Паша, хоть и видел Алису впервые, очень ответственно отнесся к тому, что нужно подавать ей ладошку, когда они идут по горке или слезают с качелей. Арсения это очень улыбнуло — есть что-то очень знакомое и понятное в этом ребенке, которого он практически не знает, но которого умудряется полюбить. Алиса отнеслась к нему очень дружелюбно, даже качаться на качели хотела только с ним. Все налаживается, и Арсений не может не радоваться этому. Пока он листает не вдумчиво, но внимательно новости, кофе кончается, и пару раз он поднимает к губам пустую кружку. Арсения даже начинает клонить в сон — если Алиса удачно уснет сама под мультик, то это будет очень хорошо, потому что он ляжет рядом и тоже немного поспит. Но его желания и стремления часто разрушаются. В дверь кто-то стучит, и Арсений, предполагая очередного курьера с цветами, оставляет чашку на столе, выходит в коридор, осматривает играющуюся Алису, не входя в комнату и не тревожа ее, идет дальше и проворачивает один раз ключ в замке, поднимая взгляд к глазку. Ни цветов, ни игрушек, ни, в конце концов, пакетов с едой в руках у стоящего за дверью мужчины нет, но он держит в руках какие-то бумаги, и Арсений делает вывод, что это очередная проверка счетчиков или жилищный опрос о том, нравится им краска на заборах во дворе или нет, устраивает их уборщица или они каждое утро выходят на грязную лестничную клетку. Но все-таки Арсений, как и любой омега, уточняет: — Вам кого? Голос его звучит высоко, твердо, но мужчина не выглядит сомневающимся и отвечает почти мгновенно, будто готов к любому вопросу: — Мне нужен Арсений Сергеевич Попов, — и добавляет для уверения: — Две тысячи первого года рождения. Точно какой-нибудь опрос или проверка счетчиков: кто еще в здравом уме будет указывать год рождения получателя при отправке подарка? Явно не Антон. А все его данные, конечно же, есть и в домуправлении, и в организациях, связанных с обеспечением дома. Все логично. Провернув ключ еще раз, открыв нижний замок, Арсений приоткрывает дверь и прикладывается плечом к стене, сразу ловя на себе серый пустой взгляд, в котором есть что-то необычно-странное. Но, в целом, мужчина выглядит обычно — рубашка, джинсы, ботинки со стертыми носами. Он тут же разворачивает свои бумаги, что-то перебирает, хмурит брови, долго оглядывает Арсения в полной тишине, словно удостоверятся в том, что говорит с нужным человеком, и кивает сам себе. — Антон Андреевич Шастун вам кем приходится? — уточняет мужчина, вынимания из шуршащего файла небольшие твердые прямоугольники, видные Арсению только с одной — белой — стороны. — Эээ, — Арсений хмурится и больше налегает на стену, присматриваясь и мгновенно теряясь от какого-то внезапного порыва чужой уверенности, оказавшегося вокруг через чужой смутный запах. — Допустим, хороший друг. А вы зачем интересуетесь? — Хороший друг? — он хмыкает, собирает все листы по нужному для него порядку и вкладывает в файл, и только сейчас Арсений видит, что на листах огромные заголовки и какие-то фотографии, которые он не видит. — Раз хороший друг, то передайте ему и вот это, — мужчина встряхивает файлом, и сразу становится видно, насколько он тяжелый от бумаг, — и это, — а теперь он протягивает Арсению те самые белые прямоугольники, оказывающиеся фотографиями. — У вас же есть необходимые выходы на семью, верно? Но Арсений не отвечает, он кладет фотографии на файл, с недоверием вглядывается в первую — Антон с его друзьями, работающими в компании, и еще какими-то ребятами за барной стойкой. На него внимательно, любопытно глядят, и он берется за следующую, с недоверием зыркнув на мужчину. На второй тоже ничего необычного — Антон выпивает, сидит в телефоне. Третью он сначала отнимает от задней части второй: свежая печать. Но как только отнимает, так сразу морщится, закусывает губу и опять бросает взгляд на мужчину, уже улыбающегося. Антон общается с какой-то девушкой — и это тоже нормально, все могут в барах поболтать с кем-то пару минут. Впрочем, четвертую Арсений открывает для себя быстрее, чем все прежние, и там девушка уже целует его едва ли не в губы, касаясь его руки, и Антон уже обернут к ней наполовину. — А потом сами понимаете. Вы же друг, так что... — И зачем мне это? — Арсений сдерживается, хотя его нос и глаза уже неприятно щиплет, и нечаянно пробегается глазами по заголовку под файлом. — «Кто строит "Hasnuts" и Чем живут владелец компании и его сын»? — Вы не связывайтесь с семейкой этой. Передайте это и забудьте. И киоски с газетами лучше обходите, чтобы лица их не видеть. — О чем вы вообще, сука? — вскипает Арсений, сжимая фотографии в кулаке. — Как его папаша, так и ваш любовник живут изменами. Вы разве этого не знали? Кто раз позволил, тот всю жизнь так будет поступать. И ваш Шастун-младший, и ваш Шастун-старший живут на несколько любовников. От мандаринки не родятся апельсинки. Все написано в статье. Журнальчик на память можете купить в любом магазине. — Да что за бред вы несете? — Глазам не верите? Фотографии сделаны совсем недавно. Во время нахождения Алексея Александровича в больнице после операции. — мужчина усмехается и жмет плечами, разворачиваясь, чтобы уйти к лифту. — Алисе привет. Арсений мгновенно захлопывает дверь, проворачивает ключ и прижимается спиной к ней, встречаясь глазами с вышедшей, заинтересованной Алисой, сонно-спокойно смотрящей на него. — Это дядя Антон? Мы гулять идем? — Нет, котик... Иди, пожалуйста, в комнатку. Сейчас бабушка приедет к тебе... — срочно позвонить матери и попросить ее побыть с Алисой, пока Арсений будет тонуть в своих слезах где-то в спальне или ванной комнате. — Ты играй там... Котенок, иди покорми куколок, а то они голодные, наверное... — Холосо, — улыбается Алиса Антоновой улыбкой и убегает к игрушкам. Закрывая лицо бумагами и роняя смятые фотографии, Арсений сползает по двери вниз, поджимает ноги к груди, всхлипывает и сжимает губы, чтобы плакать бесшумно и не вызывать вопросов у Алисы. Ему хочется рыдать и пить что-нибудь очень крепкое, чтобы перебить стыд от себя — как можно доверять тому, кто уже показал себя с плохой стороны? Арсений зажимает рот ладонью и закусывает, чтобы не взвыть в голос. А начиналось же так хорошо...