Прокол колеса Сансары

— Алеш, ты спишь? Прислушиваясь к чужому ровному дыханию, Андрей приподнимается на локте, всматривается сквозь темноту в лицо с закрытыми глазами и теми редкими морщинами, которые появляются у каждого, кто хмурится от чего-то во сне. Будить Велесского нет никакого желания, и Андрей молча опускает голову на подушку, пару минут пилит взглядом потолок, где, по его мнению, смотрелись бы темные узоры, и потом все-таки ложится на бок. Больше лицо Велесского он глазами не отпускает, и тот, видимо, ощущая этот настырный взгляд, ерзает, двигает глазами под веками и носом прижимается к подушке. — Леш? — еще одна попытка, уже тише и смиреннее. Промычав что-то полувопросительное, Велесский собирает брови на переносице, одной ногой задевает его колено, укладываясь удобнее, и сонно приоткрывает один глаз, как бы спрашивая, что вдруг посреди ночи случается. Мельком он пробегается взглядом по электронным часам — почти два часа ночи, спать и спать. — Слушай, — оставаясь на боку, Андрей поправляет ему волосы нежными касаниями, пробегается пальцами по обнаженному плечу и отводит взгляд на стену, — ты точно в порядке? — Да что у тебя, блин... Ничего у меня не болит. — Да нет, я не про это... — Ну а про что? — морщась, чтобы проснуться, Велесский подпирает голову локтем и смотрит так, как обыкновенно смотрят едва проснувшиеся, но уже заинтересованные люди. — Может, ты внешне только не отреагировал на эту статью, а внутри переживаешь? — с какой-то отчаянной ноткой уточняет Андрей, словно на мгновение он забывает о том, что альфы могут и должны быть внимательны к своим партнерам или партнеркам, а не становиться похожими на неприятный образ из сериалов и низкосортных книжек. — Из-за ее слов, из-за всего написанного... — Андрей, ты мой хороший, — Велесский пододвигается, бодает его лбом в плечо, направляя лечь на спину, и, когда его молчаливую просьбу выполняют, укладывается ему на грудь, — спасибо, что волнуешься за мои чувства, но мне действительно безразлично каждое слово из той статьи. Сначала неприятно было, но я-то верю тебе. Если бы я тебе не верил, то я бы замуж за тебя не пошел, логично же? — Логично. — Тем более бы не рожал ребенка, логично? — Ага. — Ну все, видишь? Ты что, из-за этого не спал все это время? — Мы не обсудили это так, как надо было, и я волновался из-за тебя. — Теперь обсудили, пусть и кое-как, поэтому можешь со спокойной душой засыпать, — приподнявшись, Велесский в темноте ощупывает его подбородок, подается вперед и коротко целует выученным, мягким и любящим движением, как будто это не поцелуй, а таблетка от всех волнений. — Я тебя люблю, я тебе верю. — Спасибо, — клюнув ответно его в губы, Андрей закрывает глаза и выдыхает. — Я люблю тебя тоже. Соглашаясь с тем, что разговор окончен на такой приятной ноте, Велесский укладывается обратно ему на грудь, одну ногу привычно закидывает на его бедра, удобнее умещает руки, одну сунув под свою придвинутую подушку, и замолкает. Ему на лопатки ожидаемо ложится теплая родная ладонь, и он довольно улыбается. Ему удается уснуть быстрее — он вообще способен засыпать за пару минут, так уж складывается, и Андрей часто лежит в полной темноте, слушает его сердце и дыхание и надеется, что уснет так же быстро, как и он. Сейчас, впрочем, он и подумать об этом не успевает — успокоенный, получивший нужные слова, он выключается, как компьютер, шнур которого выдергивают из розетки.

***

Громко ударяя дном широкой, из толстого стекла рюмки о стол, Антон жмурится до морщин, под уговоры Егора запихивает в рот целую дольку лимона и жует ее с максимально недовольным лицом, но потом пьет снова, чокнувшись с Егором и Эдом, и снова закусывает — на этот раз мармеладным червячком. Докурив, Эд садится около него и показывает какой-то мем, но Антону с его желаниями упиться и не просыпаться после этого пару месяцев безразличен и мем, и еще одна рюмка, которую для него наполняет Егор. Спасибо, что они такие понимающие — пьют ровно столько, сколько льют ему, хотя не имеют возможности оставаться пару дней дома из-за такой глобальной пьянки. Фоном поет про белый танец ЛСП, и Антон совсем теряется в реальности — кого кто спутал и почему после сладкого мармеладного червячка стало кисло до сведенной челюсти? Ему хочется воды, и он, хорошо знающий их квартиру, шаркает домашними тапками по полу, набирает себе стакан и жадно выпивает, роняя несколько капель себе на белую рубашку. Раз он уже поднят, то можно и съесть чего-то вне стола — он ковыряет этикетку на коробке, шурша пакетом, почти рвет ее и подцепляет вилкой кусок еще теплого шашлыка, суя в рот и мыча что-то о том, как все вкусно и хорошо. Как раз песня переключается, и Антон машет руками на Эда, потянувшегося к Антоновому телефону, подключенному к колонке: — Ты не трогай, щас вообще... Будет разъеб. — Иди сюда, — жестами зовет Егор, вручает ему подошедшему наполненную рюмку, и они пьют, чокаясь, снова, но с таким видом, будто впервые.

Сколько ещё будет идти караван? Стали как один эти города, Что бы ты ни делал, летит голова Караван идёт, чёрная полоса.

Не отпуская рюмки, Антон взмахивает ей, как дирижер — палочкой, и промаргивается от того, как алкоголь бьет и в нос, и в голову. Чувствующий то же самое Егор приподнимается на стуле, сует ему в зубы еще одну дольку лимона и под протестные мычания наблюдает за тем, как лицо Антон изменяется с «какая прекрасная песня» на «какая прекрасная песня и какой ты мудак со своим лимоном». Продолжая стоять, Антон морщит губы и, оперевшись на спинку стула Эда, заговаривает наконец: — Я в ахуе, вот как так можно... Вот я же не виноват, так он обижается... Я что, трахался с ней? Нет. Тем более, папа сказал, что ее специально ко мне подослали... Не мог же я ее нахуй послать, общаться-то с людьми можно... Или он так не думает? Если не думает, то ну нахуй... Я люблю людей, не должен же я сесть около него аки наложница и не отходить никогда... Захотел — пошел в клуб. А он обижается. — Да не на клуб, — Эд дергает его за край рубашки, которая давно уже не заправлена в брюки. — На то, шо та девушка тебя целовала, а ты сидел с ровным еблом, ниче не сказал ей, шо с тебя, сердцееба, взять... — Как ты меня назвал, э? — Сердцееб. — Аа, — тянет понимающе Антон, кивая. — И че делать? — Поговорить с ним. Не сейчас явно, — предупреждает Егор, стоит Антону потянуться к телефону. — Завтра попробуй уговорить на разговор, все поясни, может быть, Андрей Андреич и Алексей Алексаныч уже заложили тебе базу... базу для прощения. — А он не дома, я не ебу, где он. — Это как? — Папы отправили меня домой на такси, а сами отвезли его куда-то... В отель, но не сказали, в какой именно. Отдыхать отправили. А мне сказали на работу выходить, даже если я буду умирать от больной головы. — Да-а, — жуя тонко нарезанный кусок сыра, кивает Эд. — Жестоко для тебя. Но прально. Пусть пацан тоже отдохнет. — А мне куда ехать извиняться-то, пацаны? — Все, забей, мы бухаем или сопли подтираем? — машет руками Егор, разливая по рюмкам виски и поднимаясь, чтобы долить и Антону. — Пьем. За мир во всем мире и... и за демократию. Вот. Как хорошо, что и мир, и демократия... Оно все есть наконец. Пьем, короче!

***

Оборачиваясь на телефонную вибрацию, Арсений зажимает губами вилку, шлепает по пробелу, останавливая очередную серию «Ранеток» на ноутбуке, тянется за мобильником к невысокой тумбочке и откидывается на подушки, чтобы поговорить. Ему звонит Андрей — логично, потому что только ему и Велесскому интересно его состояние. Даже мать обвинила его в том, что он оставляет Алису на нее, и разговор очень быстро свернул на тему няни, после чего начались протесты и рассказы о том, что девочке нужна только родная бабушка. Предсказуемо. Арсению нужен этот отдых — интересно смотреть, заказывая себе еду из разных ресторанов, на то, как кучка подростков решает свои проблемы и постоянно во что-то влипает. Арсению сейчас не подойдет никакой сериал, в который необходимо вдумываться, он хочет простого — посмеяться под знакомое и приятное. И выбор падает на сериал его юности, который засмотрен уже до дыр. — Алло, привет! — спокойным голосом звенит Арсений, перехватив вилку. — Арсений, привет, что у тебя там? Все хорошо? Отдыхаешь? — Да, спасибо большое. — Продлевать не надо? — глухо из-за отдаленности от мобильника спрашивает Велесский, встревая. — Нет, я отдохну и к Алисе вернусь. Я уже скучаю по ней. — Хорошо, отдыхай, — судя по всему, кивнув, произносит задумчивым голосом Андрей. — Если тебе интересно... — Да? — Если тебе интересно, — повторяется Андрей, зазвучав увереннее и тверже, как положено ему, — Антон спрашивал нас о тебе, но мы не сказали, где ты сейчас. — И что он? — Ничего, — только Арсений поджимает с сожалением губы, Андрей продолжает: — Только приехал вчера утром никакой от друзей. — Как это — никакой? — Да бухой, — фоном грубо признается Велесский, цокая. — И это я еще не преувеличиваю. Ладно бы, поехал к себе, отоспался или тихонько в гостиной улегся, так нет, начал чушь нести, говорить, что сейчас поедет к Алисе, хотел выпить воды, стакан даже не удержал, но ехать все равно собирался. Моей выдержки бы не хватило на это. — А моей хватило, поразительно, — посмеивается Андрей, воспринимающий ситуацию не настолько же сильно, как Велесский, в штыки. — В общем, Арсений поговорить вам надо в любом случае. Он не прав, я признаю, но он мой сын, и я буду настаивать на том, чтобы вы поговорили: либо порвали окончательно, договорившись о встречах Антона с Алисой, либо пытались что-то делать с этим всем... Это неправильно. Он, конечно, бывает тот еще идиот, но ты должен понимать, что... — Я понимаю. — Ну вот, — без эмоции подытоживает Андрей. — Когда поедешь домой, будь добр написать номер машины такси. Угукнув, Арсений прощается коротко и сбрасывает, садясь и складывая ноги по-турецки. Он сразу же снимает серию с паузы, но не может зацепиться ни за слово и тормозит только тогда, когда Степнов и Кулемина в очередной раз что-то выясняют, а ему не хочется упускать это или потом перематывать назад. Задумавшийся об Антоне, об Алисе, об отпуске Арсений втыкает вилку в пасту в черной пластиковой посуде, вздыхает и наблюдает за тем, как экран телефона загорается от какого-то новостного сообщения. Ему не интересно сейчас, и он смахивает уведомление, поднимается с кровати, подобно гимнасту в цирке: не опрокинуть свой обед, не зацепить ноутбук, не потерять в одеяле мобильник. Он приближается к окну, распахивает его, впуская прохладный воздух в комнату, разглядывает едущие машины со своего пятого этажа, садится на подоконник и прижимает ноги к груди, чтобы сохранить тепло. Ему не нравится тот факт, что Антон тревожит его каждым своим поступком, отвлекает от законного отдыха и не пытается, например, написать ему в том же инстаграме, где Арсений его вообще-то не блокирует. С другой стороны, он дает ему понять, что не хочет говорить, и Антон поступает здорово — не ищет его, не пытается достать из-под земли, дает подумать и принять решение, пусть и не делает этого осознанно. Может быть, не все так плохо, да и Андрей, конечно же, прав в своих рассуждениях о том, что Антон в написании статьи и существовании вероломных журналистов не виноват совершенно. Арсению стоит понимать и то, как эта ситуация отразится и на Андрее, и на Антоне, и на компании, поэтому его внезапное ложное ощущение предательства — меньшая проблема. И если с компанией Андрей и Велесский способны разобраться, написав опровержение, засудив всех и доказав лживость всех приведенных фактов, чтобы к ним с тем же рвением тянулись инвесторы, рекламодатели и работники, а с их личными отношениями они уже, кажется, все решили, то у Антона будет долгий процесс осмысления, возвращения в привычную колею и восстановления. И Арсений знает это еще по их первой попытке отношений: не испытывает иллюзий. Но делает какой-то несчастный, нездоровый намек на шаг — возвращается к кровати за телефоном, фотографируется в зеркале ванной комнаты, чтобы было можно узнать отель, если покопаться в интернете, и выкладывает в «близкие друзья». Допустим, это уже попытка что-то поправить — и Арсений ее мог вообще не делать, дожидаясь, пока Антон додумается, решится и поступит по-другому. С этой же секунды Арсений перестает воспринимать те фотографии доказательствами предательства, потому что Антона в своей голове полностью оправдывает. Он ведь действительно жертва этой статьи, и если бы не журналисты, нарывшие что-то на него и Андрея, то нынешней ситуации бы не было. Но Антон мог объясниться — хотя бы попробовать. Даже при том, что Арсений его заблокировал и сбросил тот звонок. Почему нет? Как и любой человек, Арсений имеет свои неправильные установки — например, про то, что Антон мог настоять и виноват теперь в том, что не лезет из кожи вон ради встречи и извинений, не покупает другой номер или не просит телефон друга для звонка. И это, конечно же, плохо, но у каждого свои тараканы — это, по крайней мере, лучше, чем оправдывать репрессии миллионов, голодоморы и развязывание невероятного количества войн вкусом пломбира и автоматами с газировкой. Лучше считать, что альфа может и должен железно настоять на разговоре после ссоры, чем быть уверенным в том, что Вторую Мировую Войну развязывает одна только Германия и виновата она одна в крупнейшей войне двадцатого века. Опомнившись вдруг, Арсений удаляет историю, проверив, кто ее уже успевает просмотреть, и выкладывает заново, долго провозившись с фильтрами и настраиваемой песней, из-за отсутствия которой он и решается на удаление. Мало ли Антону будет недостаточно этой фотографии? А Арсений не против намекнуть жирно и ярко, чтобы уж точно он догнал, понял этот сигнал и правильно прочитал его.

Будь со мной мальчиком, Пушистым зайчиком, Хрупкою деточкой Или не будь со мной. Будь со мной мастером, Будь со мной гангстером.

***

Выскакивая из ванной комнаты в одном белом махровом халате и почти поскальзываясь на повороте, Арсений громко плюхается на кровать животом, толкается одной ногой от пола, до которого удивительным образом дотягивается, и нажимает на экран сенсорной панели над тумбочкой, принимая вызов с ресепшена. Сначала его автоматически оповещают о том, что разговор записывается, и он ерзает локтями по сбитой постели, стряхивая с мокрых пяток капли. — Добрый вечер, Арсений Сергеевич. — Добрый вечер?.. — он произносит это так неуверенно, будто у него есть сомнения во времени суток или их добрости. — К вам посетитель. Говорит, что вы ждете. На этом моменте сердце пропускает один ожидаемый удар, и Арсений замирает, переставая мотать ногами и хмурясь. Антон действительно понимает его намек или это, например, Андрей с Велесским, решившие завезти ему что-то или желающие предложить поехать за Алисой и провести с ней время? Может, это просто доставка чего-то для него? Не может Антон так быстро посмотреть историю, узнать отель (если у него нет чата друзей-подружек, которые всегда сидят за компьютерами и ждут одного сантиметра вывески, чтобы через секунду назвать адрес) и приехать. Да, историю эту он просматривает — еще часа полтора назад, почти что сразу. Но никакой реакции Арсений, ждавший ее, не получает и чувствует себя опрокинутой вазой — цветы еще торчат, а вода уже на полу лужей, неловко. — Арсений Сергеевич, пускать? — А кто? — Говорит, что вы знаете его. Антон Андреевич. — Хорошо, пустите его. Экранчик тихо пищит, потухая, но Арсений продолжает лежать на разбросанной постели и смотреть на него взглядом таким, каким бы цыган из девятнадцатого века смотрел на телефон или телевизор, если бы ему показали их. Правда, его выводит из этого своеобразного транса одна понятная мысль — Антону необходимо максимум пять минут, чтобы подняться к нему. Он вскакивает, захлопывает ноутбук, бегло гладит его по крышке, мол, «поживи еще, друг», перекладывает его в тумбу на всякий случай, убирает с постели фантики, выбрасывает пустые, в соусе, контейнеры из-под еды, перед зеркалом в коридоре оправляет мокрые волосы и с рвением прочесывает их пальцами. И только он порывается переодеться из халата хотя бы в футболку, в дверь мерно стучат. Надо постараться сделать такой вид, будто он очень удивлен. Арсений даже в зеркале свое лицо осматривает, вытерев рукавом его запотевшую поверхность, и выходит к двери в номер. Карточка, сопряженная с магнитным замком, пищит, и Арсений делает один предупреждающий шаг назад, как кошка, которая боится, внешне этого не показывает, но делает грозный вид. Антон заходит почти сразу после разрешающего звукового сигнала, словно знает устройство отеля, и упирается в Арсения тяжелым взглядом сверху вниз, как обыкновенно смотрят на тех, кто спрашивает о том, как вычислять корень. Он сбрасывает с плеча рюкзак, опуская на пол, закрывает за собой дверь и опирается на нее спиной, не отрывая взгляда от Арсения. Покачнувшись с пятки на носок, Арсений приподнимает бровь и собирает руки на груди — этот халат точно не прикрывает его достаточно, хоть и доходит до колен. — Не блокировать тебя не учили? — Нет, — надменно фыркает Арсений, делает еще шаг назад и упирается лопатками в прохладную стену. — И что ты тут делаешь? — Как что? Наслаждаюсь своим одиночеством. Разве не ясно? — Тогда я пошел? Поморщив губы, Арсений ведет плечами — и это, очевидно, положительный ответ. Но Антон ступает одним широким шагом, опирается ладонью на стену возле его головы и наклоняет к нему лицо, на котором от злости выступают линии-морщины на лбу. Он осматривает Арсения вблизи секунд тридцать, точно изучает его, как волк — жертву, а затем подается резко вперед и целует его, обхватывая талию рукой и цепляясь пальцами за толстый пояс халата. Арсений отвечает: тоже хочет этого поцелуя, но не намеревается жирно намекать или просить. — Знаешь, кто ты? — отстраняясь на мгновение, шепчет Арсений и вплетает пальцы ему в кудри, кожей чувствуя их волнистость и мягкость. — Алкоголик хренов, вот кто... — А ты кто тогда? — Не знаю, — он обхватывает его плечи рукой, подаваясь вперед. — Придумай и мне что-нибудь обидное. — Ну уж нет, обидишься еще. — Ты еще и сука, Шастун, — посмеивается Арсений и покорно откидывает голову на стену, когда Антон гладит ладонью его ключицы и ползет выше, чтобы открыть себе больше места для касаний. — И как я с тобой связался, Господи, что ж ты не уберег-то меня? — он хихикает, и Антон наклоняется, прижимается губами к его уху, закусывает мочку и поцелуями спускается по шее, до линии халата, закрывающей тело. — Еще и притащился ко мне, будешь портить мне законный отдых. — Я могу уехать. — Вали, — стараясь сделать вид уверенного человека, выплевывает Арсений и тут же тянется за поцелуем, который обрушивается грубым огнем на него, и дальше он начинает путаться в словах, когда находит секунду для озвучивания чего-нибудь. — Сука... Желтая пресса про тебя пишет... Прекратить не может... Селеба чертов. — Да, я такой. — Все отец твой, ты без него бы... — Замолчи, — Антон определяет границу дозволенного, и Арсений послушно возвращается к поцелую, закидывает одну ногу ему на бедро и позвонками чувствует всю жесткость стены. — Не смей этого говорить, иначе... Я и без него селеба, на меня даже компромат сделали, а он-то... — Он поводов не дает. — Хочешь, чтобы я тоже? — Хочу. — Без брака нет гарантий от ОАО «Антон Шастун». — Без гарантий нет хода дальше для ОАО «Антон Шастун». — Дурак, — Антон сгибает ноги в коленях, подхватывает второе его бедро рукой, позволяя обхватить себя двумя, и вносит его в основную комнату номера. — Будут тебе гарантии, будут... Как ты хочешь? Арсений разъединяет лодыжки на его пояснице, опирается одной ногой на пол, шумно сглатывает, осматривая номер оценивающим взглядом, вцепляется в ладонь Антона, блуждающую до этого по его телу, и тянет на себя. Не ожидавший этого, Антон делает несколько шагов вперед, подталкивает Арсения к постели, и тот опускается на нее, утягивая за собой и одновременно расстегивая на нем черную спортивную кофту. — Это весело, — улыбается Арсений, пока Антон выпутывает руки из кофты, и поясняет под непонимающим, остывающим взглядом: — Пока что мы не можем с тобой переспать без вмешательства твоих родителей. То у них, то в номере на их деньги... — Сколько еще бронь? — До десяти утра. Кивнув, Антон сбрасывает кофту на кресло в углу, опирается коленом между ног Арсения, подавшись вперед, и захватывает своими губами его верхнюю, прикусывая и закрывая глаза. Считывая его желания слишком хорошо, Арсений залезает руками под его футболку и слегка царапает спину. Остаются приятные белые полосы, и Антон усмехается, прихватывая пальцами чужой подбородок и направляя в поцелуй так, как ему хочется, так, как будет хорошо. Он точно знает, как необходимо и как теперь будет лучше: Арсений меняется только внешне, для людей вокруг, но не внутри, и это Антону приятно и понятно. Он и сам-то меняется лишь отчасти — что-то из прошлого остается и проявляется, яркой звездой проносясь над новой, хорошей жизнью. Приподнявшийся Антон выворачивается из футболки и, выдохнув носом, осматривает Арсения — он остается на постели, не спешит развязать пояс или закинуть ногу на ногу. Для человека, который обижается до глубины души, он слишком доволен и раскрепощен, хотя когда Арсений с ним (про других Антон не знает) не был раскрепощен и ярок, как лучшая порнозвезда, про которых любят петь? Может быть, дело лишь в остром восприятии, но Антону все еще, несмотря на долгое расставание, появление дочери и достаточное количество проблем, кажется, что лучше Арсения в постели никого не встречал. В жизни Арсений другой, и это та самая вспышка, тот самый метеорит, который врезается в память и оставляет след. Конечно же, у Антона были прекрасные женщины, девушки, беты и омеги, но они все чувствовали его хорошо и еще до прелюдий раскрывались, показывая и свое желание. Он щелкал их, а они знали, что ему необходимо и не испытывали иллюзий по поводу того, что будет потом — явно не загородный дом, пять золотистых лабрадоров и лапушка-дочка. От Антона требовалось всего-то быть прекрасным, чутким, в меру грубым любовником, умеющим приносить удовольствие и делать красивые жесты. А Арсений язвил, кололся, но с радостью принимал ухаживания, целовался на задних сиденьях автомобиля и ночевал у Антона, чтобы утром проспать вместе с ним все будильники, в отличие от остальных Антоновых любовниц и любовников, которые хотели отличиться, но только сплывались в единое серое пятно — накидывали его рубашку, готовили кашу или яичницу, соглашались на быстрый утренний секс и ели не завтрак ртом, а глазами — его. Они все становились одним целым, подразумевающим хороший секс, приятное утро и прощание до следующего общего желания отдохнуть, пока Арсений загорался, отказывал, приближал, поступал так, как хотел, и знал, когда они смогут встретиться следующий раз. Потому и отношения с ним провалились куда-то в глотку, застряли и дергались до боли каждый раз, когда Антон старался пропихнуть следом какие-то другие. Потому и случается все то, что случается. Ну, еще все случается из-за того, что Антон забывает в его течку про презервативы и забивает, уверенный в том, что пронесет. Не проносит, а теперь он спустя три года целует Арсения, держась за его пояс и притягивая его к себе за него. Антону неудобно — и он поднимается, оставляет Арсения, чтобы сбросить, цепляя носком пятки, кроссовки, высвобождает ремень из шлевок, расстегнув. Арсений за этим наблюдает молча, приподнимается, складывает ноги, щурит один глаз и, выгадав момент, гладит его горячую, поднимающуюся грудь ладонью. Пальцы скользят от сосков до живота, и Арсений останавливается ради того, чтобы поймать на себе разжигаемый взгляд. Но он ничего не делает, и Антон нажимает обеими ладонями ему на плечи, заваливает назад и опускается сверху, сразу целуя. Халат открывает одно бедро, съезжая, и болтающийся ремень Антона щекочет теплую, приятную кожу с родинками, отчего Арсений хихикает в поцелуй, а Антон непонимающе отстраняется от него и приподнимается на обеих руках, не переставая нависать. — Ты чего? — Щекотно, — улыбается Арсений, опускает одну руку и выдергивает резким движением ремень, выпуская из пальцев. — И джинсы снимай, нечего на постель в уличном лезть. — Пиздец, — Антон, вздохнув по-настоящему тяжело, опять поднимается с него, послушно снимает с себя джинсы, бросает их в кресло, на кофту, и подается к Арсению, чтобы возобновить ласки и поцелуи, но из кармана джинсов раздается звук звонка (как назло именно сегодня, именно сейчас Антон его включает, посчитав, что Арсений может ему сам позвонить, а уже после того, как входит в номер, не думает о том, что надо бы отключить). — Да блять, сука, нахуй. — Надо взять, — Арсений прижимает к его губам указательный палец, отводя от себя, и садится, играя поясом халата. — Это издевательство. Сидя посреди постели, Арсений заинтересованно наблюдает за Антоном — несмотря на то, что он стоит в трусах и носках, Антон выглядит так, словно сейчас будет продавать акции, потому что лицо у него сложное и задумчивое. Он достает из кармана поднятых джинсов мобильник, округляет губы в букве «о», уходит в коридор и шуршит рюкзаком и упаковкой. Звонок он принимает, конечно, но торопится закончить: — Да, что? Нет, я не приеду сегодня, я занят. Нет, я не клоуном скачу, ну что за дурацкие приколы?.. Нет, я... Да я потом сделаю, да... Нет, я не дома. Да что за допрос, мне уже двадцать три, а не тринадцать, елки-палки! — возвращаясь, возмущается Антон в динамик телефона. — Ну я занят. Очень занят. Вообще не смешно! Все, я не могу больше... Арсений подползает к краю постели, кладет Антону на бедро ладонь, осматривает его довольным взглядом прищуренных глаз, гладит кожу у края трусов, в отместку щекочет дыханием его живот, хихикая, и хочет продолжить свои издевательства, только замирает сразу, как слышит из мобильника: — Да еб твою мать, все нервы вытрепали, всех на уши поставили, а теперь трахаетесь, просто не появляйтесь оба на мои глаза ближайшие пару дней! — Ой, — смеется Арсений, когда Антон судорожно сбрасывает и тоже хихикает. — Ну... В целом, он и так знал. — Конечно, блять, ребенка ты же не от воздуха родил. — А, кстати... — На, — Антон бросает ближе к подушкам несколько сверкающих квадратиков, садится на самый край и ведет пальцем по обнаженному колену Арсения. — Все под контролем. — Неужели? Арсений его, естественно, стебет — и именно так, как положено, как можно, как дозволено. Не собираясь больше отвлекаться, Антон выключает звук на мобильнике, кладет его экраном вниз на тумбочку и наклоняется, чтобы поцеловать голое колено Арсения и двинуться выше мягкими, нежными прикосновениями. Он дергает пояс, но недостаточно сильно, поэтому повторяет и открывает для себя его светлое, красивое тело с родинками и редкими волосками. Без белья. Сначала он собирает губами все его родинки на внутренней стороне бедер, щекочет кудрями, избегает члена и останавливается лишь на животе, сцеловывая самую настоящую, ему отлично знакомую россыпь родинок. Ему нравится, и он смакует каждую секунду, не торопится и ладонями гладит Арсения от пояса до колен, как будто бы очерчивая его фигуру. Арсений же поддается его ласкам, переставая язвить и острить, собирает брови на переносице и приоткрывает губы в расслабленном жесте в те моменты, когда Антон касается его чересчур правильно. Несмотря на то, что Арсению очень хочется зацепить его тем, что он на ком-то тренировался, раз не теряет своего прежнего навыка, но ни желания, ни сил не остается, когда Антон становится на колени возле постели, спустившись с тихим стуком костей, и двигает его на себя за ноги — поддавшись, Арсений ерзает и располагается ближе к краю ягодицами, не понимая, куда деть бедра и как не заехать в процессе Антону в челюсть. Но Антон ведет его так, как вел бы, будь они в девятнадцатом веке на прекрасном новогоднем балу в главном дворце страны, и укладывает его ноги себе на плечи. Кажется, что Арсений смущается того, как он теперь выглядит для Антона, насколько он обнажен для него и как открыт для любых действий, но Антону ловко удается перехватить все эти его мысли — он целует его колени, оставляет очередные влажные дорожки на его бедрах и впервые прикасается к его члену всего лишь двумя пальцами, только поглаживая головку и давая большего возбуждения. В воздухе уже тянет приятным омежьим запахом, и Антон замирает на несколько десятков секунд, чтобы вдохнуть и почувствовать, как внутри все вздергивается, живо напрягается и кровью отливает явно не к мозгу. Каждое его касание вызывает какую-то тоненькую волну этого запаха, будто Антон наблюдает вечером за успокоенным морем и дышит теми приносимыми запахами глубины, далекости и неизведанности. — Можно тебя вылизать? Опустив на Антона поплывший взгляд, Арсений зависает, но быстро выдавливает кивок и согласно разводит колени, чтобы помочь хоть чем-нибудь. Впрочем, Антону будет приятно даже тогда, когда Арсений просто будет отвечать на его ласки и принимать его порывы. Большего сейчас не надо: Антон нуждается в том, чтобы залюбить Арсения до такого состояния, в котором он и говорить не захочет. И такому Арсению, который особенно не думает о чем-то, кроме того, как близко длинный широкий Антонов язык к его ягодицам, не сразу приходит в голову очевидное неудобство. Благо Антон все еще мыслит головой и оценивает ситуацию четко и резко, точно его мозговая активность возрастает и пробивает потолок из-за того, как он горячится теперь. Под Арсову поясницу Антон подпихивает подтянутую подушку, располагает его удобнее и подается вперед, чтобы языком мазнуть по поднявшемуся члену снизу вверх. И Арсений действительно хорош в выдержке — не подает и звука, только сипит что-то и фыркает носом от приятной, долгожданной тяжести в низу живота. Запах его усиливается, и Антон прижимается губами к его анусу, чтобы вернуть воспоминание о том, как ощущается на языке его естественная смазка. Наконец Арсений стонет, вздрагивает животом и бедрами и почти придушивает Антона коленями, поспешив их свести от разошедшейся по телу первой волны удовольствия. Ойкнув, он возвращает ноги в прежнее положение, но Антон не продолжает, приподнимается и, щелкнув кончиком языка по головке, поцелуями приближается к его губам. Снова оказавшись над ним, Антон выдыхает хрипло и низко: — Это твой коварный план? — Какой? — бегая взором от одного его глаза к другому, тихо спрашивает Арсений и прикусывает губу ровно в тот момент, когда Антон обхватывает кулаком его член и делает несколько нарочито нерасторопных движений. — Блять, Антон, ты издеваешься. — Задушить меня во время секса. — Давай вот эти шутки твои потом?.. — Ты готовился? — сипит Антон, ведет рукой по его бедру вниз и давит, сквозь очевидный стон, на анус одним пальцем, легко скользит внутрь. — Допустим. — Ты знал, что я не пролистну сторис и приеду, чтобы... — Я хотел этого. — Хотя бы честно, — ведет плечами Антон, ловя поменявшийся, воспламенившийся взгляд Арсения. — Смазка? — Я же готов, тем более... — Смазка? Антон настаивает, а после скорого кивка тянется к тумбочке и с сияющим от будущей шутки лицом произносит: — Какое клише! — Извини, что уж имеем, — Арсений подползает к нему на край постели и гладит его грудь раскрытыми пальцами, чтобы коснуться как можно большего участка горячей кожи. — Антон, не сбивай. Помотав головой — он не собирается ни сбиваться, ни сбивать, — Антон оборачивается к нему и целует сразу жадно, прикусывая губу, проталкивая язык, проходясь им по ровным зубам, руками сжимая то бедра, то бока, то совсем-совсем аккуратно поменявшуюся после рождения Алисы грудь. Она у него, конечно, не становится женской, но приобретает ту манящую мягкость, которая нравится обыкновенно, и Антон спускается губами к ней, целует вокруг сосков, шуточно дует на один, наблюдает, как он покрывается мурашками, и прихватывает его губами, затем переходя ко второму. В желании и непонимании, что делать и как не мешать Антону, наполненному порывом, Арсений старается лишний раз не вздыхать, что-то шепчет на выдохе, гладит свои бедра и под тихий, скорее спрашивающий разрешения стон обхватывает головку своего члена двумя пальцами. Не отрываясь от поцелуев груди и ключиц, мерно алеющих от внимания к ним, Антон перехватывает его запястье и останавливает движение — Арсений выдыхает. — Я хочу тебя вылизать. — Я не выдержу. — Хорошо, — соглашается Антон, возвращает его в прежнее положение на подушке поясницей и вновь стукается коленями о пол, надеясь, что не набьет себе синяков за этот день. — Я же останусь до утра, а потом... Потом мы сможем поехать ко мне, если ты не против. — Да, я хочу. — Все, тш-ш, расслабься. Поддается Арсений ему так быстро, как никогда раньше, и Антон располагает его ноги на своих плечах удобнее, щелкает розоватой крышкой смазки, без стеснения выливает себе на пальцы, упуская несколько капель на халат, который Арсений никак не снимет, и входит только одним пальцем, проверяя и губами собирая стекающую смазку, мешающуюся с естественной, которой выделяется и без того достаточно для проникновения. Двумя пальцами он растягивает его недолго: чувствует, как легко раскрываются влажные стенки и понимает, что через пару таких минут сам кончит в белье. Третий все-таки добавляет из нежелания причинить боль, медленно движется ими внутри, задевая простату и вызывая у Арсения эти высокие, громкие всхлипы, от которых член в трусах дергается и наливается. Этого достаточно, и Антон вынимает пальцы, приникает губами к раскрытому входу, слизывает смешавшиеся друг с другом смазки, кружит самым кончиком языка, толкается внутрь и ощущает, как Арсений снова вздрагивает всем телом, но на этот раз контролирует себя и бедра не сводит, желая продолжения и удовольствия, а не шуток, без которых никак не получится, и вызова скорой, если мышцы сведет серьезно. С удовольствием Антон вылизывает его широкими мазками длинного языка, и Арсений сжимается, но не кончает и жмурится до выступающих слез. — Пожалуйста, Антош, давай уже... — Хочу, чтобы ты был сверху, — несмотря на то, что язык немного затекает и мешает на прежнем уровне внятности говорить, Антон доносит до Арсения свое желание, поднимается на кровать и откидывается на спинку и подложенную подушку. — Я буду... ты понял. Арсений выпутывается из халата, потому что в нем уже неприятно находиться из-за влажности в районе ягодиц, сбрасывает его с плеч на изножье, убирает волосы с лица, стирая заодно и пот, шумно выдыхает и тянется целоваться. Понимая это, Антон поддается его стремлению, целует в ответ, пока спускает трусы и не глядя толкает их пятками с постели. Одного хлопка по бедрам достаточно — Арсений усмехается, блестя ярко-голубыми, затянутыми удовольствием глазами, усаживается Антону на колени, подползает ближе и приподнимается, лбом ложась на его взмокшее, сильное плечо и позволяя вести. Как и договариваются без лишних слов, Антон надевает презерватив (при этом он максимально избегает чужого взгляда, чтобы не засмеяться: они, очевидно, расколются и продолжат только позже), сжимает одну половинку ягодиц чистой от смазки ладонью и опускает Арсения на свой член. Оба синхронно стонут и замирают, прижавшись друг к другу губами. Очень трудно двинуться теперь, когда каждое движение отдается жаром, но Антон покачивает бедрами, обтирает ладонь о простынь, обе кладет Арсению на ягодицы и направляет его, прилагая все усилия: у Арсения, судя по всему, ноги уже ватные и не готовые к движению. Но он все же подмахивает ему, вцепляется ногтями в лопатки и сжимается понимающе хорошо, чтобы Антон тоже не сдерживался — и он не сдерживается, стонет в поцелуй или в шею, пока ритмичными движениями вбивается в него и жмурится до звезд, чтобы сохранить в воспоминаниях жар кожи, звуки вздохов и стоны, вязкость смазки, запах Арсения, которым он укутывает Антона, и тот единый запах, получающийся из их двух. Ожидаемо, Арсений кончает первый, вытягивается, как рвущаяся струна, поджимает пальцы на ногах, оставляет яркие следы ногтей на чужой коже и пачкает их животы, заваливаясь на Антона. Догнать его и поддержать в этом бессознательном удовольствии Антону удается слишком быстро, даже позорно быстро, и он даже после оргазма еще покачивает Арсения на себя и слушает его сбитое дыхание вместе с короткими, на каждый толчок стонами. — Я не отпущу тебя никуда больше, Арсений, — он целует его скулы лениво, но вдумчиво, и Арсений почти осознанно массирует ему плечи какими-то автоматическими движениями, словно извиняется за царапины. — Как же с тобой прекрасно, Арс... Не дури больше, я все сделаю, чтобы... Арсений прижимает одну ладонь к его губам, заставляя замолкнуть, и обвивает свободной рукой, чтобы прижаться ближе и не ощущать дискомфорта от того, что он продолжает оставаться на нем. И Антону не хочется перечить его просьбе, настаивать на разговоре. У них будет еще время на обсуждение всего случившегося, а теперь нужно насладиться этим моментом полного воссоединения и поглощающего с головой удовольствия, которое они обязательно продолжат сегодня — быть может, после ужина или как раз-таки перед ним. Но они, конечно же, друг друга сейчас не оставят. И потому что нельзя быть такими дураками, и потому что нет больше ментальных сил на ссоры, споры и выяснения отношений. Им надо вспомнить, как хорошо это — жить в любви и понимании.