Живи и давай жить другим

«Die Heimat. Staatliches Komitee für die Gewinnung natürlicher Ressourcen» «Хаймат. Государственный комитет по добыче полезных ископаемых» «10:42 по местному времени» — Татьяна, докладывайте. — Ну что ж, товарищи, НИС «Брюсилов» был перехвачен вместе с преступниками, которых незамедлительно отправили на Ротфронт. Вопрос в том, что дальше? — Герман Цицкевич уже предлагал представить всех дефектных реплик закрытому трибуналу с последующей деактивацией. Лично я «ЗА». — Этот аспект ясен, Михаил, но что насчёт майора и его заместителя? — Слушай, там давно уже искали повод от него избавиться за постоянные пререкания со всеми, кто одет не в военный мундир. Сейчас так совпало, что дезертиры свободно расхаживали по его кораблю, что сразу ставит крест на его адекватности. Ему остаётся только разжалование и пенсия. А его «Кондоров» разослать по другим частям. — Разве они не подали заявление о выходе в отставку? — Серьёзно? Это он им так приказал? — Персонал корабля продолжит выполнять свои задачи. А что до вирусологов, то они уже подписали бумаги о неразглашении. А ещё... — Господин Модров, здравствуйте. — Сядьте, Татьяна. Итак, скоро я оглашу официальный отчёт главе нашего комитета. В нём будет утверждаться, что после череды несчастных случаев, аварий и болезни, доставленной, скорее всего, кем-то из Ротфронта, все работники потеряли... профпригодность. «Адлер» не справился с работой администратора, а модуль «Фальке» заразилась и пострадала от действий множества дефектных реплик. Конечно, встанет вопрос о том, стоит ли и дальше отправлять такие драгоценные модули «Фальке» на гражданские объекты, но это уже не наша головная боль. — И «Серпински» будет закрыта на неопределённое время? — Именно так, фрау Ева. А то, что было закрыто, не составит труда переоткрыть. Запросим бюджет на закупку нового материала и набор персонала. Болезнь, я думаю, не будет против исчезнуть, скажем… в течение пары недель. Карл Мольтке уже собрал новую команду вирусологов, которая будет давать нужные нам отчёты об эпидемии. И кстати... А где Вилли? Что-то я не вижу его среди присутствующих. — Господин Штольц отправился в командировку на Ротфронт. — Что? Зачем? — Последний раз, когда мы пересекались, он что-то бурчал про «запасной план». Вылетел он примерно через пару суток после того, как полковник Блюхер отправился на перехват «Брюсилова». — Этот горе-картёжник нужен мне здесь, а не в разъездах по командировкам. Если он решил, что сможет убедить фон Бокка замолчать, то его ждёт разочарование. Если же он надумал поболтать с деградировавшими репликами, то есть более приятные способы тратить своё время. — Мне кажется, что у него мало веры в ваш план... — Карл Мольтке, пожалуйста, только не сейчас. АЭОН потребует ответа и будет требовать со всех, не разбираясь, чья голова перед косой. Я и так последние волосы на затылке рву, чтобы меня не отправили вслед за директором на скамью подсудимых. Эта старая рухлядь скоро прилетит сюда с отпуска, без какого-либо понимания, что делать, так что слушайте то, что я вам говорю, и я не окажусь в тюрьме. — Господин Модров, но что насчёт нас? — Нормально, нормально всё будет...

***

«Rotfront. Gastarov-Gefängnis» «Ротфронт. Тюрьма имени Гастарова» «Клетка Ринды» «Время — нет данных» — … гхр… гххх… хр… нгхх… Пытаюсь раскрыть глаза, но веки слиплись из-за оксиданта… Изо рта вытекает тёмная лужица, и мне приходится сплёвывать её. Голова чувствуется тяжёлой, как и весь корпус… Я начинаю двигаться, кое-как пытаясь поставить себя на ноги. Не выходит. Наконец, глаза приоткрываются, но я вижу лишь темноту. Свет не пробивается сквозь решётки, говоря о наступившей ночи. Похоже, что я потеряла сознание... Ещё раз пытаюсь опереться на ногу, но она тут же скользит по полу, и я снова заваливаюсь. Повреждение протеза? Перекатившись на бок, пробую манёвр с другой ногой. В этот раз держится… Хорошо… Теперь нужно поставить… Нет… Она плохо отзывается… Мой правый протез повреждён: наколенный щиток вмят, а сама конечность с трудом сгибается и разгибается. — Ясно… До койки я уже не смогу добраться, не без помощи рук, которые до сих пор сведены за спиной. Кормить меня тоже явно не собирались. Остаток ночи я проведу на полу. Но мне не впервой терять сознание, лёжа в своей компонент-крови… Как бы меня подбодрила Ундина…? «Эй, сбежала с места дежурства, а теперь взяла в привычку спать где попало? Сколько правил с плакатов ты уже нарушила?» — Гха-ха… кхк-кхк-кхк… ха… ха… Ундина…

***

«Щёлк» — !.. ГХагх!.. — Проснись и пой. А то на голос охранниц не отзываешься. В голове ужасно покалывало. Что-то силой заставило меня раскрыть глаза. Подняв голову выше, я гляжу на стоящую передо мной Колибри в чёрном пальто. Через распахнутые двери камеры виднелась пара моих сестёр, с отвращением смотрящих в мою сторону… — Не можешь сама подняться? — Не могу… Мой голос вырвался изо рта сдавленным и сиплым. Чтобы сделать его громче, я начала прокашливаться. Подошедшая Колибри встала рядом со мной, затем присела на корточки, внимательно глядя на меня. — Ага. Ты мне вот что скажи… Что это за дрянь в твоей голове? Ухх... Лучше бы ты спросила что попроще. Я скажу ей то же, что говорила и самой себе: — Это… это кошмары. — Хм. Ну, в голове деградировавшей я ничего другого и не ожидала увидеть. Но меня беспокоит не это, а то, как несколько реплик моей серии просто свалились после контакта с одной из ваших, и сейчас они отлёживаются в разных камерах. — Не лезь им в головы... — Работа у меня такая — проверять мозги новоприбывших. Воспоминания позволяют увидеть, что совершил нарушитель и как к этому всё шло. А кстати, по поводу твоих знакомых мне есть, что сказать: вчера паре твоих соумышленниц дали кое-какие вещи. Ну, знаешь, ради любопытства. Так их трясло и дёргало, как психов перед расстрелом. А одна из «Ойле», похоже, рехнулась и всё время повторяет: «Ринда, Ринда, Ринда»... Не знаешь такую? — Нннггххх! Я начала стонать от бессилия. Хотелось подняться и сделать… что-нибудь… но тело предательски не слушалось. Я слишком слаба. — Задела за живое? Да не трясись ты. — Н-не трогайте их... Отпустите хотя бы гражданских реплик... — Все, кто попадает сюда, заслужили наш гнев. Все. В тюрьме не держат невиновных. Гештальт убивает кого-то? Мы вскрываем ему голову и ломаем конечности. Реплика нарушает свои директивы? Мы вскрываем ей голову и отправляем на утилизацию. Жаль, что ваши головы переполнены мусором, вы, «Серпинские». Встав во весь рост, Колибри-дознаватель вышла из камеры, а затем кивнула в мою сторону. — Увести её. Подошедшие сёстры начали поднимать меня за руки, небрежно волоча по полу. — Сколько же от тебя проблем. Почему ты просто не сдохла где-нибудь? «Шторхи» никогда не плачут, поэтому я выдержу...

***

«Кабинет надзирателя Уоррена» «11:12 по местному времени» — Господин надзиратель? Утро вам. — Утро. Всё ещё позволяешь этим Шторхам называть тебя «Щелкунчиком»? — Ну, оно мне не мешает. Тем более что щёлкать я действительно люблю. Что на повестке дня? — Пришли новые «рекомендации» по делу этих реплик. Приговариваются к казни сегодня вечером. Вся «троица протекторов». — Вот как. — Однако один из членов банды Модрова оспорил данный приговор. Некий Вилли Штольц попросил воздержаться от этого, так что он отсрочил деактивацию гражданских реплик. Не за бесплатно, конечно... — Лишние деньги для нашего учреждения будут очень кстати. — Верно мыслишь, товарищ-протектор. Сейчас наш «спонсор» летит сюда из своего уютного кресла, чтобы что-то там самому узнать. А вот насчёт бывших протекторов были чёткие указания из Хаймата, чему он уже не смог помешать. — По поводу этой троицы… Меня крайне заинтересовало поведение вчера той «Штар» и «Ойле» по соседству. Никогда не видела, чтобы кто-то так своеобразно реагировал на оружие. Так что предлагаю пока что списать только С3901, ибо её голова не так интересна, как у других. Словно её кто-то «прочистил» перед отправкой сюда. Там всё ещё муторно, но похоже, что настоящий «клад информации» находится у «Колибри» — A1129. Просто концентрированный хаос. Люблю такое. — Она ведь деградировавшая... Ты ведь навредишь себе, если полезешь к ней в голову. — Судя по всему, никто не стал допрашивать её, а зря. Похоже, что она знает больше всех вместе взятых, для чего мне и нужно провести тщательный осмотр. И на секунду, когда я пролистывала их головы, словно книгу, я увидела нечто странное... Тяжело объяснить, но там не просто деградация, а нечто, связанное с самой «Фальке». Мне нужны эти дефектные. — Хорошо, тогда оставлю тебе её на некоторое время. — Оу, лишь на пару циклов? Маловато будет... — Потому что у нас ожидается крупное пополнение среди заключённых: на днях арестовали банду подпольщиков-контрабандистов где-то в секторе Т-4, и сейчас к нам везут около пятидесяти человек. — Ещё полсотни заключённых? У нас так свободных камер не останется... — А ты думала, почему я держу тех двух уродливых реплик без лиц в обычной камере, а не в изоляторе? Мест банально не хватает. — Хм, понятно. — Так что да, нужно как можно скорее освобождать места для новых «клиентов» нашего учреждения. Сегодня, значит, списываем «Шторх», затем всех оставшихся протекторов, а потом и гражданских реплик. Этих уже можно пачками укладывать, лишь бы поскорее дело шло. Насчёт модуля «Тринити» я не получил внятного ответа, сказали только: «Если не проснутся — деактивировать». А разбрасываться «Колибри» просто так я не буду. Всё же они — твоя родня и драгоценная серия. — Спасибо. Я попробую посмотреть, чем смогу помочь им. Сегодня я в хорошем настроении, так что проявлю немного сестринской солидарности. — Осторожнее с ними. В отчёте сказано, что они работали с той спятившей, что дезертировала. Она неадекватна, а эти вообще вырубились. Так что долго в их головах не находись. — Хмм… Я понимаю. Что насчёт двух гештальтов-офицеров? — А, эти? Всё ещё держим их в камерах. Подписали бы бумаги — давно бы ушли на волю. — Понятно. Брифинг получила, теперь можно и поработать. Я тогда схожу сначала к «Тринити», а затем к дезертиру A1129. — Удачи там. — Не беспокойся. Я ведь опытнее, чем многие мои сёстры.

***

«Допросная комната. Первый этаж. Блок 4А» «12:40 по местному времени» «БАМ» — Ух, хороший был звук. А теперь с другой руки… «БАМ» — Кхх… хрхрк… … — Эй, эй, не спать, сеструля. Если ты сейчас отключишься, то нам будет уже не так интересно. — Не называй её сестрой. Мне противно думать о ней, как об одной из нас. — Ну, а ты что скажешь? Как нам тебя называть? Кто-то схватил меня за волосы и поднял мою голову… В глазах мутно из-за сотрясения… Хотелось бы разглядеть лицо говорившего, но думаю, что меня там ждёт одна лишь ненависть... — Что затихла? Зубы выплюнуть хочешь? Давай, я в сторону отойду. А…? Был вопрос? Что я должна ответить…? — Молчит. Сама знает, как нам её называть. — А может, она просто туго соображает? Ну знаешь, один раз она уже не подумала головой и очутилась здесь. — Три протектора разом дезертировали… Ладно та «Штар» без рожи — по ней видно, что она деградировавшая, но вы то как? КАК?! Я ума не приложу, как вы до этого вообще додумались?! — Ох, мне ещё раз захотелось вдарить по ней. Что насчёт той свихнувшейся в изоляторе? — Лежит в камере, забившись в угол. Мы ей револьвер по просьбе Щелкунчика примотали к руке, теперь не выбросит. — И та «Ойле»? — Аналогично. Но к ней возник особенный интерес: её подозревают в том, что она до этого уже находилась на дознании. — О как! Они, оказываются, ещё и преступника с собой забрали? — Не поверишь, «Бойня», этот старый вояка в камере знал об этом и разрешил ей разгуливать по кораблю! — Дела... Выходит, что и впрямь старческий маразм догнал его. — Тот старый хрыч в мундире ещё и не поскупился на кое-какие обновки для наших «Серпинских» беглянок. Те же глаза у двух дефектных, например. — Нужно будет выдавить их перед утилизацией этих реплик. Зачем хорошим глазным протезам пропадать, верно? От всех этих новостей я не знала, чего в данный момент мне хотелось больше: встать и попытаться заткнуть им рты или же оглохнуть окончательно, лишь бы не слышать, как истязают моих подруг. — Нгххг… Та, которую назвали «Бойней», хотела что-то выплеснуть из себя, заметив мой стон и накопившуюся злобу, но её прервал топот ботинок гештальта снаружи камеры пыток. — «Тридцать шестая», «Тридцать третья», давайте её обратно в камеру. Сегодня её вопрос решится окончательно. — По стандартной процедуре? — В закрытом виде. — В закрытом? Хотя бы остальные не узнают о её существовании. Повезло им. — Эта рухлядь уже не в состоянии сама передвигаться. Давайте, тащите её в «апартаменты». — Взяли. Цепляясь за остатки сознания, я услышала те слова… Мой вопрос… Решится окончательно?

***

«Камеры 17Б и 18Б. Второй этаж» «15:34 по местному времени» — Эй, Вальтер. — Гмм?.. — Это ведь у тебя не первый раз в подобном месте? — Ха… Можно сказать и так. — Мы ведь не станем подписывать эти бумаги? — Они просят нас отказаться от воинских почестей и собираются признать нас соучастниками преступления. Нас отпустят — это так, но лишь с формулировкой: «Сдохните где-нибудь подальше от наших глаз». — М-да… — И ко всему прочему… я кое-кому зарядил по наглой харе. Так что мне пару годков ещё накинут. — Ха-ха… Ну, он сам напросился. Я бы тоже вмазала, но была слишком ошарашена вестями. — Гретэль, дорогая, послушай… — Давно ты меня так не называл. — Верно. За это мне следует извиниться. — В тюрьме так романтично, не находишь? — Не сбивай меня с мысли, я ведь серьёзно. — Ха-ха-ха…! Ну хорошо, говори. — Послушай… я им мозолю глаза как тот, кто постоянно гавкался с комитетом, с политбюро, да и много с кем ещё... И я же руководил разведывательной операцией. Ты можешь подписать эту бумагу и уйти на лучших условиях. Они ведь только на меня зуб точат… — Ты бы такие вещи не говорил. Они мало того, что портят мне и без того дурное настроение, так ещё я потом буду чувствовать себя погано всю оставшуюся жизнь. — Но ты проведёшь её остаток не в тюрьме. — Вальтер, заткнись. — … Я понял. И что ты нашла во мне такого? — Ну, кто-то же должен за тобой присматривать. — Кгхр… Кгрх… Кха-кхак-кха! — Смотри, та Колибри в пальто идёт. — Ты простыла, дорогуша? — Не ваше дело, что и как со мной. Лучше ответьте мне, почему вы не остановили Тринити от попыток проникнуть в голову к той деградировавшей? — Мы пытались. Но они были упрямы. «Тринити» решили довести дело до конца. Возможно, вы все разделяете эти черты. — Проклятье... Знала бы, во что ввязалась... После того сеанса одна из них стала кашлять и более-менее шевелиться. — Тогда… мы должны сказать тебе «спасибо». — За что? — За то, что помогаешь им. — Бхе... Эта сестринская солидарность доведёт меня до списания такими темпами. Но оставлять дела незаконченными я не люблю. Потяну слабачек на себе, если они сами не могут выбраться из своей головы. — Героически. Не оставайся там надолго. Если ещё и ты «уснёшь», то на нас и твою участь спихнут, ха-ха… — Нгрр… Пойду пощёлкаю кого-нибудь. — Думаешь, она пробудит Тринити? — Хотелось бы в это верить. Я уже привыкла к ним.

***

«Камера 9В. Северная стена. Третий этаж» «16:21 по местному времени» — Юта, ты как себя чувствуешь? — Мне кажется, будто я во сне. Словно какой-то ужасный сон, не имеющий конца. — Съешь рацион. Ты должна питаться... Не дай этому чувству взять над тобой верх. — Я переживаю о нас, об остальных, Сюз. — Ещё и туалет у них грязный… — Эмили, мы в тюрьме, а ты всё о чистоте думаешь. — Лучше думать о чём угодно, чем о обо всей этой ситуации... — Арьяна, что ты делаешь? — Кирпич. Выглядит не особо надёжным. — В твоей голове возникли шальные мысли? — Я просто осматриваю всё, что меня окружает. — Единственное, что нам остаётся — это смотреть на прутья этой решётки... И ждать неизвестно чего...

***

«Камера 17В. Восточная стена. Третий этаж» «16:22 по местному времени» — Лорна, ну что ты… — Ты слышала, что они сказали… что Аделин кричала… моя… Адели… — Ну, не плачь, не плачь… — А как тут не плакать…? Как тут можно не плакать? Скажи мне, Илса, ты же оптимистка, как тут можно не плакать?! — … — Что, Илса, сдаёшься наконец? — Капи... — Я не хотела тебя обидеть, прости. Давай я помогу тебе успокоить Лорну. — Это какой-то кошмар… Почему они поступают так с нами?!

***

«Камера 28В. Южная стена. Третий этаж» «16:22 по местному времени» — Помогите, прошу вас! Нашей подруге плохо! — Отойди от решётки, сопля. — Да как в-- — Шел, они не помогут Рине. Они уже забрали Тес. Они не помогут Рине. — Арргх! Проклятье… — Рина, спокойно… давай… положи голову мне на колени. — Ринда придёт за нами. Ринда придёт за нами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами. Риндапридётзанами...

***

«Клетка Ринды. Первый этаж» «17:59 по местному времени» Я вновь лежу на полу в своей компонент-крови, размазанной по моему лицу и корпусу. И всё то время, что у меня осталось, пытаюсь изгнать из головы мрачные мысли. Глупо. В моём положении всё, что у меня осталось — это одни мрачные мысли. Мои воспоминания уходят назад... назад и назад, в моменты, когда я могла поступить иначе. Что, если бы я осталась на посту? Что, если бы я никогда не познакомилась с Ойле? Что, если бы я сломала тот магнитофон…? Остатки моих воспоминаний, искажённых, словно во сне, говорили мне, что я была бы покойником. Но стоило ли оно того? Ни хорошие воспоминания, ни моё положение в тюрьме, а то, где оказались мои подруги. Не ради этого я сражалась, чтобы они сгнили бесславно за решёткой. — Уу-х… Повторяю себе наше негласное правило, что «Шторхи» не плачут. Чёртовы Ойле… смягчили меня слишком сильно… — Радостные дуры… Я не провела с ними много времени... Нет... Но даже в те тяжёлые часы они умудрялись поднимать мне настроение. Улыбка сама расползается по лицу, пока голову наполняют тёплые воспоминания. Жаль, что мы не встретились раньше… Снова звук пары шагов направляется к моей камере. Похоже, что пора. — Время. Голос снаружи намекал на мою судьбу. Дверь распахнулась, и меня вновь потащили куда-то. Я пробыла в своей камере всего лишь пару суток, но уже возненавидела это место. Давно пора распрощаться с ней…

***

Меня дотащили до тесной комнаты, в центре которой располагалась стальная кушетка. Сверху светила одинокая лампа накаливания, а сам вид помещения намекал на то, что вошедшие сюда заключенные обратно не возвращаются. Посадив меня и закрепив конечности железными замками, к моим вискам подвели излучатели тока, которые должны были выжечь мне мозг и все микросхемы. Просто и экономно, даже пулю можно не расходовать. Конвоиры зашли мне за спину и стали, как и я, смотреть на дверь, ожидая некую персону. В голове неустанно вертелись мысли по поводу моих подруг: оставят ли их в покое после того, как меня не станет? Эти мысли слишком долго мучили меня, так что я хотела поскорее покончить со всем этим. Я просто устала бояться. Наконец, в помещение вошёл гештальт-охранник, державший папку в руке. Личного прихода надзирателя я тоже оказалась недостойна. Закрыв за собой дверь, он начал быстро перелистывать страницы, пока не остановился на моём деле: — «Шторх» — С3901 обвиняется в дезертирстве, в оставлении боевого поста, в оставлении командующей позади и бегстве с режимного объекта, не имея соответствующего указания старшего по званию. Вы согласны с этим обвинением? Стоящая позади сестра схватила меня за волосы и начала качать мою голову вверх-вниз: — СО-ГЛАС-НА. — Кх… ... ... — Отлично. Приговор: деактивация через удары током. Я даже не успела удивиться тому, как быстро мне зачитали обвинения. Даже в этом месте наблюдается спешка. Закрыв глаза, я выровняла спину и схватилась за поручни покрепче. Противное ощущение того, что все мои попытки спасти девушек были обречены с самого начала, пронизывает меня изнутри. Рина…

***

— Вы ещё не казнили Шторх? — Нет, товарищ надзиратель. Приём. Наш общий взгляд уставился на тюремщика, общавшегося с главенствующим тюрьмой по рации. «Шторхи» позади меня недовольно зарычали из-за задержки казни. — Тут сообщение поступило по поводу этой заключённой. Доставьте её в мой офис. — Не понял, повторите. — У кого-то возникли на неё другие планы. Вытаскивайте эту Шторх оттуда. Повисла неловкая тишина. Все присутствующие в комнате переглядывались друг с другом, а гештальт-тюремщик ещё пару секунд смотрел на рацию, ожидая отмены распоряжения. Но рация продолжала молчать. Моментальный шок прошёл, и мои конвоиры за спиной начали громко сотрясать воздух вопросами. — Что? Что за бред? Кому она могла понадобиться? — Понятия не имею, но ты слышала, что сказали по рации. — Что там потребовалось надзирателю от неё? — Я-не-знаю. Впервые кому-то отменяют смертный приговор настолько поздно... — Может... Может им нужна она, как донор органов и запчастей? Такое ведь у нас уже было... Живой она в этом случае им не понадобится. — «Бойня», я без понятия, но лучше не спорить с начальством. Снимайте с неё ремни. — Не могу поверить своим ушам… Ругаясь и смотря с большим презрением, мои сестринские реплики начали высвобождать меня из кушетки. Гештальт-тюремщик виновато почесал затылок, а после тихо вышел из помещения, боясь навлечь и на себя гнев двух разъярённых «Шторх». Хотя не было никакой вины в том, что он имел при себе штатную рацию, а я оказалась в чьих-то планах. — Поднимайся, рухлядь, попробуй хоть немного перебирать своими ногами. Меня тащили до кабинета управляющего тюрьмы столь же ошарашенные конвоиры, как и я сама. Весь путь туда я пыталась хоть немного помогать им с передвижением... Правда пыталась... но они шли слишком быстро, то и дело злобно пыхтя. В голове же творился сущий бардак от непонимания происходящего. Когда мы добрались до пятого этажа, где мне «помогли» пройти в кабинет надзирателя, я сразу приметила лежащую на кушетке «Колибри» в чёрном пальто, без сомнений, Щелкунчика. Она придерживала свой лоб рукой, словно испытывая мигрень. Справа от меня сидела гештальт-секретарша, что-то набиравшая на клавиатуре, а стол вокруг неё был усеян папками с делами заключённых и остальной документацией. Места не хватало, поэтому телефонный справочник использовался в качестве подставки для самого телефона. У самого главенствующего тоже был стационарный телефон, но, если я права, только сугубо для связи с постами охраны. Дойдя до стола управляющего тюрьмы, мои конвоиры остановились. И вся наша троица замерла в тишине. Возвышаясь над человеком, мы терпеливо ждали, что же он нам скажет, пока его глаза медленно скользили по экрану монитора. Для меня эти мгновения ощущались вечностью, поэтому я пыталась себя отвлечь, скользя глазами по окружению вокруг него. Кроме различных грамот и портретов вождей, которые были в каждом кабинете уважающего себя гештальта высокого чина, я приметила одну, где говорилось следующее: «За выдающийся вклад в перевоспитание граждан и охрану порядка: Тюрьма имени Гастарова, 1911-й год» Меня смутило даже не то, что тут было указано «перевоспитание», при нынешнем обращении и тому, что я уже успела услышать в комнате смерти, а год награждения этой тюрьмы. Слишком старая. А старость — это всегда ненадёжность. Если бы я была на противоположной стороне, то не составило бы труда разнести здесь всё, включая кирпичные стены в камерах моих подруг... Наконец, надзиратель заговорил, всё также не отводя взгляда от монитора: — Значит, вот какое дело: пришло сообщение, адресованное прямиком из одной ведомственной структуры, где говорится, что данную реплику необходимо предоставить им для исследования. — Кому это — им? — Им, «Тридцать шестая». Давай, думай, это не настолько таинственно. — АЭОН? Зачем им деградировавшая реплика, к тому же и дезертир в придачу? — Знать не знаю, но одно другому не мешает. Реплику было приказано деактивировать, как использованный материал, но если они захотят, то потом закончат дело неофициально. Я кое-как поставила себя на обе ноги, опираясь на конвоиров, и внимательно смотрела в глаза этого сотрудника тюрьмы. Неофициально? То есть получается, что по бумагам я уже мертва? — А вы не станете сообщать в комитет, который нам их и отправил? — Их участие закончилось на передаче нам нарушителей, и теперь мы вольны делать с ними всё, что хотим. Благодаря этому у нас... всё ещё находятся сёстры нашего «Щелкунчика». К её же беде, судя по всему... Так бы я уже давно освободил все камеры. — Ух-х... Мы обернулись на Колибри, что слабо стонала, вертясь на диване. Надзиратель думал, что она что-то добавит, но Щелкунчик лишь потёрла лоб рукой и перевернулась на бок. Ундина предупреждала меня, что ей не следует выбираться со станции, ибо это чревато угрозой для других. Но как бы нам не хотелось, другие «Колибри» всё равно пытаются исследовать её переполненное сознание. Лишь бы им не повторить катастрофу «С-23». Надзиратель тем временем продолжил говорить: — Эту реплику выведите во двор, где уже ждёт машина. По данному адресу мы вывезем её в район Т-4, где люди АЭОН уже заберут её к себе. — Почему бы им самим сюда не приехать? — Я спросил то же, из ответа следовало, что в том районе они проводят следственные работы, и так им будет ближе, чем ехать к нам. — Всё равно звучит странно. — Может и так, «Тридцать шестая», но напомни мне философию нашей тюрьмы. — «Наши камеры не должны быть всегда переполнены. Они должны быть всегда пусты». — Именно так. Нет никакой гордости в том, что у нас содержится много преступников и нарушителей. Нет никакой гордости в том, чтобы они очерняли Нацию своим присутствием. — А теперь я обращусь лично к тебе, заключённая... «Шторх» — С3901 — Нация не любит давать вторые шансы. Ибо нарушивший закон единожды способен нарушить его снова. Грех позора за содеянное всегда будет висеть на тебе. «Шторх» — С390 ̶1̶ — Официально ты сгнила в этой тюрьме сегодня вечером. Все твои накопленные за годы службы рацион-марки были изъяты и конфискованы ещё несколько циклов назад. «Шторх» — С3 ̶9̶0̶1̶ — Ты разжалована и лишена статуса протектора… «Шторх» — ̶С̶3̶9̶0̶1̶ — … Ты теперь никто, и звать тебя никак. ̶«̶Ш̶т̶о̶р̶х̶»̶ ̶—̶ ̶С̶3̶9̶0̶1̶ — А теперь выведите её во двор.

***

От всего услышанного у меня были широко раскрыты глаза и приоткрыт рот. Когда мы вышли из кабинета и направились к лифту, я не находила слов, чтобы задать хоть какой-нибудь вопрос. Когда мы втроём стали ожидать прибытия лифта, я практически не слышала, что обсуждали мои конвоиры. Словно разговор происходил где-то не здесь, а за стеной, или вообще в другом месте. Набор оторванных друг от друга звуков и голосов дал мне лишь одно чёткое слово — «Метка». Шрам. Когда «Бойня» провела по моему серийному номеру своим ножом, садистски улыбаясь, я не издала ни звука. Когда лифт прибыл на первый этаж и меня толкнули вперёд, отчего я упала на пол, я не чувствовала боли. Будто что-то приглушало её, как и слова реплик надо мной. В голове был полный бардак, состоявший из мыслей о моей судьбе и горестных вопросов по поводу остальных. — Всё, дальше сама дойдешь. — «Бойня», не дури, приказ есть приказ. Отведём её и дело с концом. Мне её тащить противно не меньше твоего. — Да пошла она к чёрту! Она не заслужила это помилование от АЭОН! — Откуда тебе знать, что это было помилование? Всё, что мы знаем, — это то, что она им для чего-то потребовалась. Но дезертирам не дают поблажек и ты это знаешь. — Гррх! Плевать! Тащи её сама, «Порча», а я пошла! — Вот истеричка... Более спокойная «Шторх», пусть и пренебрежительно, но всё же помогла мне подняться. Никого вокруг не было, или же все отправились есть пайки. Дальше по тюремному коридору мы шагали одни. — Спасибо... — Закрой свой рот и продолжай идти. Быстрее расстанусь с тобой, быстрее забуду о тебе. — П-... Почему «Порча»? — Потому что порчу я таких, как ты. Особенно люблю ваши рожи портить. Но похоже, сегодня я ещё настроение умудрилась кое-кому испоганить... — Ясно... Мы вышли во двор и дошли до ворот, где уже стоял заведённый грузовик. Не тот, что сделан для перемещения протекторов, а обычный невзрачный гражданский тягач, обтянутый брезентом. Я не видела часов, но мне хватало и природных: снежные облака сгустились и темнели от уходящего вдали солнца. Ночь я встречу не в тюрьме на полу, а в кузове. Но всё так же одна и без друзей. — Стой. Протяни руки. Послушавшись свою сес… конвоира, я вытянула руки перед ней. Она нажала на пульт, а затем стала снимать с меня магнитные наручники, после чего я рефлекторно стала потирать запястья. — Полезай. Меня отпустили, и я ощутимо зашаталась, но смогла опереться о грузовик. Нет нужды в стремянке, когда ты выше, чем большинство реплик и людей, поэтому, оперевшись на руки, я запрокидываю свой корпус вовнутрь кузова… затем подтаскиваю себя к сиденьям. Моему взору предстала та же тюрьма, но теперь я видела её более полно и с другого ракурса. Где-то там сидели все остальные... Мой взгляд переместился на окно верхнего этажа, где я заметила фигуру надзирателя, наблюдавшего за мной. Его слова всё ещё звучали в моей голове, отчего я не могла выдавить из себя ответ на конкретный вопрос: кем я теперь являюсь? Без звания, без должности... Я ведь была создана как протектор и ничего другого больше не умею… — Она внутри. Можно ехать. Оставшийся конвоир отошла в сторону и хлопнула по дверце грузовика, давая сигнал водителю. Грузовик двинулся с места, отдаляя меня всё дальше и дальше от старого кирпичного сооружения, где меня лишили всего. Простите меня, девушки, но боюсь, что, как протектор, я больше не смогу вам помочь. Я — никто, едва передвигающийся на старых протезах… Опустив голову, я больше не смела думать о себе как о защитнице. Я больше не смела думать о них.

***

Мы ехали долго. Я едва спала, ведь холод и тряска не располагали к этому. Хотелось закрыть глаза не из-за того, что я устала, а просто чтобы вычеркнуть эти отрезки без каких-либо событий из моего сознания. Хорошо отоспаться мне «дали» в камере, куда меня бросали, и где я несколько раз теряла сознание. А ещё было какое-то поганое чувство… Как тогда, в комнате «Ойле»… чувство стыда. Что я бросила их всех. Но… что теперь в моих силах сделать? Я рвалась через всю «Серпински», потому что могла это сделать, могла как протектор. Теперь я лишилась по сути… смысла своего существования. Пытаясь отвлечься от этих мыслей, я осматривала повреждённый протез ноги, пока солнце окончательно не ушло за горизонт. Подвигала рукой щиток на колене, но он лишь скрипел и не отводился до конца. Схватив его обеими руками, я пыталась силой отдёрнуть его в сторону, чтобы он перестал клинить мою ногу, но без инструментария успех у меня был незначительный. Левый протез отзывался приемлемо, так что буду использовать левую ногу как опорную. Повреждённая рука иногда всё так же теряла контакт с основным телом, отчего болталась как чужая. Я уже научилась класть её к себе на колени, если предчувствовала момент рассинхронизации. Если бы у меня был карман, чтобы убирать её туда всё время, было бы отлично.

***

Наступила полная темнота, и я прикидывала в голове, сколько мне ещё ехать. Может, километров триста-четыреста, и к утру будет остановка, если район был назван «Т-4». Сама система районов обозначалась так: что было под единицей — считалось центром основного города этого региона, а все остальные цифры обозначали отдалённость от центра. Первые три обозначения предписывались сугубо гражданской и густонаселённой части, но уже с номера «четыре» шли отдалённые районы, где надзор протектората был не столь бдителен и концентрировался в основном вокруг фабрик и зданий производства. Следующие цифры, вроде «пять», «шесть» и «семь» обычно предназначались для узкоспециализированных мест, вроде шахт, космопортов, аэропортов или местного отделения армии. Я слышала, что жителям городов «первой тройки букв» предоставлялись даже больше номерных цифр регионов, ввиду размеров этих мест. В этой же «тройке» располагались цеха, где и создали меня. Тюрьма, откуда мы уехали, находилась в районе Т-8, как можно дальше от основного центра. Моя служба на Ротфронте, ощущавшаяся, будто бы она была в прошлой жизни, проходила в районе Е-4, так что я примерно представляла, куда мы едем. Относительно тихая и спокойная периферия, где шумно бывает лишь в паре мест, и то в рабочее время. Но если это те, о ком я думаю, то странно, что они запросили встречу где-то в стороне и с помощью тюремного грузовика. С их ресурсами и возможностями они могли сами прилететь в тюрьму, чтобы не ждать, пока мы приедем. Впрочем, дезертиру грех жаловаться на то, в чём его его везут. С этими мыслями я постепенно встречала рассвет. Из-за пасмурного неба дорогу ещё не скоро можно будет разглядеть. На Ротфронте нечасто бывает ясное небо, но у нас в общежитии поговаривали, что есть особые регионы на планете, где потоки туч проходят так быстро, что гештальты успевают загореть под солнцем. Звучит больше как наивная сказка для тех, кто устал чистить территорию от снега. В какой-то момент я открыла глаза и стала различать через отверстия в брезенте не чёрный цвет ночи, а тёмно-синие цвета окрестностей, означавшие наступающий новый день. Значит, что осталось проехать совсем немного. Я приподняла брезент, и моя догадка оказалась верна: стали видны жилые дома, в окнах которых постепенно загорался свет. В отдалённых районах не было подавляющего большинства огромных жилых массивов. В основном небольшие дома от двух до пяти этажей в высоту, но бывали и исключения. Пара сонных гештальтов шли по своим рабочим местам. Снегоуборочная машина расчищала одну из дорог на повороте. Занесённая снегом патрульная милицейская машина гештальтов стояла около перекрёстка. В начале проскакивали лишь небольшие кирпичные двухэтажки, пополам с мелкими магазинами и киосками, но когда мы остановились у пешеходного перехода, я увидела несколько высотных панельных домов, чью тень можно было разглядеть ещё на въезде в этот район. Светало. А вместе с этим больше людей появлялось на улицах. От унылого вида идущих в школу детей я слегка улыбнулась. Автомобильное движение тоже оживилось, поэтому моему водителю приходилось чаще останавливаться, чтобы пропустить других. Через пятнадцать минут езды, множества поворотов и остановок, грузовик несколько раз проехался меж домов, пока мы не заехали в некий переулок. Звук тормозящих колёс и отсутствие каких-либо светофоров поблизости означали конец нашей поездки, но я ждала команды водителя «на выход». В этот раз я была намерена передвигаться самостоятельно. Через скрип снега к кузову подошёл шофёр, державший в руке «Протектор» и наставивший его на меня. Не думаю, что со злобы, это не читалось в его уставших от недосыпа глазах. Мера безопасности, не более. — Вылезай, да побыстрее. Мне ещё на стоянку ехать. Молча высунула ноги и попыталась спрыгнуть, держась за кузов. Пошатнулась и едва не завалилась на гештальта, чем припугнула его. Я смотрела на него сверху вниз и ждала дальнейших инструкций. — Указан этот адрес... но выглядит как трущобы. Ладно, тебе приказано стоять здесь и ждать, когда за тобой заедут. — Ясно. — Стоять и ждать мне смысла нет. Раз назначили встречу, значит, что они неподалёку. А с твоими-то ножками ты далеко не убежишь. Решив не испытывать терпение водителя, я развернулась и зашагала в сторону от его грузовика. Сам он какое-то время никуда не уходил, всё ещё держа меня на прицеле. Пройдя в центр этого переулка, моему взору предстал старый кирпичный четырёхэтажный дом без нанесённой на него какой-либо штукатурки и с окнами, от которых тянулась сажа от когда-то произошедшего здесь пожара на втором и четвёртых этажах. По всему фасаду дома были расклеены плакаты различной степени потёртости, один из которых гласил: «Будь внимателен к себе и не забывай о других». Под другими подразумевались соседи и все, кого охватывал круг общения честного гражданина. Один из толпы на этом плакате был представлен в чёрном цвете, намекая на нежелательного нарушителя, шпиона или контрреволюционера. Соседний дом тоже выглядел глухим и заброшенным. Странное место встречи выбрали в АЭОН. Я обернулась, но водитель уже направлялся в кабину грузовика. Похоже, что он полностью уверен в том, что мне некуда бежать и меня могут схватить, едва я покажусь на улице. Не стану спорить с этим мнением. Под рокот мотора отъезжающего грузовика я попробовала сделать несколько шагов, используя левую ногу в качестве ведущей. Проклятье! Я чуть было вновь не свалилась и едва удержалась на месте… Мне нужна опора, хоть какая-нибудь... Едва грузовик отъехал в сторону, как из-за угла дома показался маленький силуэт. Гештальт-подросток так рано утром и не в школе? Беспризорник? Мои мысли начали перемешиваться, когда я осознала, что он направлялся ко мне. — Это... Это вам! Бросив свёрсток мне под ноги, он тут же помчался прочь. — Стой...! Бежать за ним я не могу. Поэтому, всё ещё пребывая в растерянности от его поведения, наклоняюсь, чтобы поднять свёрнутый лист бумаги. Развернув его, я прочла адресованное мне сообщение: «В этом брошенном доме в одной из квартир состоится встреча. Для сохранения престижа нам нежелательно иметь контакты на людях с дефектной репликой и преступником.» Поняла. Не хотят иметь ничего общего с такой как я. Не могу их судить за это, никого не могу, хоть и считаю, что с другими обошлись несправедливо. Но не следует заставлять их ждать. Стараясь не упасть, я начала шагать к зданию напротив. В подъезде было темно. Ещё одна причина, почему «Штары» лучше подходят для операций с проникновением — это их рост. Чёрт… Мне приходилось подниматься, согнувшись, по осыпавшимся ступенькам. Но хоть под рукой были перила, пусть и покачивавшиеся под моим весом. Стены были изрисованы и наблюдались следы откровенного вандализма, вплоть до выбитых подъездных окон. Не удивлена, что в такой глухомани за местными хулиганами особого надзора не было. На моей памяти именно отдалённые районы и заселялись малосостоятельными гештальтами, которые не могли позволить себе проживание в более дорогих апартаментах. Поднимаясь выше, я просматривала номера квартир. Все они были заперты, кроме одиннадцатой, чья входная дверь была широко распахнута. Никогда не имела напрямую дел с АЭОН, но всё это выглядело крайне смущающе, даже несмотря на их попытку сохранить имидж. Я осторожно начала входить внутрь, но не обнаружила следов пребывания в квартирке хоть кого-нибудь. Не став никого звать, я прошагала вперёд и стала осматривать комнаты: ванная, совмещенная единым помещением с туалетом, кухня с пыльным столом, зал, где висели старые, нарисованные от руки картины, закрытая дверь, где, по всей видимости, располагалась кладовка, и спальня, в которой была одноместная кровать на пружинах со стоявшим рядом деревянным шкафом. Вернувшись в зал, где из-под потолка торчали провода от отсутствующей люстры, а обои пожелтели от старости, я уселась на разваливающийся диван и принялась ждать. И ждала… мой взгляд уходил то на висевшие на стене часы с застывшими стрелками на 12:00, то на треснутые окна, из которых пробивался тусклый свет утренней зари. Вскоре солнце вышло в зенит и помещение осветилось, позволяя мне разглядеть большие слои пыли, покрывавшие всё это место. Весь дом был мрачным напоминанием о когда-то бурлившей здесь жизни. Словно остывший корпус павшей реплики… Я вновь обошла всю квартиру от безделья. Дверь в кладовую снова привлекла моё внимание, но я не хотела пытаться выбить её, чтобы пройти внутрь. Я здесь не за этим. Проверила наличие воды, но можно было и догадаться, что она отключена по всему зданию. Как же давно я уже не принимала душ. Хотелось бы смыть с себя всю накопившуюся пыль, грязь и свою же компонент-кровь, покрывавшую весь мой корпус. Девушки проводили уход за мной, пока я была без сознания, очистив меня от следов борьбы на «Серпински». Но сейчас никто не мог обо мне позаботиться. Устав слоняться без дела, я решила выглянуть наружу, подождать кого-нибудь там. Спустившись вниз, я находилась какое-то время рядом с лестничной площадкой, смотря то в один переулок, то в другой. Решила доковылять до соседнего подъезда и проверить квартиры там, но по всему этажу они были заперты. Вздохнув, я вернулась обратно на улицу и просто стала осматриваться по сторонам. Дом, находившийся рядом, пострадал от другой причины, нежели пожар — от недостройки. Его четвёртый этаж не успели закончить, похоже, из-за нехватки бюджета, а может, по каким-то иным причинам. В регионе «К» были случаи сейсмической активности, когда повреждались дома и бросались недостройки, вплоть до полного обезлюдивания района. По правой стороне дороги нарастал шум множества колёс, что было непривычным для такого места. Целый бронированный конвой направлялся в то место, откуда меня саму вывезли этим циклом. Одна, две, три, четыре... Восемь машин, из которых только три были транспортом сопровождения. Те немногочисленные гештальты, что находились на улице в рабочее время, не сводили с них глаз, пока они не проехали мимо. Все, кроме одного старика в строгом пальто, который смотрел прямо на меня. Группа людей прошла по пешеходному переходу и он скрылся в их толпе. Старик как старик. От обычных «Шторх» гештальты шарахаются в сторону, едва завидев, поэтому неудивительно, что я привлекла его внимание. Пожав плечами, я развернулась и отправилась обратно в дом.

***

Прошло уже очень много времени, солнце начинало уходить за горизонт, но никто так и не явился за мной. Я успела сходить и проверить второй дом, но единственная открытая квартира была мной давно найдена и посещена. Значит, ждали меня именно там. Вот только я уже давно на месте. Где их черти носят!? Поднявшись обратно в квартиру, я вновь уселась на диван и гневно, пополам с недопониманием, смотрела в пол. Кроме этих чувств, я также чувствовала и голод. Прошло уже два цикла без питания, слабость переполняла меня. Сейчас бы сход… Ах да, у меня же нет больше марок, которыми я могла бы расплатиться в магазине. У меня вообще ничего нет. Ни номера, ни статуса… Ни сестёр... Ни друзей… «Шторхи» не плачут, говорила я сама себе, но я ведь больше не Шторх, так что… — … … … … .! …!.. … !!!.. !!!!!!!!!!! !!!!!!! !!!!! !!! !..

***

Проспала какое-то время после произошедшего… Как добралась до крыши, не помню. Помню, что чувствовала себя ужасно. Сейчас уже поздний вечер, а я стою и смотрю вниз, совершенно не думая о том, что мне стоило кого-то дождаться. В голове прокручивается странная мысль, дающая мне покой: если я упаду головой вниз, то этого может хватить. Если до этого я считала себя деградировавшей лишь из-за функциональной неисправности, то теперь это ощущается как настоящий сбой в моём сознании, раз такие идеи приходят ко мне в голову. Некая часть меня хочет сделать шаг вперёд… но другая отговаривает меня, давя на чувство стыда. — Ох… Я не выдерживаю и отхожу от края крыши назад, возвращаясь в ту квартиру.

***

Всё так же сидя на диване, я уныло смотрела в пол. Сил уже было не так много, чтобы вновь мучиться со спуском вниз и подъемом наверх, поэтому я решила остаться тут. Дверь я не стала закрывать, поэтому любой мог зайти сюда. Вдруг стали слышны шаги, отдающиеся эхом по подъезду. Я немедленно повернула голову в сторону двери, но не решалась встать. Шаги тем временем приближались, достигнув лестничной площадки третьего этажа. Затем я увидела свет фонаря, рыскающего по прихожей. Кто-то явно не решался зайти... — Ау-у? Здесь кто-нибудь есть?.. К моему удивлению, это были не взрослые люди в форме, а обычный гештальт-подросток, обращающийся скорее в пустоту, нежели ко мне. Похоже, что это тот же парнишка, которого я встретила раннее утром. Наконец, он прошёл внутрь и вздрогнул, испугавшись моего силуэта, но затем, подуспокоившись, он начал светить на меня фонариком. — Вы… он сказал мне, что вы будете здесь… Ничего не ответив, я всё также смотрю на нервного парня. На вид лет тринадцать-четырнадцать, а судя по прилипшему к одежде снегу, видимо, некто встретил его на прогулке в свободное от учёбы время. В его руке был небольшой бумажный пакет, который он вытянул перед собой. Похоже, что это для меня, но парень так напуган, что боится приближаться. Разомкнув сухие и побитые губы, я тихо отвечаю: — Не кусаюсь. Вроде подействовало... Вроде… Он стал двигаться ко мне медленным шагом, волнуясь, видимо, из-за того, что я некогда являлась протектором. Дойдя до дивана, он положил на него пакет, а сам тут же стал отходить назад. — Там это… старенький дяденька меня попросил сюда доставить пакет. Сказал, что это вам… Ну, я это… пойду, ладно? Я кивнула ему, после чего парень мигом помчался из квартиры, а затем и из подъезда, чуть не свалившись на лестничной площадке, судя по шуму. Протянув руку к пакету и взяв его, я осмотрела содержимое, и, к своему удивлению, обнаружила один питательный батончик, предназначенный для реплик, а также записку. Прищурив глаза, я прочла её содержимое, больше являющееся вопросом, направленным ко мне: «Есть ли пятая стадия рака?» Не совсем поняв, что это значило, я перевернула бумажку и увидела продолжение или начало текста, адресованное для меня: «Не уходи с места. 20:00» Я хлопнула себя по лбу за то, что не спросила парня, который час. Ну ладно… Уходить я всё равно никуда не стану, но хоть буду благодарна за батончик. Удивительная забота от АЭОН.

***

Закончив с «ужином» и убрав обёртку обратно в бумажный пакет, я сидела и внимательно вслушивалась в окружающую меня тишину. Хотелось узнать, что же от меня хотела эта организация. Допрос? Однозначно. Что-то кроме этого от такой рухляди, как я? Не уверена. Послышались шаги, там, внизу. Шёл кто-то один, уверенно и не спеша. Похоже, что парень ему сообщил о моём присутствии и о выполненном курьерском поручении. Я даже немного стала волноваться, ведь тот батончик придал мне хоть каких-то сил для этого. Когда некто поднялся на мой этаж, я не видела света от фонаря. Либо у него отличное зрение, чтобы видеть ступеньки в темноте, либо же он тут бывал уже кучу раз. Сотрудник АЭОН вошёл внутрь и встал в дверном проходе, отчего я могла разглядеть красный огонёк на кончике его сигареты. Мы внимательно смотрели друг на друга, но я ожидала, что он заговорит первым. Он молчал. На секунду в голове промелькнула мысль… что сотрудник АЭОН пришёл сюда один, без какого-либо сопровождения. Может, остальные стоят снаружи? Сотрудник АЭОН пришёл сюда один… Он стоит и молча смотрит на меня. Встреча произошла в малооживлённом месте, где нас никто не мог видеть. Сотрудник АЭОН пришёл сюда один… Та мысль стала скатываться, словно снежный ком мне на голову, обрастая всё новыми и новыми деталями… Мы находимся вдали от посторонних глаз, а гештальт, назначивший мне встречу, теперь смотрел на меня, как на чужую. Может, из-за того, что я была арестована как дезертир? Сотрудник АЭОН не пришёл бы сюда один… Я не выдерживаю и нарушаю тишину: — Вы хотели меня видеть…? Это ведь из-за вас я тут? Что министерство АЭОН от меня хочет? Он молчит. Огонёк на его сигарете разгорается всё ярче. Наконец, я разглядываю его пальто и вижу свисающую с шеи бирку, на которой изображён красный крест. Медработник? Что здесь делает медработник?? До меня начинает доходить страшная правда, отчего я немедленно вскакиваю с места и сжимаю кулаки. — Вы… вы не из АЭОН… Это ведь так… Вы…! — Ну а чего ты ждала? Длинные усы, рога на голове, тугую бородку… и надпись на груди «Смерть имперскому шпиону»?

***

Я была в полнейшем ступоре и не знала, что мне хочется сильнее всего: схватить его и начать избивать, как и следовало мне поступить с имперцем! Или же сперва выслушать, а затем начать избивать его, как и следовало мне поступить с имперцем! Вот же он — объект моей ненависти с момента моего создания! Или же… всё это больше не имеет для меня никакого значения… Имперец сделал шаг ближе, и я ещё сильнее зарычала, узнав в нём того старика, что пялился на меня на улице. «Дедок» держал обе руки в карманах, но как бы он не пытался выглядеть расслабленным, я знала, что нахожусь на мушке. — Советую тебе отдышаться и выбросить из головы лишние мысли. Ты проживёшь чуть дольше только благодаря моему вмешательству. Иначе тебя бы стравили твои же властители. — …! Гррнгх… Я выдыхаю и расслабляю кулаки, но продолжаю смотреть на него с нескрываемой злобой и… любопытством? — Тебя я вытащил только из-за интересов моего народа, а также личного интереса. Давай-ка ты мне расскажешь всё, что знаешь о произошедшем на Ленге. И будем считать, что ты расплатилась. Как тебе такой «мирный» вариант действий? Мой взгляд упал на его правый карман, из которого что-то выпирало. Это что-то наверняка могло стрелять патронами калибра 10 миллиметров. Этого бы не было достаточным для меня, пребывавшей когда-то на пике своей формы, но сейчас я могла лишь лечь на пол и истечь оксидантом. — Ты сиди. Вашей «сестре» тесновато будет на кухне, так что я могу и здесь тебя принять. Дверь я закрыл, нам никто не должен помешать. Ты садись… садись… Присев на диван, я стала смотреть, как имперский шпион подкатывал недалеко стоящий столик ко мне, а затем поднёс к нему стул. Сходив на кухню, он принёс оттуда свечку, зажёг её через сигарету и поставил на стол. Из стеклянной вазы он сделал импровизированную пепельницу. После он выложил из своих карманов диктофон, блокнот и карандаш. — Ну… сейчас, при свечи, ты можешь воочию увидеть своего врага. Настоящего врага, а не тех людей, которых вы забиваете как скот. Как первое впечатление? — Гхх… Я… — Перегрузил реплику. Понимаю. Забавные вы, м-да. — Я… я испытываю множество разных чувств. Но ни одно не могу выразить словами. — Можешь ударить по столу, но не разбей его. «БАМ» — Ну как? — Вроде полегчало… — Ага. Что ж, в твоих же интересах говорить правду, потому что ложь я умею различать. — Тогда об этом не беспокойся, лгать я не стану. Но… Я призадумалась над всем этим положением, в котором я оказалась… Если этот человек смог вытащить меня из тюрьмы, быть может, я могу использовать его, чтобы вытащить и остальных? — Скажи мне… можешь ли ты вызволить ещё несколько реплик из заключения? — В обмен на что? — В обмен на мой рассказ. — Я вытащил тебя в обмен на рассказ, ты и так мне обязана. — Это правда. Но я потеряла чуть больше, чем просто свободу в той тюрьме. Я могу отказаться, и тебе придётся меня пристрелить. Никто не выиграет от этого. Но вряд ли ты захочешь тратить патроны на ту, ради которой ты встретился лично, рискуя прикрытием. Имперец откинулся на спинку стула и стал вертеть карандаш между пальцев. Он приподнял бровь, явно удивлённый моей наглостью. Но отступать я не собиралась. Если он так жаждет услышать об произошедшем на станции из первых уст, то разговор будет на моих условиях. Всё или ничего. — Сколько реплик? — Шестнадцать. Все, кого удалось эвакуировать. — Ты ужасно наглая, даже среди своей серии. Тебе в таком случае лучше иметь при себе несколько секретов Евсана, иначе ноль цены твоему рассказу. Ко всему прочему, даже если я их вытащу, вы всё равно останетесь ни с чем. В конспиративной квартире я вам жить не дам, ясно? — Ясно. Обо всём остальном, включая то, где мы будем жить и наши дальнейшие планы, можно поразмыслить потом. Первоначально нужно вытащить девушек из места, где им угрожает смертельная опасность. Из одной беды в другую... И теперь житель другого государства является моим единственным отчаянным шансом. Как же нам не везёт... — Я готова начинать. Но прежде всего я прошу тебя об одной услуге: докажи мне, что тебе можно доверять. — Как ты это себе представляешь? Мне скататься в тюрьму, чтобы сфотографироваться со всеми твоими подругами, пожимая им руки, а затем вернуться назад и показать результаты поездки тебе? — Нет... Сними с себя маскировку. Покажи своё настоящее лицо. — Тебе не поплохеет от такой наглости? — Нужно сделать первый шаг навстречу друг другу, если мы хотим нормальный разговор, а не его имитацию. — «Первый шаг навстречу друг другу»? Я точно со «Шторх» говорю? — Меня разбаловали Ойле. — Допустим. Я могу пойти на такой шаг. А ты? — А я... Окажу тебе услугу. — Какую? — Любую, на твой выбор. Имперец призадумался, откинувшись на спинку стула. Какой бы грязной работёнкой услуга не была, спасение девушек того стоило. Но имперец вопросительно глядел в потолок, после чего почесал затылок и кивнул. Поднявшись, он направился на кухню, затем достал из под раковины тазик с водой и начал снимать с себя грим. Потратив несколько минут на это и протерев лицо полотенцем, имперец вышел ко мне. Теперь вместо старика передо мной стоял мужчина лет тридцати, с короткими неухоженными волосами каштанового цвета, щетиной и зелёными глазами, под которыми находились мешки от недосыпа, что были скрыты за хорошо нанесённым макияжем. — Увидела, что хотела? — Более чем. Все «Ойле» и гештальты-девушки твои. — А что насчёт «Шторхов»? — Вряд ли — у меня всё ещё есть глаза. — Чувство юмора? Это хорошо. С формальностями было покончено. Усевшись обратно на стул, имперец подвёл диктофон ко мне и нажал на кнопку записи, после чего мой допрос начался: — Часть рассказа будет как есть, часть — мои мысли по поводу произошедшего. — Хм. Посмотрим, что я могу добавить к этому. «Серпински-23» занималась чем-то, помимо добычи полезных ископаемых и использовании себя в качестве тюрьмы строгого режима? — Нет. — Являлся ли Ленг испытательным полигоном для оружия? — Нет. — Тогда как ты объяснишь то, что пара человек погибли от пятой стадии рака, просто находясь рядом со станцией? — Никак, если не дашь контекст. — Хорошо, чуть расширю твои горизонты: полтора месяца назад один из наших исследовательских челноков находился вблизи Ленга. Тюрьма их не интересовала, а вот странные сообщения об эпидемии, которую не могли определить по всем известным категориям болезни — более чем... Я ощутила гнев и сжала кулаки от того, что Империя всё же перехватывала наши радиосообщения. Но всё же: угроза шла не извне, а с орбиты. Нужно было инвестировать в ПВО, а не в дополнительную комнату пыток. — … И в какой-то момент был потерян контакт с ними. Камера в кабине пилотов показывала, как их тела в буквальном смысле разваливались на части. Я знаю про четыре стадии рака, но похоже, что нечто повлияло на них так, словно это была пятая стадия. Подсказку нам дало то, как один из пилотов начал выплёвывать зубы, а другой ответил, что узнаёт симптомы, которые испытывал его дед, пострадавший от радиационного излучения. И скажу честно, что увиденное вызвало суматоху на моей родине. Что ты можешь сказать насчёт этого? — То было не оружие. У нас это происходило по всей станции и было названо эпидемией. — Про эпидемию мы в курсе. Но увиденное явно контрастирует с обычной болезнью, поэтому вопрос стоял о возможном использовании биологического оружия спустя столько лет тишины. — В шахтах было что-то найдено. Оно и стало убивать всех вокруг. — Хм… Значит, в недрах станции «С-23» и было то самое «оружие»… — Считай, что ради одной реплики я, так и быть, снова зайду в их систему. От этих слов внутри почувствовалась некое счастье, но в голове забегала ещё одна дикая мысль: «Если он не освободит всех, заставь его сделать это во имя подруг и Адмирала». Шпион тем временем отметил напротив одного из вопросов в блокноте галочку и что-то принялся дописывать. — Значит, в недрах станции было нечто, что вызвало у вас эпидемию. Что вы потом сделали с этим «нечто»? — Ничего. Все, кто спускался в шахты, заболевали и либо выходили из строя, либо погибали, что было в случае с гештальтами. Моя подруга подтвердила, что один из добравшихся до неё шахтёров умер также, как и ваши имперские пилоты-шпионы-угне-- — Ну всё-всё. Я понял. — Кхрм… Прошу прощения. По правде говоря, я никогда не думала, что моя встреча с вами будет… такой. Во мне всё ещё кричит некогда протектор нации. — А теперь ты без звания и без должности. — Не только без этого... — Печальные реплики напоминают мне о чём-то. Но вернёмся к вопросам. Ты сказала, что в случае гештальтов все погибали. А что в случае с репликами? — Выходили из строя. А затем нападали на других. — Что это за болезнь, которая так влияет на реплик? — Ты не первый, кто задаётся таким вопросом, имперец. Мы сами не знали, что это, но моя подруга «Штар» предположила, что реплики всё ещё пребывают в неком сознании, просто они видят всех вокруг как возможную угрозу. — Сбой программы, значит… — Дополнительно всё сопровождалось потерей кожного покрова и… регенерацией. По-настоящему избавиться от наших бывших сестёр можно было лишь через кремацию или через полное разрушение основания черепа, согласно моему личному опыту. — Регенерацией? У поражённых реплик корпус восстанавливался прямо на ходу? — ... Или же деградировавшие полностью игнорировали повреждения критических внутренних компонентов. Я стреляла по ним из дробовика, из револьвера, из пистолета-пулемёта, нашпиговывала их свинцом и прошивала насквозь, чтобы затем увидеть, как некоторые из них снова бродят по коридорам как ни в чём не бывало. — Хмм… Интересно… — На троих реплик я, так уж и быть, составлю документ. Ладони стали тереться друг о друга. В голове представали образы моих подруг, находившихся в камерах. Если бы мне дали выбрать только троих, то я выбрала бы Всех, Всех и Всех. Иначе никто мне не простил бы иного исхода. — Тебе есть, что добавить к предыдущему пункту? — Да. Некоторые реплики испытывали проблемы с тем, что они видели невозможные вещи. Такие, как свои смерти или нападения на других реплик. Как та, что пришла ко мне в одну из ночей… Чёрт, если бы я знала тогда, может быть, с ней… — Видели свои смерти? — Да. Как будто мы все переживали эти циклы, непременно завершающиеся нашими смертями. — Мы?.. — Я тоже имела проблемы с головой. Это как… как будто чужие воспоминания лезут в твою голову. Но они твои… твои воспоминания. Я видела, как когда я разрушила магнитофон «Ойле», те стали сходить с ума, а затем… как я убила одну из них… и как мы спустились в шахты… К моему удивлению, те кошмары остались лишь отголосками того, что я видела. За всё время, пока я находилась без сознания, а затем летела на Ротфронт, я едва испытывала жуткие сновидения. Быть может, Ундина помогла мне с этим? Чтобы добраться до моего разума, ей пришлось прорываться через весь этот поток негатива. Но благодаря ей… я едва помню те события. — Ты говоришь не очень уверенно. — Если вы вероломно перехватывали наши сообщения, должно быть, там было что-то про «Колибри»? — Что пребывала без сознания на «Брюсилове»? Да, читал. Но в оправдания «вероломства» скажу, что это был не военный корабль и передачи мог прослушать любой радиолюбитель-самоучка, если бы судно вошло в зону орбиты того же Хаймата, например. — Гха... В любом случае... Эта колибри без сознания была последней оставшейся в живых среди своих сестёр. И после того, как она заглянула в головы деградировавших реплик, она впала в некое подобие коматозного состояния. В тюрьме находятся ещё пара моих подруг, которые тоже испытывали проблемы с этими воспоминаниями. С днём, которого не было. Я одну спасла от деактивации, когда из-за психоза она напала на гештальта. Из-за кухонного ножа ей виделось, что она сражается с остальными. Можете проверить, лгу я или нет. — Гм… Это всё просто звучит чересчур паранормально, чтобы вписать в вашу эпидемию. — Я знаю. Это всё кажется слишком сюрреалистичным для какого-либо объяснения. У меня и у моей... сестры... шла кровь из носа, когда нам снились сны, столь неотличимые от реальности. А ещё две реплики, которых спасли со станции много позже, утверждали, что видели море крови, затапливающее помещения. — Деградация слепка...? — Я приняла «душ» из чего-то похожего, очень напоминающее по вкусу мой собственный оксидант, когда покидала объект. — Кто-то просто погиб, упав в резервуар с водой. — А ваши пилоты челнока расплавились просто так? — ... Шпион замолчал, воткнув остатки сигареты в импровизированную пепельницу, а другой рукой потирая лоб. Взяв карандаш, он хотел что-нибудь добавить в блокнот, но у него самого отсутствовала чётко сформированная картина. Молчание шло с минуту от нас обоих. Имперец почти не шевелился, смотря куда-то в пол и обдумывая вышесказанное мной. Меж тем я решила первой нарушить тишину, позволив любопытству взять вверх: — А как давно вы за нами следили? Даже не смотря в мою сторону, он ответил: — А вы как давно следите за нами? Я смутилась, но он взглянул на меня, приподнял бровь, а затем улыбнулся: — Реплики же не задумываются над этими вещами, верно? Хорошо вам в этом небольшом и уютном мирке. Скажи мне, ты никогда не считала, сколько уже идёт война? — Нет… — Очень много. Тот майор, что летел с вами, участвовал в боях ещё тридцать лет назад. И до него шли бои. Иногда бывают перемирия, но лишь для того, чтобы восполнить потерю в живой силе и технике. Постоянно выявляем друг у друга разведчиков, а некоторые сети столь стары, что агентура живёт в виде «обычных семей» под прикрытием. — Так долго… А сколько ты уже на Ротфронте? — Одиннадцать лет и восемь месяцев. — Ты одиннадцать лет не видел своего дома — Буяна? — «Буян будет гореть»? Нет… я столько лет не видел Китежа. — Не знала, что Империя вербует людей где-то, кроме своей основной планеты. И как там, на Китеже? — Дыра. Скучное место, где всё кажется однообразным и ничего никогда не меняется. — А я думала, что Ротфронт — это однообразное место. — Хех, нет. Тут бывает депрессивно, но по крайней мере за это место не велись недавно войны, а население не выглядит как сборище сбежавших заключённых. Можешь слетать на красную планету, да сама всё посмотреть. — Пас. Желание прошло. Мы улыбнулись друг другу после этой лёгкой разрядки атмосферы. Но время шло и нужно было продолжать отвечать на его вопросы. — Что-то ещё ты можешь сказать по этой теме? — Могу. Всё началось с «Фальке». — Она спускалась в шахты? — Да. — Мощный биорезонатор, подхвативший болезнь… Я думаю, да… Кажется, что-то может быть… — Моя подруга «Колибри» рассказывала, что у Командующей появился странный искажённый сигнал. Я не знаю, как поход в глубины шахт повлиял на неё, но могу лишь отталкиваться от слов напарницы. Тот сигнал они подхватывали и «разносили» между собой. Что-то, что могут делать только биорезонаторы... — И уже от этого сигнала у вас и начались проблемы? — Верно. — «Чудо-оружие» могло утянуть за собой всю станцию, это ей вполне по силам. Но радиус всё же слишком большой... Гмм... — Семь реплик ты себе обеспечила. Семь… Меня начинает волновать, что моего рассказа может оказаться недостаточно, чтобы освободить остальных. Но если Имперец готов к оказанию услуги, то, возможно, я смогу не только словами, но и руками выбить освобождение для остальных. Ноги, может, и ни к чёрту, но я не вся искорёжена. — После спуска «Фальке» в шахты у вас началась эпидемия. Она отдавала какие-либо приказы во время этого или же...? — Фальке пребывала в болезненном состоянии более месяца, не приходя в сознание. Должность исполняющего обязанности руководителя как администрации, так и протекторов, взял на себя «Адлер». — Это он принял решение отправить вас на карантин? — Да. Надеялся, что мы сможем победить болезнь... Кха... Одних только медсестёр и врачей потеряли почти две трети за неделю до конца. А впоследствии он и сам отстранился от происходящего... — Учитывая, в каких условиях вы пребывали, он сделал всё, что мог. Что ещё есть сказать по вашей Командующей? — В день, когда вся станция полетела к чёрту, я бросила её, отчего стала дезертиром. Небольшая группа «Штар» попыталась проникнуть к ней, но их судьбы кажутся мне трагичными. — Стой. Вы бросили «Фальке»? Значит, что она осталась на станции? — Разве в перехваченных тобой рапортах ничего об этом не было? — «Фальке» — это очень мощное оружие, дорогуша. Возвращаясь к тем дням, когда велись масштабные бои на Винете, прибытие такого модуля держалось в строжайшей тайне, что выходило моей стране боком. Но из твоего рассказа следует, что её можно считать погибшей? — … Я не знаю. Она не приходила в сознание, когда деградировавшие реплики буквально захватили станцию. А позже, когда меня и остальных спасли, пара девушек утверждали, что Фальке просто исчезла. — Исчезла? Месяц пролежала на кровати, а затем встала и ушла? — Не знаю... Может, она вернулась обратно в шахты? Мои новые знакомые провели на станции достаточно времени, но так и не пересеклись с ней. А в шахты никто не спускался с момента развала всей командной цепочки. — Интересно... Потенциально деградировавшее чудо-оружие скрывается где-то под «Серпински», если оно вообще живо... Имперец присвистнул, после чего начал что-то усиленно писать на новой странице блокнота. — За новость, что модуль «Фальке» можно считать если не утраченным, то деградировавшим разносчиком инфекции, что равнозначно предыдущему, я добавлю ещё пятерых на твой счёт. Таких реплик ведь совсем мало, а тут ещё и небоевая потеря… Итого двенадцать… Имперец был явно взволнован тем, как мы героически бросили своего лидера… Он достал из кармана ещё одну сигарету и зажёг её через свечку. — Небольшой перерыв. Поставив диктофон на паузу, Имперец сделал затяжку и выдохнул дым сквозь ноздри. К запаху сигаретного дыма я давно привыкла: курили как гештальты, так и реплики серии «Штар» и даже «Шторх». Малышки «Ойле» если и пробовали курить, то тут же начинали кашлять и задыхаться. А пока мы вновь сидели и молчали, пламя свечки игриво отбрасывало на стены наши тени, что почти не шевелились в этой покрытой ночной пеленой комнате. При такой атмосфере обычно назначают свидания, а не выдачу засекреченной информации. Будь я Ойле, одно другому не помешало бы. Ойле... — Тяжело было освободить меня? — Не слишком. Во-первых, в тюрьму направлялось множество новых заключённых, что повязали в этом районе. Им нужно было освободить камеры любым способом. Во-вторых, от тебя так или иначе собирались избавиться. — ... — В-третьих, надзиратель также озабочен положительной статистикой «выписывания» заключённых, как и подобные ему в моей стране. — И сильно Империя отличается от нашей Нации? Шпион помрачнел, бросил краткий взгляд в мою сторону, а затем, не сводя глаз с пепельницы, куда он стряхивал останки сигареты, заговорил: — Одним из моих величайших разочарований заключается в том, что я не вижу особой разницы между этими двумя государствами… И здесь, и там арестовывают без предупреждения. Охрана, имеющая полномочия на расстрел на месте. Ну и вышки, кричащие про введение комендантского часа. В отдалённых регионах Китежа ситуация, правда, другая. Кхм, знаешь, почему? Да потому что там инфраструктуры почти нет, следовательно, нет ни новостей, ни гвардии, вообще ничего. Тишина от информационного шума. Но чтобы получить хоть что-то от жизни, нужно бежать с планеты, если ты, конечно, не ищешь место, где можно встретить тихую старость. — Ясно. А ты бывал на Винете? — Голубая планета, истерзанная траншеями? Посещал пару раз. Но мне бы хотелось её видеть в более спокойные времена. Поверь мне, если бои на какое-то время прекратились, это не значит, что там до сих пор не окапываются и не строят циклопических орудий для новых сражений. — Жаль... Винета такая красивая на плакатах. «Колыбель человечества». — Там есть ещё места, нетронутые войной. Города, от которых горячо в сердце. У нас поговаривают, что некоторые города специально не обстреливаются, так как служат «местами отдыха» для различных вышестоящих офицеров с обеих сторон. Пока что не обстреливаются. Зато множество картин пейзажистов именно про Винету. Моря и берега, солнце и песок, горы и голубое небо. — Вот как… Я бы хотела там побывать. — Всех тянет обратно туда, откуда мы и начали покорять космос. И, судя по тебе, даже реплик. Но ты протектор, так что ждали бы тебя не прекрасные веранды и дома из красного кирпича, а передовые части. Да и твоему роду тоже доставалось на фронте, раз твой серийный номер был с четырёхзначным числом. Но планета и вправду великолепная… Между нами, я бы хотел именно там встретить свою старость. Не в большом городе, который могут легко разбомбить, а где-нибудь в стороне. Слушая его истории, в моей голове вырисовывалась картина моста, по которому я прогуливалась под небом столь же голубым, как и на плакате. Но затем я думаю о разрушенных городах и красном от многочисленных пожаров небе. Может, жить где-нибудь в стороне не столь плохо? Ротфронт ведь так никогда и не оказывался под атакой... Ещё мне было любопытно насчёт реплик в Империи. Я ведь даже плакатов с ними не видела, или даже изображённых в виде мишеней на стрельбище. А в книгах, до которых мне удалось добраться, описывалась лишь техника врага. Да и то в фильмах про войну явно угадывались наши танки, загримированные под нечто непонятное. — А как дела с репликами на вашей стороне? — Скверно. Шпион снова помрачнел, видимо, я задела за что-то личное. Не став развивать тему, я заткнулась. — Паренька хоть не сильно напугала? — Я сидела ровно и не двигалась. — Славный малый. У этого района репутация места, где людей лишают не только кошельков, и всё в таком духе. Немного я с этим помогаю, но лишь словесно, хех. — Батончик был, чтобы подкупить меня? — Не совсем. Я перехватывал передачу, что вы прибудете в тюрьму района Т-8. Как я и говорил раннее, наши государства очень схожи. Прикинул в голове, что раз тебя приговаривали в закрытом суде, то тратить на тебя рацион никто не стал бы. У нас с этим тоже не заморачиваются. Поэтому решил тебе отправить что-нибудь пожевать, чтобы потом были силы на разговор, пока я со своими делами задерживался. Помню, был в одной Китежской тюрьме курьёзный случай, когда заключённого прибили особо разгорячённые охранники, а ему надо было ещё на суд явиться. Случился натуральный бюрократический спектакль, с организацией судебного процесса и пришедшими людьми, где пойманный «во всём сознался» и был приговорён к смертной казни по бумагам, хотя он уже в морге два цикла лежал. — Ясно… Взглянув на него, я кивнула головой. Выдавить из себя «спасибо» Имперцу я всё ещё не могу, но поблагодарю его хотя бы так. Затушив сигарету, он кивнул в ответ, нажал кнопку на диктофоне и мы продолжили: — Несколько вопросов были посвящены возможному оружию, но думаю, их можно проигнорировать. Можешь ещё что-нибудь добавить к происходящему на станции? — Да, могу… Моя подруга «Колибри» наблюдала странные, невозможные вещи, которых не было в реальности. — Не сновидения? — Нет. Она видела тела или лужи крови там, где их не было. — Х-м-м… — Мы встретили нашего администратора, когда поднимались наверх, и он выглядел так, словно тоже знал о происходящей аномалии на объекте. В момент, когда я возвратилась за одной из «Ойле» назад на второй этаж, мне довелось воочию увидеть творящееся безумие… Какие-то органические наросты и много крови, льющейся отовсюду… Про «душ» с поганым привкусом я тебе уже рассказывала. — Органические наросты…? — Да. Как пульсирующие щупальца кальмара. Ты же читал в книжках про кальмаров? — Я знаю, что такое «кальмар». — И вот эти щупальца росли отовсюду, пульсировали, блокировали двери и рвали метал на части. Колибри видела их раньше меня. Я же стала различать их, когда цикл практически подошёл к концу. — Может... Может они пришли из шахты? Или же... — Без понятия. Но не я одна пережила этот ужас. Есть и другие, кто успел увидеть всё это безумие. И я до сих пор удивлена, что нам удалось выбраться со станции. Имперец замолчал, сидя с широко раскрытыми глазами. Понятно было, что когда мой рассказ дойдёт до этой части, он мне не поверит. Нереально поверить в то, что там происходило. — Невозможные вещи… Фальке… Хмм… Чёрт… Он схватился обеими руками за голову и начал что-то тихо шептать. — Я думаю... Я думаю, то была не Фальке, а кто-то другой. — Другой? — Ты ведь никогда не видела «Фальке» в действии? Я мотнула головой. Мне довелось видеть плакат с ней, читать о ней, смотреть патриотические документальные фильмы, и несколько раз мы вживую пересекались в коридорах, когда Командующая левитировала на месте. Но кома несколько смазала впечатление о её всесильности. — Смотри. То, что может «Фальке» — это как этот листок на блокноте. Мы видим её обычной. Но затем идёт второй листок — копья. Никто никогда не видел, чтобы она таскала свои золотые копья. Но когда наступает сражение, копья тут же оказываются за её спиной. Они всегда при ней, но находятся где-то вне нашего поля зрения, недоступные глазу. Словно в каком-то пространственном кармане. Потому что в моём государстве проводили тест на невидимость этих копий, и он был отрицательным. Наше ведомство детально изучало эти модули, и мы примерно представляем, на что она способна. Но чтобы исказить материальный мир до такой степени на всей «С-23»? У неё бы не хватило сил, даже если бы она пребывала в сознании. — Тогда… кто бы это мог быть? — Гм-м-м… Хороший вопрос… Если этот кто-то могущественный находился бы прямо на Ленге… Да даже на Хаймате, то радиус поражения был бы намного шире. Не думаю, что вы смогли бы выбраться в таком случае. — Значит… Этот кто-то был глубоко в космосе, когда всё происходило? — На космическом корабле? Всё равно бы вас всех зацепило. Разве что его не было в пределах нашей Солнечной системы. — Может, некто был на Корабле программы «Пенроуз»? Их отсылали в глубины космоса для исследований. — Даже если так, всё равно это делает ситуацию ещё хуже: неизвестный резонатор находился вне пределов нашей системы, но всё равно смог «дотянуться» до станции. Никто из тех, кого я знаю, не смог бы так... — На эти корабли отправляются обычные гештальты-пилоты и реплики серии «Эльстер». Никто в здравом уме не стал бы отправлять в полёт на покорение космоса столь мощного резонатора. — А что, если способности открылись с течением времени? Мы задавали друг другу вопросы, пытаясь вдвоём разобраться в произошедшем, пока нас наконец не осенила одна и та же мысль: — Пробудившийся могущественный биорезонатор… — Причем, заметь, что сила была столь мощная, что исказила станцию до неузнаваемости. Это гораздо могущественнее сил «Фальке», а про гештальта-прототипа «Колибри» я вообще молчу. — Невозможно кому бы то ни было обладать той же силой, что была и у Великой Революционерки... — А что, если это была её спящая реинкарнация? — Гм… Я не знаю… Это кажется таким странным, что где-то в глубине космоса летает опасный биорезонатор… — Если «он» ещё жив. Вас бы постоянно атаковала паранормальщина в таком случае. В космопорте же ничего сверхестественного не происходило? — Девочки бы обмолвились... — Значит, что либо вас каким-то образом «отпустило», либо же этот некто умер. — Это... Это... Я просто не понимаю... Чтобы кто-то мог со злым умыслом так уничтожить всю станцию и всех обитателей на ней... — Если же этот злой умысел вообще был... — И те воспоминания, словно из прошлой жизни, это же могли быть просто галлюцинации?.. — Не знаю. Вряд ли. Я не знаю... Повисла тишина. Мы оба пытались осмыслить то, к чему привели наши умозаключения. Всё это может быть лишь теория, просто догадки. Но если мы и впрямь тогда были атакованы извне, значит… Не знаю, что это значит. Я не была готова принять тот факт, что некий гештальт-пилот единолично уничтожил «Серпински». Пусть и неосознанно. — А вы… разве вы не следите и за «Пенроузами»? — Я лично — нет. Но если кому-то в моём министерстве и понадобятся эти корабли, то важен лишь результат их поисков новых миров для заселения. — Информация от тебя действительно будоражит, но в ней полно пробелов, которые не слишком нравятся моим нанимателям. Дам трёх реплик за это. Итого пятнадцать. Мне нужно выиграть билет из тюрьмы для ещё одной. Но… Мой рассказ уже весь закончился… — Ещё есть что добавить? — Нет… — Прискорбно. Но даже такие куски информации были хорошими… Что ж… Я напишу для них подобные «запросы», как и для тебя. Но учти, что это не значит, что всех освободят по щелчку пальцев. То, что от тебя решили избавиться первой, говорит лишь о том, что тебя посчитали наименее значимой. И повторный номер с АЭОН может не сработать. А ты… что ты сама будешь сейчас делать? У тебя ведь ничего не осталось. Ты просто бывший протектор на двух протезах. Даже твои подруги могут быть уже казнены. — Н-нет… они ещё живы… — Пойдёшь обратно в тюрьму, чтобы сама в этом убедиться? — Да…

***

— Ринда! Ты спасла нас однажды, так спаси нас вновь!

***

— Как-то глупо, не находишь? Реплика без имени и серийного номера бредёт прямо туда, откуда её кое-как вытащили.

***

— Тогда, когда ты в первый раз познакомилась с нами, ты сказала, что клички стоит заслужить в боях. Ты заслужила носить имя «Ринда».

***

Ринда… Я не всё потеряла! У меня ещё осталось моё имя... — Нет… меня зовут Ринда. И… Ринда умеет лучше всего ходить туда, где её ждёт опасность без какого-либо плана… Ха-ха… Я решилась. Я вернусь за ними. Моё имя… Оно ничего не значит без моих подруг. Пока живы они, жива и «Я». — Гмм… Какая же ты дура… Забавные вы… реплики… Всё-таки дала напомнить о старой ране… — А…? — Ты ведь хотела знать, как у нас дела обстоят с репликами? В Империи… после революции и раскола нации… К репликам стали хуже относиться. Был образ у них, как у главного оружия нашего врага, и пропаганда старалась отделить их от нашего народа. У нас на Китеже милая учительница-реплика руководила в моём классе, когда я был совсем малым. Её было невозможно отличить от настоящего человека, столь жива и полна энергии была она. Да и мы с ребятами любили её. Затем… стали говорить по радио, помню, ещё отец сделал погромче… что реплик использует враг, что они ненадёжные и деградируют, что «Великая революционерка» — это символ позора… Что будут их заменять на что-то «получше»… И в один крайне паршивый день к нашей учительнице пришли. Мне тогда лет семь было… Её схватили за руки и начали уводить куда-то люди в форме. Нам сказали, что она «заболела», но мы всё равно стали хватать солдат за ноги и руки, пытаясь уберечь её. Хулиганы, одним словом. Я помню, как у неё дрожал голос, когда она сказала нам не беспокоиться, и что всё будет хорошо. — Ты хотел защитить реплику? — Хотел, но не вышло. А теперь смотрю на тебя и вспоминаю свою детскую дурость. — Желание кого-то защитить не является дуростью. Я тоже хочу защитить реплику. — Нужно трезво оценивать свои возможности для подобного. — Я... я думаю, что у меня есть всё необходимое. — Ни черта у тебя нет, кроме дурного стремления. — Пусть так. Это и будем моим основным оружием. — Гхм... Имперец начал устало тереть переносицу, а его лицо исказилось в напряжении, словно он испытывал некий внутренний конфликт. Я не знала, что мне с этим делать, но решила дослушать его рассказ до конца. — И что случилось потом в твоей истории? — Через пару дней мы нарисовали плакаты с ней, подписав «Вы не видели нашу учительницу»? Это дало ноль эффекта, несмотря на нашу заботу. Сейчас в Империи реплик заменили на более тупые машины. Эти не знают ни страха, ни каких-либо других эмоций. Зато их можно накачивать боеприпасами и отправлять отыгрывать роль двуногого танка. В каком-то плане, они действительно оказались лучше… — Трагично слышать, если с моим родом так обращаются в Империи. Пусть даже мы и враги. Но твой рассказ ещё больше укоренил во мне желание действовать. Я тоже хочу защитить тех, о ком забочусь. — Забота, забота... Вот что... Ринда... Я, так и быть, напишу заявление на всю твою группу. Но учти, что это может и не сработать для столь большого количества обвиняемых. А ещё твоя идея вернуться назад в тюрьму — натуральное самоубийство. Но своё слово я обычно держу, так что начальный запрос будет оформлен при тебе. Я ощутила, словно некий огонь зажёгся внутри меня. Не пожар, пожирающий всё вокруг, а огонёк, наподобие этой свечи... Что-то, что даёт мне сил. — Спасибо… Я никогда не думала, что скажу это какому-нибудь имперцу… Имперец… Мне даже неловко его теперь так называть. — У тебя есть имя или прозвище, по которому я могу к тебе обращаться? — Хм… Имена для друзей, поэтому у меня его давно нет. Но ты можешь звать меня Патрон. — Это ведь не твоё настоящее прозвище? — Хех… Нет. «Патрон» встал с места и направился к запертой двери в кладовой, держа в другой руке свечку. Когда он открыл её, у меня глаза забегали от удивления… Так вот оно какое, «тайное логово врага». В узком пространстве находился небольшой компьютер с плоским экраном, стоящий на столике и подключённый к переносной батарее, а рядом было что-то вроде сложенной антенны. Справа на крючках висели различные пальто, на части которых угадывались знаки отличия офицеров Евсана. — Ты можешь заглянуть внутрь. Тут тесновато, но я использую это место в основном для работы, а не для жилья. Скоро перееду, как говорят, «нашёл себе квартирку получше». Поэтому и назначил встречу здесь. Встав с дивана и пройдя в кладовую, я заметила, что занимаю почти всё свободное место. Но вроде я ему не мешала. «Патрон» тем временем включил компьютер и стал что-то набирать на нём. Ещё над столом была прибита полка, где я увидела паспорта с обложками, относящимися к АЭОН, к офицерам протектората, и даже к партийному работнику внутреннего круга города. — Настоящие? — Ты про эти паспорта? Фальшивые. Но за столько лет — да, можно считать за настоящие. — Могу ли я получить новый паспорт? — Здесь — нет. Я их получал давно и в другом месте. — Жаль... Патрон, спросить хочу… А много твоих поймали? — Спрашиваешь, насколько эффективны меры по выявлению шпионов? Смотрела новости про того работника космопорта, что задержали в прошлом году? — Да. — Он был не из наших. — Чёрт… — Я слышал, что есть те, кто продаёт секреты на обе стороны… Может, он был одним из них… А если честно, за прошлый год было выбито и поймано около пяти агентов и связных по всему Ротфронту. В этом году ещё двое. Но это те, кто держался ближе к центру. Я, как видишь, стараюсь быть в стороне. На Буяне поймали четверых, но это из новостей времён шестимесячной давности. — Ясно. Выходит, что контрразведка не зря получает зарплату. — Выходит, что так. Снова улыбнувшись друг другу, мы продолжили делать свои дела. В моём случае — осматривание его вещей. Рядом с паспортами лежал небольшой шлем, больше походивший на наушники, и странного вида устройство с длинной иглой и некой кнопкой посередине. На медицинский шприц он не походил, слишком много электроники внутри него находилось, а какой либо поршень отсутствовал. — Что это? — Это? Это набор «Анти-Колибри». Не слишком новая разработка. Ты надеваешь этот шлем, чтобы защитить себя от волн биорезонанса, лезущих в твою голову, а затем подходишь в упор к атакующему и вкалываешь этот шприц ей в глаз, навсегда лишая её возможности использовать свои способности и временно нарушая связь среди остальных. — Ух… Ого. — Нет, конечно, нас снабжают подобными наборами, чтобы мы действовали в радиусе «Колибри», но ты не подумай. По плану, мы сначала нейтрализуем эскорт данной биорезонансной реплики, а затем уже и её саму. Я очень хотел бы посмотреть на того, кто попробует провернуть подобное, не раскрыв себя и не получив несколько пуль в живот. Тот кретин из А-2, по всей видимости, попытался повторить героя из обучающего фильма полгода назад, но что-то пошло не так. Штар, что вонзила его же иглу ему в шею, я могу лишь похлопать. — И… шлем действительно помогает? — Этот? Этот сгорел давно. Ничего он не блокирует, а лишь давит на уши. Я пытался починить, но безуспешно. Но по сути он работал так, что твои мысли просто не могут прочесть. — Тогда… я хочу взять этот «шприц». — Для чего он тебе? — Я думаю, что он может мне помочь сделать добро. Отплатить кое-кому за спасение. — Ты говоришь о той Колибри, что доставили вместе с вами? — Она моя напарница. Ей не даёт покоя биорезонанс. Если есть хоть какой-то шанс лишить её этого дара, обернувшегося проклятьем, значит, что она станет как все остальные и больше не будет представлять опасности. — Это идиотский план. — Другого у меня нет. Взгляни на меня, Патрон, будь у меня хороший план, стала бы я калекой без звания и серийного номера? — Гмм… ладно, забирай. Повторюсь, что твой поход — это чистое самоубийство: 312 километров пешком, так как не каждый транспорт сможет тебя везти. — Ничего. Если того требует ситуация, я пройду эти километры. — ... Я верю тебе. Постукивания пальцев по клавиатуре продолжились. Не став отвлекать Патрона, я оглядела висевшие по правую сторону пальто. Не все из них подходили для маскировки под высокопоставленного члена Нации: например, одно из них выглядело достаточно старым и... длинным, в отличие от остальных на вешалке. — Это из гардероба бывшего владельца квартиры? — М-м? А!.. Да, то, на которое ты смотришь, я стянул из шкафа. Гражданин, что проживал тут до меня, выделялся ростом почти в два метра. Я на десяток сантиметров ниже, но пальто мне всё равно пригодилось — можно многое спрятать под ним. — Например? — Спину от холода. — Ясно... Хех, практично. — Гмм... Всё... Я оформил первый документ для твоих подруг в подтверждение моих слов. Останусь здесь и буду готовить «документацию из Хаймата». — Поняла. Тогда я отправлюсь прямо сейчас. — Подожди. Присядь пока на диван. Я послушно вернулась на своё место, держа в правой руке «шприц». «Патрон» тем временем стянул с крючка чёрное пальто покойного гештальта и бросил его мне, после чего вновь вернулся в кладовую и принёс оттуда… зеркало? — Это мне?.. — Вот бутыль с водой, вот вата. Смочи её и протри своё лицо наконец. А зеркальце используй, чтобы ориентироваться. Я смутилась, но стала стирать с себя пятна своего же оксиданта. — Сейчас не время думать о красоте. — Верно, но твоя разбитая харя и так привлекает слишком много внимания. Хотя бы сделай вид, что ты не беглец. — Одинокая реплика в пальто, идущая неизвестно куда. Я и так буду выделяться. — В следующих районах особой массы людей-то и нет. Так что тебе, главное, пройти этот, а дальше — как получится. Что с протезами? — Хромаю на одну ногу. — Ну, значит, будешь «одинокой репликой в пальто и с тростью, идущей неизвестно куда». — С тростью? «Патрон» направился в спальню, оставив свечку на столе. Пока он копался в шкафу, а я пыталась вытереть своё лицо, мне захотелось прямо спросить его об одной вещи... Даже несмотря на моё положение, я всё ещё хотела это знать: — Патрон... а ты убивал кого-нибудь? — Тебя волнует, убивал ли я кого-нибудь, находясь в тылу врага? Да. Да, я убивал. У меня были все полномочия для этого, ибо моя легенда находилась под угрозой. Можешь меня ненавидеть за это, но держи это при себе. — Хм... Думаю, да... думаю, что я зла на тебя. Просто... я могу оправдать все свои случаи, когда замарала руки, кроме одного. — Откровения от тебя? Ну давай. — Я сражалась со множеством дефектных реплик по всей станции и желала им смерти. Но однажды я стала свидетелем того, как «Шторх» атаковала нашу группу, за что она была казнена моей напарницей. — Справедливо, на мой взгляд. И в чём проблема? — По правде говоря... я думаю, что мои подруги простили бы её в свойственной им манере, если бы я вступилась за неё. Я много размышляла об этом случае, пока была в перелёте на Ротфронт, что той смерти можно было избежать. Она атаковала другую реплику, потому что не доверяла ей и боялась за свою жизнь. А я просто смотрела на то, как она корчилась от выжигания мозга. Думаю... я должна поступать лучше. — Проще думать о том, что у тебя никакого другого выбора не осталось. Помогает крепче спать. — Этим можно злоупотреблять... — Злоупотре... О, нашёл наконец. Через несколько секунд шум в спальне прекратился, а затем послышался звук закрытия дверцы шкафа. «Патрон» вернулся в зал, держа перед собой увесистую деревянную трость, выглядящую как... Секунду... Это и был костыль, вернее его половинка, переделанная под что-то иное! — Необычная, знаю. Бывший домвладелец работал слесарем, а обычная трость ему не подходила по размерам. Поэтому он где-то раздобыл костыль и переделал его под свой рост. Смотри, даже рукоятку прикрутил с золотым колечком. Передав сию «трость» мне, Патрон горделиво потирал руки. Я покрутила трость в своих ладонях, встала во весь рост и... на удивление, трость-костыль вполне подходила мне, чтобы я могла опираться на неё. — Сделай пару пробных шагов. Я послушалась и прошлась по комнате. С непривычки я ставила трость впереди себя, не стараясь упираться на неё. Чуть не рухнула, из-за чего Патрон подошёл ко мне и показал как нужно правильно передвигаться, перекладывая вес с больной ноги на здоровую руку. — У тебя были проблемы с суставами? — Нет, но есть большой опыт наблюдения за пожилыми людьми, а также имитация их ходьбы. — Ясно. Трость мне нравится. — Это славно. Я когда нашёл её в шкафу, то было жаль выбрасывать, пусть она и не подходила мне из-за... внешнего вида. Рад, что пригодилась. Вернувшись на диван и закончив убирать с лица грязь, я начала примерять пальто. Жаль, что гештальтов ростом два с половиной метра не существует в природе: размер не самый большой, но хватит, чтобы налезло на тело и прикрывало «родную» часть от холода. В боковом кармане оказались бумажки, по совместительству — марки. — Можешь оставить себе. Купи что-нибудь пожевать или выпить. Я дал тебе всё, что мог для этого похода. Твоя безопасность осталась лишь на тебе самой. — Знаю. — Ты хоть знаешь, что будешь делать, когда доберёшься туда? — Нет. — Идиотка. — Знаю. — Эхх... Как ты умудрилась стать и моей головной болью? Хоть Имперец и уже готов был меня отпустить, но я не хотела оставаться в долгу. Лучше разобраться с этим сразу. Строго посмотрев на Патрона, я твёрдо произнесла: — Я хочу знать, какую услугу мне осталось оказать тебе за снятие тобой грима. — Услугу? А, да... Совсем вылетело из головы... — ... — Выпьешь со мной на дорожку? Я даже не успела ответить от удивления, как Патрон вышел на кухню, а затем вернулся с двумя стаканами, что он разместил на столе. Я снова хотела что-то ответить, но он жестом попросил помолчать, а сам зашёл в свою кладовую и достал оттуда бутылку вина. После того, как Патрон разлил по стаканам, я залпом выпила, ощутив слабый горький привкус во рту. — Это всё? Просто выпить с тобой? — Выпить и послушать моё лепетание. Тут не особо есть с кем поговорить. — Надо же... Я думала, что ты держишь контакты с другими агентами. Ну, то есть вы встречаетесь лично и проводите беседы, узнавая, у кого как дела. — Они, может, и встречаются, а мне достаточно и отправки сообщения через почту или по телефону. — Хм. С родными, как я поняла, тебе нельзя связываться? — Не-а. Не с кем. — И домой слетать нельзя? — На Китеже меня никто не ждёт. На Буян я сам не полечу. — Почему? Патрон разлил ещё вина и мы залпом выпили его. Пусть вино и не входило в список тех спиртных напитков, которые мне предпочтительны, но ко вкусу я начала привыкать. На секунду возникла мысль, что Патрон мог что-то подсыпать в бутылку, но он и сам пил из неё, так что я успокоилась. — Я... Немного напортачил. Мягко говоря. — В плане? — Я же упоминал, что в Империи к репликам не самым лучшим образом относятся. Был я молодым студентом академии тогда... И ходил в нижний город, где обитали простые труженики и... скрывались некоторые реплики. Там я познакомился с опытной дамой, что была ветераном кампании на Винете. Потрясающая личность, и просто хорошая реплика. Она многому меня научила, не только, как драться, но и тому, как приносить пользу другим. И я ей безмерно благодарен. — Я так понимаю, её позже нашли и забрали? — Верно... Я сдал её. — Сдал? Почему? — Струсил. Повёл себя, как тряпка, когда руководящая комиссия начала подозревать, что я к кому-то стал часто наведываться в нижний город. И стал подозрительно часто осуждать политику Империи в отношении реплик. Они тогда меня встретили на обратном пути и прижали к стенке. — Что ж... — Если бы я держал рот на замке, то получил бы выговор, и, максимум, отчисление. Не особо-то я и расстроился бы в таком случае. Зато это могло спасти жизнь... Патрон замолчал и опустил взгляд. Эта тема давалась ему тяжело, но я понимаю, почему он взял этот разговор за услугу — ему просто хотелось выпустить всё накопившееся с души. К такому я не безразлична. Наклонившись к нему, я похлопала его по плечу, намекая, что он может ожидать от меня сочувствия, пусть и за такой проступок молодости и минувших дней. — Мою жизнь ты уже спас. А если всё получится, то спасёшь ещё больше. — Ну да, хах, ну да... — Ты же ведь работаешь в медицине, или это тоже маскировка? — Фактически шофёр. Удобно, когда необходимо делать перевозки между районами. По документам же я могу быть чуть ли не заведующим поликлиники, но это всё фальшь. — Ясно... Ещё по стакану? Мы осушили всю бутылку. Пьяной я себя совсем не чувствовала, но Патрон встал со стула и прилёг на диван, оставив ноги на полу. Я решила тоже прилечь. Мы просто смотрели в потолок, ведь спать не было времени и нам ещё предстояло заняться своими делами. Так что это был лишь краткий перерыв. — Это вино, что ты достал... — М-м-м? — Оно ведь стоит немало марок. Вам выдают зарплату, или вы как-то воруете деньги? — Всё проще... Я медаль продал. — Свою медаль? — Ага. — Что... Зачем? — А какой толк от награды? Кому здесь мне её показывать? Там почтой и третьими-четвёртыми лицами на Ротфронт доставили коробку, где были награждения для меня и ещё нескольких людей. — И как же ты продал её и не остался пойманным? — В подпольную лавку наведался. Представился коллекционером всякого барахла. — Мда... Слушай, что ты за шпион такой? Медаль — продал. С врагом — выпиваешь. Подругу — сдал. Домой — не хочешь. На уступки — идёшь. Какое-то горе, а не тайный агент императорского дворца. — Горе... Зато живой. И кстати, меня можно сравнивать с другими агентами, чтобы они на моём фоне казались сногсшибательнее. — Да... Ха-ха-ха! — Ха-ха-ха-ха. Я поднялась с дивана и приготовилась выходить. На улице уже была ночь, так что я планирую затеряться в темноте. Но перед тем как уйти, я вытянула руки вперёд и махнула ладонями, приманивая к Патрона себе: — Это ещё зачем? — Так надо. «Патрон» приподнялся и нерешительно подошёл вперёд, после чего я быстро обняла его. Он от неожиданности даже вздрогнул. — Нгх… — Душить не буду. — Знаешь... Ты ведь можешь совершить какое-нибудь нарушение, чтобы срезать все эти километры до тюрьмы. — Меня могут пристрелить, если поймут, что я — сбежавший дезертир. — Ты ведь и так собираешься встретиться с другими протекторами, когда доберёшься до своей цели. — Применю... дипломатию. Только они знают, что меня «кто-то» забрал. Для всех остальных я уже на свалке. — Понятно... Ну, лишь бы всё обошлось. Там сейчас будет полно заключённых в тюрьме, глядишь, и не станут обращать внимания на тебя и на многочисленные запросы об освобождении. — Если не освободят, я встречу свой конец там. Но так или иначе, я буду с ними. — Верно... Ну всё-всё, можешь отпускать. — Тебя до этого не обнимали? — Это было давно. Разве вы, «Шторхи», умеете это делать? — Меня научили «Ойле». — И… эти Ойле в той тюрьме? — Эти Ойле в той тюрьме. И я иду туда. — Что же... Тогда желаю тебе доброй дороги на всём твоём пути. Подойдя к выходу, я нащупала щеколду и открыла дверь. Взглянув на «Патрона» снова, я кивнула ему и покинула эту квартиру. Спускаясь вниз по лестнице, я опиралась на перила и старалась не упасть. Хмыкнула себе под нос, что стоило попросить Патрона выглянуть наружу и подсветить мне путь. В подъезде пользоваться тростью было негде из-за битых ступенек и темноты, но как только я вышла наружу, я достала её и сделала несколько шагов вперёд, убедившись в её удобстве. На улице тем временем шёл снег. Густой, с крупными снежинками. Одна из них приземлилась мне на нос, вновь давая прочувствовать ощущение… свободы. Я была сама по себе, но это не пугало меня. Сделав первые шаги с тростью, я убедилась в её удобстве. Мне предстояло преодолеть 300 километров до района Т-8, где и располагалась тюрьма.

***

— Ринда! Ты спасла нас однажды, так спаси нас вновь!

***

И я иду. Иду назад к тем, для кого «Ринда» существует. Пока живы мои подруги, я не буду одинока. Пока живы мои подруги, буду жить «Я». А пока жива «Я», я не перестану возвращаться к ним.

***

— … А когда этот день закончится, разбуди меня снова, чтобы я опять пришла к вам. — … Хорошо. Я обещаю разбудить тебя вновь. — А я обещаю, что вновь встречу рассвет с вами. Ну… договорились?