Соберите компанию, прежде чем отправиться в путь

Се Лянь проснулся в полной тишине от того, что его придавил мертвый груз. Разум вопил о неправильности этого, сердце протестующе болело в мареве между мечтами и бодрствованием, и он рванулся насколько мог, несмотря на что-то, что приковывало его вниз, и… Стоп. Это была рука Сань Лана. Тот перебросил ее через талию Се Ляня в какой-то момент ночи. Они лежали, обнявшись, в куче спутанных конечностей и смешавшихся одеял. Се Лянь смотрел, как Сань Лан пошевелился, моргая и с затуманенным взглядом. — Гэгэ, — пробормотал он голосом тяжелым от сна. Хриплым, глубже обычного. — Что?... — Ничего. — прошептал Се Лянь. Серость раннего рассвета была над ними. Дождь барабанил по крыше. — Плохой сон. Сань Лан хмыкнул. Он не отстранился, но глаза прояснились. Юноша взглянул на Се Ляня в ожидании, изучая все его лицо. Се Лянь ощущал себя оголенным под этим взглядом. Принц был приколот к месту чувством, которое нельзя было назвать, пока оно светилось в чужих глазах неугасимым огнем. Стены, защищавшие его восемь веков, рушились — как если бы принадлежали дворцу из золотой фольги. — Еще рано. — сказал Сань Лан. Слова его были медленными, взвешенные. — Верно. — И идет дождь. — Верно, — повторил Се Лянь снова, хорошо зная, что разговор не о погоде. Предмет разговора лежал между ними неозвученный, спрятанный под одеялами и написанный на коже, где тела прижимались друг к другу. Осторожно, как если бы приближался к опасному зверю, Се Лянь вернулся на грудь Сань Лана. Больше не неподвижная, та поднималась и опускалась в ритме дыхания. Сердцебиение считало ровно и без спешки. Он подвинулся, отыскивая более удобный угол. Сань Лан притянул его ближе. Его руки так и не отпустили талию Се Ляня ни на мгновение. Нервные окончания Се Ляня горели, а мысли жужжали. Он хотел выпрыгнуть из кровати и бегать кругами, пока мысли не успокоятся. Он хотел прильнуть ближе, зарыться в колыбель рук Сань Лана и послать к черту последствия. В конце концов, он не сделал ни то, ни другое. — Я много толкался ночью? — Не то чтобы я заметил. Ты идеальный сосед по кровати, гэгэ. Се Лянь рассмеялся, но звук прозвучал слабо даже для его собственных ушей: «Если тебе неудобно, я могу…» — Мне удобно. — Сань Лан чуть-чуть подвинулся. Это оставило бы Се Ляню место отстраниться, пожелай он того. Он не желал. Рука Сань Лана, все еще переброшенная через талию, сместилась достаточно, чтобы раскинуться на спине. Он когда-нибудь делил кровать с другим человеком? Если да, это не было достаточно запоминающимся, чтобы выделяться в его обширной и захламленной памяти. Ночь с Сань Ланом будет, нет сомнений. Его кожа покалывала просто от соприкосновения с рукой Сань Лана; его сердце грелось в удовлетворении, по которому тосковало так долго. Потерять это разбило бы его. Он должен был прекратить все, но нашел себя неспособным сказать даже слово — не говоря уже о том, чтобы двигаться. — Но тебе неудобно, кажется. — заметил Сань Лан. — Ты такой напряженный, гэгэ. Это было так очевидно? — Просто думаю. Слишком много, наверное. Не получается успокоить ум, знаешь? — Я мог бы отвлечь тебя, если хочешь. Как будто близость Сань Лана не была одновременно отвлечением — и причиной, по которой было нужно отвлечься. Се Лянь не сказал бы этого вслух, тем не менее. Признание вечно будет гореть на дне его сердца, как постыдный секрет, которым и является; напоминание, что он пронесет через оставшиеся бессчетные века. Иногда он задумывался, что не дает ему уйти. Это не могли быть верующие — у него их не осталось уже много столетий. — Тебе не нужно, — прошептал он в конечном счете. — Это просто… все. Ничего не поделаешь. Было ли это достаточно расплывчато? Да, должно быть; если бы Се Лянь услышал, как кто-то говорит ему подобное, он счел бы это вежливой отставкой. Но нельзя было предсказать, что подумает Сань Лан — эта загадка вместо человека, с улыбкой наготове и изобилием слов поддержки. — Спи, гэгэ. — Он провел рукой вверх и вниз по спине Се Ляня, затем снова положил ее на талию. — Твой призрак не собирается никуда. «Мой призрак», — подумал он и растаял под рукой Сань Лана. Его грудь продолжала подниматься и опускаться, его сердце сохраняло ровное биение. Се Лянь позволил себе плыть по течению этих мерных звуков. Когда он проснулся в следующий раз, был уже день. Сань Лан не двигался; он все еще чертил на спине Се Ляня рассеянные круги, напевая что-то себе под нос — больше мелодию, чем слова, сбиваясь временами и тут же подхватывая другой мотив. Близость и ласка вызывали у Се Ляня трепет от макушки до пят, оставляя его бескостным и довольным. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Впервые Се Лянь не колебался, признаваясь в этом себе. — Дождь перестал? — спросил он, не шевелясь. Рука Сань Лана замерла: «Да. Ты хорошо выспался?» — Лучше, чем за долгое время. Сань Лан притянул его ближе. Когда юноша прижал лицо к волосам Се Ляня, дыхание веером прошлось по ним: «Я рад. Ты заслуживаешь отдыха после своего падения. Твоя спина все еще беспокоит?» — Нет. Не после того, как ты исцелил ее. Спасибо тебе. — Ты уже поблагодарил меня. Не то чтобы тебе было нужно. — Однако у меня нет другого способа выразить признательность. — Ты можешь выразить ее, лучше заботясь о себе. В сердце Се Ляня шла борьба между удовлетворением от чужой заботы — и пламенеющей потребностью задать вопрос «почему». Но время и место не подходили для размышлений, так что вместо этого он встал с кровати. Прохлада немедленно пробрала его до костей, хотя погода обещала быть влажной и душной. — Это редко зависит от меня. — ответил он, не поворачиваясь. — Но все в порядке, тебе не нужно беспокоиться об этом! Я привык. С другими бывает и хуже, так что я не могу жаловаться. Тишина между ними подавляла больше, чем любое убийственное намерение, с которым он сталкивался. Се Лянь оглянулся через плечо, встретил пылающий взгляд юноши и неуверенно добавил: «Правда. Все не так плохо». Прошла вечность перед тем, как Сань Лан вздохнул и тоже поднялся. — Тогда я ненавижу думать о том, что ты мог бы назвать плохим. Все вещи, которые Се Лянь отказывался вспоминать, вот что. Он занялся тем, что начал приводить себя в приличный вид (как-никак, он был в компании): расчесал и связал волосы, разгладил одеяния и облачился в них, ласково потрепал Жое, все еще обвитую вокруг него, все еще тихую и терпеливую, но и только. Сань Лан подошел к нему и встал рядом. Одежды юноши были безукоризненны, но его прическа… — Готов идти, гэгэ? — Я-то вполне, но ты пока нет. — Как же так? — Твои волосы, Сань Лан. — Се Лянь вытащил расческу из рукава. — Хочешь, я?... Сань Лан опустился в ближайшее кресло, прежде чем Се Лянь закончил вопрос. — Да, пожалуйста. Се Лянь прикусил губу, пытаясь не ухмыльнуться. Не было смысла проверять волосы Сань Лана второй раз — вместо этого он сосредоточился на том, чтобы заставить их выглядеть надлежащим образом, расчесывая и перехватывая в конский хвост. Это не требовало раздумий и особых умений. Очарование Сань Лана и несколько свободных прядей, слишком коротких, чтобы их связать, довершили остальное. Они спустились по лестнице бок о бок в товариществе таком совершенном, словно делали это веками. Хотел бы Се Лянь, чтобы это было так. — Cкажи, уважаемый хозяин гостиницы, — спросил он, как только мужчина принес им еду, — что ты знаешь о призраке с горы Юйцзюнь? Хозяин гостиницы посмотрел на него, потом на Сань Лана, потом обратно на него. — Ты здесь, чтобы убить его, даочжан? — Если не найдется другое решение, да. Так что, ты слышал что-нибудь? — Не особенно много, я думаю. Мы все счастливы, что он похищает только невест и не мучит остальных. — Он? — Кто еще будет похищать невест, кроме как жадный жених? — Возможностей так много, что все не перечислить, — сказал Сань Лан, ковыряясь в тарелке. Впервые с того, как они встретились, юноша источал скуку столь сильную, что Се Лянь мог ее чувствовать. — Глупо утверждать что-либо о поведении призрака, не зная его причин. — Конечно, молодой господин многое знает Сань Лан даже не отвел взгляд от тарелки. Он выкладывал из овощей улыбающееся лицо. — Это ты плохо осведомлен, вот и все. — Как лучше всего добраться отсюда к горе? — спросил Се Лянь, прежде чем хозяин гостиницы не разозлился достаточно, чтобы выгнать их. Как бы он ни привык бежать от любых бед, принесенных его неудачей, устраивать представление могло не входить в планы Сань Лана. Се Лянь узнавал хаос, когда видел его. Сань Лан держал хаос в руках укрощенным, скорее потворство желаниям, чем неостановимую катастрофу. — Есть две дороги. Продолжайте идти по основной из них, как шли, и придете к городу под горой до наступления ночи. Или срежьте в сторону позади гостиницы, подниметесь по горе и будете наверху через пару часов. Тропа старая, заросшая и крутая. Народ перестал ее использовать из-за этого призрака года два или три назад. — Как много времени нужно, чтобы подняться на гору от того города, что ты упоминал? — Еще несколько часов? Когда вы закончите, будет темно. — Я понимаю. Спасибо большое. Сань Лан подождал, пока уйдет хозяин гостиницы, затем подпер щеку рукой: «Что ты думаешь, гэгэ?» Се Лянь не мог вынести и взгляда на него. Все возможные ответы приносили с собой конец в его неизбежности. Один был быстрее, другой продлевал его боль. Он ненавидел оба. — Гэгэ? Что не так? — Понимаешь, Сань Лан, я… Куда ты пойдешь, когда мы разберемся с призраком? У тебя есть место, куда можно пойти — у тебя же все сложно с семьей? Если бы у него было не такое толстое лицо, он бы не смог сказать это и не дрогнуть. Его подозрения слишком выросли, чтобы дальше притворяться, что их не существует — но недостаточно, чтобы ему было не все равно. Он сделал свой выбор. — Наверное, еще немного поброжу, может быть, найду место, где остановиться. — Сань Лан не смотрел на него, пока делал глоток чая (и совсем забыл о своей тарелке). — Я не тороплюсь. Мог ли Се Лянь быть смелым, когда это по-настоящему важно? Здравый смысл призывал к этому, но сердце уклонялось от края, напуганное слишком большим количеством перенесенных ошибок. Но если он просто позволит этому уйти, если он сдастся, это будет все равно что воткнуть меч в собственную грудь и нарезать внутренности ломтиками. — Мы могли бы… все еще бродить вместе. Думаю. Если ты не против, конечно. То есть я буду делать это в любом случае, странствовать, мне действительно больше нечем заняться. Так что если ты не против, то и я не против. Это просто предложение, правда, тебе не обязательно… — Гэгэ. Се Лянь перестал говорить так быстро, что чуть не откусил собственный язык: «Да?» — Я буду счастлив путешествовать с тобой еще немного дольше. Он поднял голову и встретился с глазами Сань Лана, сияющими ярче солнца. Все его лицо светилось и лучилось улыбкой. Се Лянь не мог не ответить тем же. Когда в последний раз он улыбался так часто, как с этим юношей? Даже дорога, бесконечная и неизменная, не казалась такой насмешкой в компании. Это закончится однажды, — все вещи заканчивались, — но если у него будет еще один день, еще одна ночь, одним городом больше на горизонте, оно того стоит. Он оставил пригоршню монет на столе и поднялся: «Идем?» — Я могу заплатить, гэгэ. Тебе не нужно… — Ты платил за ужин и комнату. Будет правильным, если я заплачу за завтрак. — Тогда следующий раз за мной. — И следующий после следующего за мной. Сань Лан ухмыльнулся. Волнение пробежало по Се Ляню при виде этого, драгоценном и особенном, очаровательном в своем обещании, что следующий раз будет в реальности — что есть не только невозможные мечты. Се Лянь не привык строить планы, но эта особенная вещь, что у них была — хрупкая, но растущая и глубоко пустившая корни, — вызывала желание заглянуть в будущее и его очертания казались радостными. Тропинка вверх по горе все еще виднелась, хотя и заросла местами. Как и говорил хозяин гостиницы, она была крутой, каменистой и достаточно узкой, чтобы они не могли больше идти бок о бок. Се Лянь двигался впереди. Это давно стало привычкой для него — занимать место перед другими, чтобы первым встретить опасность. Сань Лан шел сразу же после. Се Лянь бросал взгляды на него время от времени, и каждый раз встречал улыбку. Каждый раз Сань Лан выглядел так, словно подъем в гору не требовал усилий. До сих пор ничему не удалось вымотать его, — неудивительно, что и восхождение не смогло. Интересно, Се Лянь так же плохо притворялся смертным? Восемь веков заставили его позабыть все маленькие особенности в жизни людей, чье время ограничено. И даже если бы Сань Лан был идеальным актером, его рефлексы выдали бы его. — Гэгэ, — сказал он несчастным и раздраженным голосом, когда Се Лянь в очередной раз поскользнулся на камнях и рухнул бы с дороги, если бы юноша не подхватил. — Если так продолжится, мне придется нести тебя до логова призрака. — Не будь забавным, Сань Лан. Ты не сможешь нести меня так долго. — Я мог бы. — Сань Лан… — Что, ты мне не веришь? — Это не то, что… — Доказать тебе? — Тебе не нужно… Сань Лан поднял его, как если бы он ничего не весил, и слегка подбросил на руках — Се Ляню пришлось схватить его за плечи, чтобы точно не упасть. Хватка Сань Лана была устойчивей любого кресла, в котором Се Ляню приходилось сидеть, любой кровати, в которой он мог бы лежать. Не было толчков, не было чувства движения — Сань Лан взбирался в гору с Се Лянем на руках, словно нес перышко, а не взрослого мужчину. Сначала инстинктивный порыв к борьбе был таким сильным, что Се Ляню пришлось принуждать себя не вырываться из хватки Сань Лана. Затем он успокоил этот порыв и совладал со смущением, которого, как он думал, в нем давно не осталось. Это было непрактично. Бессмысленно. Это послало сквозь него поток спутанных эмоций, разобраться в которых было трудной задачей. Он был потерянной душой, пойманной ветром капризов Сань Лана — но это заставляло его чувствовать себя не брошенным на произвол судьбы, а в безопасности. — Можно опустить меня, знаешь, — прошептал он куда-то в плечо Сань Лана, устав от тяжести тишины между ними. — Думаю, сейчас на тропе немного камней. — Их все еще куча. Просто лежи и отдыхай. — Ты не можешь нести меня и дальше. — Говорю же, могу. — Сань Лан повернул голову и посмотрел на него с ухмылкой, которой Се Лянь был бессилен сопротивляться. — Ты сомневаешься во мне, гэгэ? — Нет-нет, все совсем не… — Из-за меня ты чувствуешь себя некомфортно? — Нет. — Если ты действительно хочешь, чтобы я опустил тебя, нужно только спросить. Хотел ли он этого? Часть его так наслаждалась тем, что о нем заботились. Это вызывало зависимость. Это пробуждало в нем давно потерянного принца, который лежал забытым и заброшенным под веками грязи и борьбы. Он держал в руках самого себя, рассматривал и не знал, как с этим обращаться. Так много времени прошло, так отличался он теперь от человека, которым привык быть. Было чудом, что Се Лянь выбрал свой комфорт вместо побега. — Просто скажи, когда устанешь, хорошо? — пробормотал он в алую ткань, которая не скрывала пылающее лицо. Его щеки и одежды Сань Лана теперь должны быть одинакового цвета. Сань Лан не стал смеяться над ним. Вместо этого он сжал Се Ляня в руках крепче на достаточно долгое время, чтобы вложить в это значение, о котором не сказал вслух. Его шаги не спотыкались, а руки не дрожали. День вокруг них проходил. Падающие лучи окрашивали золотом путь, и солнце мерило ими рост потакания Се Ляня своим прихотям, пока это потакание продолжалось. Наконец Сань Лан преодолел последний крутой подъем, шагнул на нежный холм, купающийся в последнем свете уходящего солнца, — и всем, что Се Лянь мог почувствовать, было ошеломительное разочарование. — Не возражаешь, если я опущу тебя сейчас? — прозвучал вопрос, которого он ожидал и все же надеялся не услышать. — Будет безопаснее, если я пойду впереди. На случай, если нас что-то атакует. — Я совсем не против, но Сань Лан… предполагалось, что я буду защищать тебя, верно? Не наоборот. — Гэгэ… — Давай согласимся защищать друг друга, хорошо? Сань Лан глубоко вздохнул. Се Лянь чувствовал это, все еще прижатый к чужой груди. — Отлично. Если это то, чего ты хочешь. Сань Лан поставил его на землю с бережностью, которая больше подошла бы обращению с сокровищем, а не с старым и уставшим от мира богом вроде Се Ляня. Юноша часто вел себя так в последние три дня. Каждый раз оставлял другой крючок в душе Се Ляня, связывая его крепче и ближе с этим человеком-загадкой, которого он встретил по дороге. Это правда было совпадением? Се Лянь бросил взгляд на Сань Лана, — который шел, глядя вперед, — и не знал, как спросить. Если он не спросит, этот день никогда не закончится? Будут ли они вечно танцевать вокруг друг друга, не задавая вопросов, которые могут разрушить заклинание между ними? Се Ляню не хватало смелости попытаться. Потребовалось три дня, чтобы он хотел никогда не отпускать это. Мера его одиночества, определенная; вес восьми столетий — все ушло благодаря одному человеку, который смотрел на Се Ляня и не обращал внимание на то, кем он стал. Громкий треск вернул его в настоящее. За треском последовала волна энергии. Се Лянь схватил руку Сань Лана, огляделся вокруг, затем посмотрел под ноги. На земле был череп; он разлетелся на куски под сапогом юноши. Се Лянь ущипнул себя за нос. — Упс, — сказал Сань Лан. — Сань Лан, ты не можешь просто… входить в такой массив так беззаботно. — Ты про этот мусор? — Сань Лан стряхнул с подошвы сапога кусочки костей. От них дурно пахло, — пахло злом, — и запах сейчас растворился вместе с массивом. Это оставило горький привкус на языке Се Ляня. Подобного взрыва энергии было достаточно, чтобы остановить смертных совершенствующихся, даже могущественных, и ранить людей, которые хотели подняться на гору. Но, конечно, Сань Лан просто вошел в массив. Как будто его и не было. Се Лянь больше даже не удивлялся. — Сань Лан, ты… Будь осторожнее в следующий раз, пожалуйста? Я даже не успел тебя остановить. — Гэгэ… — Лучше не быть таким безрассудным. Никогда не знаешь, что может случиться. Се Лянь чувствовал на себе взгляд юноши, словно тот был физическим. Он желал, чтобы тот был. — Хорошо, — последовал ответ, таким мягким голосом, таким верным тембром. — Я буду осмотрительнее, если это поможет тебе чувствовать себя лучше. От кого угодно это прозвучало бы снисходительно. В голосе Сань Лана была слышна только искренность. Часть Се Ляня с трудом могла поверить ей; другая цеплялась за нее с жаждой человека, который умирал от жажды в пустыне и увидел оазис. — Тебе не… — в темнеющем перед ними лесу послышался треск. — Ты это слышал? Вспышка убийственного намерения была его ответом. Она взорвалась вокруг Сань Лана с силой тысячи звуков. За этим немедленно последовал металлический звон. Юноша поднял руку — в ней было что-то серебряное и алое, длинное и сверкающее — но его движения были слишком быстрыми, даже Се Лянь не мог разглядеть, что он держит. Что бы это ни было, оно метнулось к деревьям серебряным всполохом. Сань Лан подошел ближе и почти прижался к боку Се Ляня. Он излучал напряженность. Все, что мог сделать Се Лянь — положить руку на спину своего спутника и оставить ее покоиться там; заземляющий вес, предложенный якорю, которым Сань Лан был для него. — В лесах стая бину. — произнес юноша спустя немного, все еще глядя вперед. — Я разберусь с ними. Это не займет много времени, мы скоро сможем идти. — Я могу помочь. — Не нужно. Просто подожди здесь. Ты даже не заметишь, как я ушел. «Я всегда буду замечать», — подумал Се Лянь и испугался того, что это подразумевало. Действительно, он заметил. Было невозможно не сделать этого: ни когда Сань Лан бросился вперед, его тело распалось по краям на обрывки серебристого и багряного; ни когда леса затихли и задержали дыхание; ни когда сердце Се Ляня замолотило, лишенное комфорта чужого присутствия. Три дня. Три дня — все, что понадобилось, чтобы заново узнать, каково иметь друга в жизни. Сань Лан вернулся после того, что ощущалось, как взмах ресниц и вечность — через куда меньшее время, чем должны были отнять разборки с полчищем бину, — и он вернулся выше и шире в плечах, в одеждах чуть иных, чем до этого. Он нес в руке ятаган, и тот сочился желанием убивать. Оружие было безмерно красивым, как все смертельно опасные вещи. — Можно? — спросил Се Лянь, прежде чем успел подумать об этом как следует. И Сань Лан… Сань Лан просто передал саблю, словно это ничего не значило. Се Лянь оценил его вес и форму, то, как свет отражался от лезвия столь острого, словно оно растворялось в воздухе. Он взлянул в глаз на рукояти и обнаружил, что тот жадно рассматривает его в ответ. — Ой, привет! — глаз завертелся, все быстрее и быстрее. Оружие целиком тряслось в руках. — Ты такой милый! Сань Лан шлепнул по клинку: «Веди себя прилично». — Не будь суровым, Сань Лан, это же такая очаровательная сабля! — Момент пришел, и им следовало воспользоваться; но знание не делало это ничуть легче. — Это твое духовное оружие? Как его зовут? — Э-мин. — Это… Хорошо, думаю, ты знаешь лучше. Вот. — Он передал Э-мина и Сань Лан взял его, руки задержались на руках. — Чудесное оружие, Хуа Чэн. Сань Лан — Хуа Чэн — издал смешок, скорее выдох, чем настоящий звук: «Я все еще предпочитаю имя “Сань Лан”. По крайней мере, когда им зовешь ты». Се Лянь рассмеялся этому без всякой застенчивости. Момент наступил и ушел, и ничего не изменилось. Это вдохнуло в него чувство бодрости, словно он был готов завоевать мир и верил, что преуспеет. — Тогда, полагаю, пора тоже представиться. — Я знаю, кто вы, Ваше Высочество. — Не я, глупыш. — Се Лянь залез в рукав, потирая дремлющую Жое. Лента была такой хорошей, такой послушной; она заслуживала надлежащего обращения. — Ты показал мне свое духовное оружие, а это… Это мое. Жое выскользнула, колеблясь так, как бывало лишь каждый раз, стоило ей почувствовать кого-то сильнее поблизости. Со всей ее храбростью, она знала свои пределы — по крайней мере обычно. Медленно, как готовая к атаке змея, Жое потянулась от одного к другому, и Хуа Чэн проследил за движением. Лента прижалась к его щеке и волосам — и остановилась незадолго до того, как задеть глаз Э-мина. А затем она обвилась вокруг Хуа Чэна и Се Ляня в мгновение ока. Эффект выбил воздух из легких принца. Хуа Чэн хмыкнул. Жое, извиваясь, как сумасшедшая, сжалась крепче. Лента потерлась о щеку Се Ляня — по крайней мере, ту ее часть, которой могла достичь, пока половина лица хозяина была прижата к тихой и неподвижной груди его спутника. Хорошо, что Хуа Чэн не мог видеть его. Лицо Се Ляня горело: «Мне так жаль, прости за Жое», — сказал он, нет, проскулил — как жалкий, избалованный принц, которым привык быть. — «Обычно она ведет себя лучше». — Ох, гэгэ, я ни в малейшей мере не возражаю. Жое сдавила их еще сильнее. Се Лянь не знал, плакать или смеяться, но последний вариант казался более выигрышным. — Жое, пожалуйста… У нас есть вещи, которые надо сделать. — Но не то чтобы мы торопимся. — Сань Лан! — Не могу поверить, что ты хочешь избавиться от меня так скоро, гэгэ. — прозвучал голос Хуа Чэна над ним. Юноша определенно стал выше. — Несколько часов, как мы договорились остаться друг с другом и после этого дела, но вот ты несешься вперед. — Сань Лан, это не… — Се Лянь посмотрел наверх, встречаясь с мерцанием во взгляде и ослепительной улыбкой. — Ты снова дразнишь меня! — Ты так очаровательно ерзаешь, когда тебя дразнят, гэгэ. Как я могу удержаться? Се Лянь слегка толкнул его лбом в грудь. — Ты — угроза, Хуа Чэн, — сказал он, но улыбка стерла все следы строгости из его голоса. — Полностью заслуживаешь своей репутации жестокого и безжалостного Короля Призраков. — Спасибо, гэгэ! Рад, что ты такого высокого мнения обо мне. Принц больше не мог сдерживать смех. Он вырвался легко и безудержно. Хуа Чэн вскоре присоединился, хотя смешки были тише и глубже; музыкальное сопровождение к голосу Се Ляня, глубина к его резкости. Жое освободила их обоих и скользнула обратно в рукав. Без нее руки Хуа Чэна нашли путь к талии Се Ляня и остались там, легкие. Се Лянь рухнул в них и нашел опору, к отсутствию которой привык. — Я просто хотел закончить со всем этим, чтобы мы могли продолжить наш путь. — сказал он наконец. — Я уже понял это. Скажи мне, когда захочешь, чтобы я ушел. — Я не. Хочу, чтобы ты уходил, то есть. Хуа Чэн прижал его крепче — или Се Лянь так подумал. Расстояние между ними уже почти не существовало: «Тогда я не уйду». — Хорошо. Пока ты сам не возражаешь быть рядом, конечно. Я не хочу, чтобы ты делал что-то, чего не хочешь. — Я именно там, где хочу быть. Поверь мне, гэгэ. — Я верю, — сказал Се Лянь и впервые за столетия он имел это в виду. Он не имел ни малейших догадок, почему, — и ему все нужно было собрать достаточно смелости, чтобы спросить, — но он верил в будущее с Хуа Чэном в нем, невероятное, каким оно казалось сначала, невозможное, какой идея дружбы бога и Короля Призраков казалась с первого взгляда. Медленно, с колебанием, которое предшествует меняющим жизнь решениям, Се Лянь отстранился. Хуа Чэн позволил ему. Над их головами последние лучи дневного света уступали дорогу сумеречной синеве. Первые звезды зажглись на небе, — наверное, так это выглядело в момент создания вселенной. Луна еще не взошла, и лес впереди виднелся темным и негостеприимным. — Это твой настоящий облик? Хуа Чэн отвел взгляд. — Что, если нет? — Ничего, просто… Мы же друзья, верно? Если ты не хочешь показывать мне, все в порядке, какой бы ни была причина. Мне просто любопытно, как ты выглядишь. Не принимай близко к сердцу. — Что, если я… — Что, если ты что? — Если я уродлив. Если я похож на чудовище. Что тогда? Хуа Чэн упоминал это, разве нет: все те причиняющие боль слова, которые он слышал, вырастая. Они должны были быть отравляющими, оставить раны, которые гноились кто знает сколько лет существования. Любой человек на месте Хуа Чэна мог лишь притворяться, что ему все равно — рано или поздно затронуто было бы даже самое безразличное сердце. — Я сказал бы, что это не имеет значения. Ты нравишься мне за то, кто ты есть, а не за то, как ты выглядишь. Обо мне плохо говорило бы, если я бы основывал мнение о тебе на твоей внешности, ты не думаешь так? Важен ты, а не твое состояние. — Я убил тысячи, чтобы стать тем, кто я сегодня. Я уничтожил тридцать три бога. Это — мое состояние. — И ты исцелил мои раны так скоро, как только заметил их. Ты нес меня до вершины горы только потому, что я поскользнулся на камнях. Ты говоришь, что убил тысячи? Но и я тоже. Никто из нас не невиновен, Сань Лан, потому что в глубине души все мы люди со всеми нашими слабостями. И люди одинаково способны как на добрые дела, так и на жестокость. Хуа Чэн затих на мгновение. Он выглядел мягче, может быть, немного потерянным. Но не отодвинулся от Се Ляня, не хмурился, не набрасывался, как мог бы Король Призраков с его силами из-за слов, которые счел оскорбительными. И когда он улыбнулся, это было мягче тоже; лишенное хищнического лукавства, которое Хуа Чэн так часто показывал. — Закрой глаза, — попросил он, и даже его голос был мягче сейчас, разрушая павшую на лес до их прибытия тишину скорее с нежностью шелка, чем с резкостью стали. Се Лянь сделал, как ему сказали. Не было ни доли сомнения в его разуме, ни намека на страх в его сердце: он стоял перед Королем Призраков беззащитным, целиком в чужом распоряжении — и верил всем своим существом, что в трех мирах нет места для него более безопасного. — Я готов, если ты готов. — голос Хуа Чэна поднялся над тишиной еще раз. Он звучал перед Се Лянем, позади него и вокруг — он был везде, омывая лаской любовника, и ох, как все тело горело от этих мыслей и этого голоса, глубже теперь, но по-прежнему дорогого и пленительного. Се Лянь открыл глаза. Хуа Чэн стоял перед ним неподвижно. Се Лянь окинул его взглядом с макушки до пят: волосы, распущенные сейчас, спускающиеся по спине волнами такими гладкими, что мастер в живописи не смог бы положить их на бумагу; его лицо, все еще прежнее, но с чертами более резкими, более определенными, чем в облике юноши; его одежды, длинные и струящиеся; его изобилие драгоценностей; его повязку на правом глазу. Се Лянь смотрел на все это, и Хуа Чэн смотрел на него в ответ. Возникшая в нем потребность прикоснуться к правой щеке Хуа Чэна была такой сильной, что ему пришлось сжать руки в кулаки, чтобы не позволить себе. — Неплохо, — сказал он, собрав остатки своего ума перед лицом эмоций столь инородных и новых, что ему понадобится несколько дней разобраться. — Совсем неплохо. Хуа Чэн наклонил голову. — Я рад соответствовать стандартам гэгэ. Они должны быть небесных пропорций. — Сань Лан… — Се Лянь заскулил, и вот так момент ушел. Что обосновалось на его месте, так это их трехдневное товарищество — короткое по продолжительности, но громадное по размеру. Хуа Чэн засмеялся на это, и его смех был смехом Сань Лана, но более глубоким и зрелым. Очевидно, он и раньше носил собственный облик, просто моложе. — Идем, гэгэ? Красная нить была обвязана вокруг пальца руки, которую он протянул Се Ляню. Се Лянь принял эту руку без колебаний или вопросов. Он уже задал достаточно. Узнать, кто на другом конце красной нити Хуа Чэна, подождет до другого дня. — Я разведаю местность, когда мы приблизимся. Думаю, лучше знать, что впереди. — Отличная идея! Я, скорее всего, споткнусь о корень и оповещу призрачного жениха о нашем прибытии. — Верно, корни и камни. Проклятие твоего существования. — И облака. — Облака? — Да, правильно. Падение, которое я упоминал, когда мы встретились? Правда в том, что мой рукав зацепился об облако и я… Падал весь путь вниз от Небесного суда. Хуа Чэн вздохнул. — Это объясняет твои травмы. — Ах, да. Но ты позаботился о них! Спасибо, Сань Лан. Искренне. — Гэгэ, я говорил, тебе не нужно благодарить меня. — Я знаю. А сейчас, Сань Лан… Пойдем охотиться на призрака? Улыбка, которую Хуа Чэн подарил ему, обратила бы в стыд красивейших из богов: «Пойдем, гэгэ».