Сборник очерков

На маленькой горелке — Артур лично притащил ее сюда, еще когда только начинал обустраивать на этом чердаке подобие гнездышка — медленно закипает чайник. Древний, еще со свистком, дребезжащие трели которого неизменно будят всех живущих в округе птиц. Соловей вслушивается в какофонию голосов разбуженных птах и сам не замечает, как тоже начинает подпевать. Поначалу тихо, снимая с огня истошно вопящий чайник, тут же смолкающий в его руках, затем — громче, разливая кипяток в две погнутые жестяные чашки. Одна из них неизменно принадлежит ему, как же иначе, вторая же… Иногда Соловью приходится выливать из нее уже остывшую воду за окно, и прохожие удивленно поднимают головы, пытаясь понять, откуда взялся неожиданный дождь, скользят взглядами по окнам, никогда не поднимаясь к чердаку — он ведь заперт, откуда там может кто-нибудь взяться? Впрочем, сегодня вторую чашку перехватывает сухая морщинистая рука. — Ты снова здесь, — звучит как утверждение, и Соловей улыбается, жестом предлагая Ангелине Евгеньевне сесть на единственный ветхий стул. Женщина принимает предложение, грациозно опускаясь на него и расправляя одежду, берет с подоконника вторую чашку и засыпает туда кофе, взятый оттуда же — всегда две ложки, не больше и не меньше. Артур мог бы насыпать его и сам, но это — что-то вроде ритуала, выполняемого, когда они оба сходятся на безымянном московском чердаке, освободившись от большинства забот, поэтому он просто опускает чайный пакетик в свой стакан, прислонившись к стене и поджимая пальцы на босых ногах. Тут же неподалеку стоят и шлепанцы. Ангелина чуть улыбается, заметив это. В чем-то Соловей всегда будет неизменен. В частности — в своей неприязни к нормальным ботинкам. — Что новенького? — нарушает Артур чердачную тишину, негромко насвистывая себе под нос. В эту секунду он действительно соответствует своему прозванию как нельзя лучше, как-никак, а соловьи — птицы певчие. Ангелина только отмахивается: — Умоляю, давай хоть здесь не о работе. — А кто-то говорил о работе? — Соловей щурится хитро, отпивая из своей чашки, и женщина невольно усмехается в ответ. — Лучше глянь, какой отсюда закат, а? Ангелина подходит к окну, бросая взгляд на небо над Москвой, и впрямь расцвеченное всеми оттенками красного. От кровавого до нежно-розового вся палитра собрана в этом закате, на который смотрят два главных московских книгочея, и конкретно в этот миг их общая работа перестает иметь свое значение, отходя на второй план. Остаются лишь двое — персонаж и написавшая его женщина.