Сборник очерков

Многогранник пал. Величественная роза, нависавшая над Городом, хрустальным крошевом уходила в степную траву, выпустив из своих когтей тускло-желтое небо. Из-за реки – оттуда, где остался воскресший город, укрытый надежно заботой менху, – радостно звучали детские голоса; ребята перекликались между собой, в древних степняцких играх возрождая традиции и обычаи. Впрочем, голоса эти лишь мешали тому, под чьими лакированными сапогами скрипела хрустальная крошка. До поезда было еще три часа, и Бакалавру – давно уже сложившему вещи в тот потертый саквояж, что был его верным другом все эти одиннадцать тяжелых чумных дней, – внезапно захотелось вернуться. Желание, опасное и несбыточное, нахлынуло моментально и захлестнуло его с головой, и ноги сами понесли Даниила из города через мост – туда, где он все еще подсознательно ожидал увидеть тонкий резной силуэт хрустальной розы. Нет, чуда не произошло – Многогранник не стоял на прежнем месте, не прорезал своей величественной громадой небеса, прекрасный в своей неправильности. Лишь останки его беспомощно хрустели под подошвами сапог Бакалавра, и хруст этот невольно напоминал ему звук ломающихся человеческих костей. – Он сгнил, – прозвучало в удушливом, напоенном твирью и савьюром воздухе, и Данковский увидел ее – ранее не замеченная им Мария Каина стояла чуть поодаль. Даниил мельком отметил, что Хозяйка выглядит несколько постаревшей – гордо поднятая ранее голова слегка склонилась, а плечи опустились. – Он сгнил, а вместе с ним сгнила и Утопия. Бакалавру нечего было возразить. Солнце, искрясь, отражалось в бесчисленных мелких гранях под их ногами, и казалось, словно земля сверкала мириадами звезд – там, где они не были скрыты редкими листьями. В Городе-на-Горхоне наступала осень, и подошвы ее туфель приминали степную траву, иссушивали ее до блеклой желтизны. А может, это было нарушением цветового восприятия, свойственного в депрессии – Даниил, если честно, не слишком-то задумывался над этим, а в последние дни и вовсе не давал себе времени на размышления, забивая дни до отъезда в Столицу мелкими будничными делами. Мария молчала, вперив взгляд в горизонт, – туда, где над степью стелились пушистые облака, словно бы обрадованные тем, что их белые брюшки больше ничто не цепляет. Невдомек глупым облакам, что для некоторых человеческих букашек здесь, на земле, когтисто-хищная башня Многогранника была если не всем – то очень, очень многим. Творение безумного гения Петра Стаматина было символом. Предтечей новой, лучшей эры, пророком, тянущимся в небо, призывавшим стремиться вперед, а куда – выяснится по ходу дела. Сейчас ориентир был потерян. Солнце в небе осыпало степную траву позолотой, играя в осколках чужого стремления к победе. В высоких стеблях савьюра сидели двое – мужчина и женщина, глядя на брызжущую светом степь. На плечи женщины был наброшен тускло поблескивающий змеиной чешуей плащ.