Мотыльки

xxxii

7 ноября 2012 года

      Джастин садится на корточки, щёлкает зажигалкой и кипа желтых листов мгновенно загорается, черный дым обволакивает его, заставляя и кашлять и смеяться одновременно. Я слежу за происходящим, в одной руке держа веник, в другой — ручку выключенной газонокосилки, которая работала на протяжении часа, благодаря Биберу. Мы же с мамой никогда не знали, как ей пользоваться, и в нужное время просто вызывали садовника. Дым поднимается все выше. Джастин раздувает огонь и подносит к нему ладони, потом поднимает на меня глаза и улыбается. Я оборачиваюсь на дом и вижу в окне кухни маму, смотрящую на нас с кружкой кофе в руках; она загадочно улыбается, а затем подмигивает. Я быстро перевожу взгляд на Джастина.       — Ты ей нравишься, — говорю. — Она просто без ума.       — Это приятно, — отвечает Джастин, не смотря на меня, и прикуривает от костра. — Мы поговорили немного, пока ты боролась с газонокосилкой.       Я смеюсь: это правда, боролась, потому что добрых двадцать минут пыталась вытащить эту адскую машину из кладовки.       — И о чем же вы говорили? — интересуюсь я, хотя прекрасно знаю ответ.       — О тебе, — пожимает он плечами.       — Что именно? — я ковыряю сырую землю носком ботинка.       — Она спросила, на что я готов ради тебя.       Я пытаюсь скрыть улыбку и злость на свою маму одновременно. Ну как такое можно вообще спрашивать?       — Ханна, ты даже не представляешь, как сильно я дорожу нашей с тобой дружбой, — он тушит сигарету о подошву кроссовка. — Не смотри на меня так, я не скажу, что ответил твоей маме.       Я смеюсь и запрокидываю голову. Смотрю в синее-синее небо и вдыхаю запах осени: жженных листьев, скошенной травы, мокрой земли. До меня долетает запах духов Джастина, и я отмечаю для себя, что это мой любимый запах.       — Ну скажи! — я легонько толкаю его коленом в плечо.       Он поднимается, отряхивая руки, обнимает меня за шею и зачем-то касается губами моей макушки.       — Рад был вам помочь сегодня.       Он перепрыгивает через забор, перед этим помахав маме, все еще стоящей с глупой улыбкой у окна, ладонью.

xxxiii

3 сентября 2012

      Когда Эмме надоело увлекаться астрологией, она перешла на хиромантию и при любом удобном случае рассматривала не только наши ладони, но и ладони каждого проходящего мимо человека. Так, оказалось, что Хью проживет долгую и счастливую жизнь, лишь один раз попадет в больницу и женится около трех раз, хотя детей у него не будет. Джастин смеялся: «с таким образом жизни как у тебя, Хью, ты не доживешь и до восемнадцати». Тот посмеялся и ответил, что восемнадцать ему как раз исполняется на следующей неделе, и он абсолютно согласен с опасениями Джастина, но поделать с собой ничего не может. Алисии, ладонь которой Эмма рассматривала, сидя на спинке лавочки в Треугольнике, было предсказано, что проживет она жизнь очень короткую, потому что её линия жизни прерывается, не доходя даже до середины ладони, и скрещивается с линией судьбы; ни детей, ни замужества; вспыльчивость, эмоциональность. Алисия была очень обижена и целые две недели даже на Эмму не смотрела. Подруга успела нагадать мистеру Леттерману, нашему учителю физкультуры, одного ребенка и один брак (у него действительно были сын и жена), сказала, что человек он очень требовательный и прямолинейный, даже перфекционист, о чем мы и сами догадывались по тому, как он постоянно орет на нас на уроках и на футбольную команду во время тренировок; Майкл как-то сказал, что однажды, в самом начале создания их команды, Леттерман даже бил их мокрыми полотенцами за каждую оплошность, от чего на спинах оставались красные длинные отметены. Учитель физкультуры, внимательно выслушав Эмму и не узнав для себя ничего нового, посоветовал заняться ей своей личной жизнью и «вытереть эту ужасную помаду с губ», потому что она её «старила». Эмма улыбнулась, а когда он ушел, то поделилась с нами предсказанием:       — Умрет от сердечного приступа через 10 лет, бедолага.       Это вызвало у нас шквал эмоций, и все семь человек, которые сидели в это время в кафетерии на улице, протянули Эмме свои ладони. Первой она гадала Джастину.

xxxiv

4 сентября 2012 года

      Я стою на трибунах, возвышающихся над школьным стадионом, по периметру которого уже развесили эмблемы нашей школы — черные тигры на бело-красном фоне.       Я слежу за Джастином, за тем, как они с Майклом кивают друг другу, как видят друг друга на флангах, как выручают друг друга в каждом тяжелом моменте. Вот Кристиан перехватывает мяч Ричарда Зиберта, такого красного, что он почти сливается с фоном эмблемы. Джастин пытается прервать атаку Кристиана, с которым они сегодня тренируются в разных командах, но ничего не выходит, потому что Берг мастерски играет в дриблинг и прорывается к воротам, у которых Бен Милн уже хлопает огромными перчатками. Капитан-Майкл вместе с остальными игроками несется на защиту ворот. Майклу удается отбить мяч у Кристиана, собирающегося отдать пас кому-то, кого я не могу разглядеть — он слишком далеко, а майку с фамилией, конечно же, снял, как делали многие ребята, лишь бы показать красоту своего пресса девчонкам, сидящим на первых рядах. Майкл отводит мяч от ворот и отдает пас подоспевшему Джастину, и вот они оба несутся на другую часть поля. Яркое весеннее солнце ослепляет, поэтому совсем не видно, где именно разворачивается настоящая борьба. Я понимаю, что кто-то из ребят забивает гол, потому что тренер свистит в свисток, а те самые девчонки на первых рядах с визгом вскакивают со своих мест.       Мне нужно преодолеть два этажа и 92 ступеньки, чтобы оказаться рядом с Джастином, прежде чем он скроется в раздевалке, поэтому я делаю глубокий вдох — вместе с весенним свежим ветром в мои легкие залетает пыль и утренний туман. Мне удается добежать до команды за минуту, что я считаю абсолютным рекордом, и когда Джастин видит меня, то расплывается в улыбке, однако что-то ему мешает, и улыбка эта кажется натянутой, сжатой. Он все время трет запястья и поправляет воротник футболки. Я решаю его прервать.       — Мне понравилось, — говорю я, имея в виду игру.       Ричард Зиберт проходит мимо и легонько задевает меня плечом, приветствуя. Джастин почему-то все еще молчит, а за его спиной с мячом крутится Майкл. Кристиан, затеявший перепалку с Леттерманом, недовольно взмахивает руками и топает ногами, поднимая еще больше пыли. Я кашляю, а Джастин смеется. У уголков его глаз появляются маленькие морщинки. Джастин чуть приподнимает плечи и втягивает голову.       — Мы хотели еще немного поиграть с Майклом, — оглядывается он на капитана, валяющего мяч в траве.       — Можно с вами?       — В футбол? Ты? Серьезно?       — Боишься, что тебя обыграет девчонка? — Бен Милн натягивает футболку, и его слова теперь звучат более глухо.       — Ханна — не девчонка, она мой лучший друг.       Солнце заходит за тучи над нашими головами, и я больше не чувствую прежнюю радость. Пыль в легких осела внутри, и мне стало тяжело дышать. Бен оглядел Джастина с ног до головы и скрылся, усмехаясь.       — Я что-то не так сказал? — он щурится, замечая, как я погрустнела.       — Кто я по-твоему?       Он начинает вытирать ладони о спортивные шорты, и я улыбаюсь, потому что заставлять его смущаться — лучшее из вещей, что я могу заставить его делать. Смысл даже не в том, чтобы как-то его унизить, он и сам с этим справляется, но смысл в том, чтобы доказать ему, что он действительно ко мне что-то чувствует. Это легко — руководить его чувствами, будто я могу вытащить его сердце из его груди и сжать, и тогда он почувствует боль, или я могу прижать его сердце к своему, и он почувствует любовь. Я могу бросить его сердце на землю, и он почувствует, что больше не может существовать. Его сердце не может существовать без моих ладоней.       Я знала, что нравлюсь Джастину с недавнего времени, потому что он всегда ждал меня у моего шкафчика и глупо улыбался, всегда садился рядом, не позволял Майклу находиться со мной больше, чем пять секунд, грубил Лори за меня, когда та грубила мне, постоянно смотрел на меня, думая, что я не замечаю. Он больше не чувствовал себя уверенно, когда я появлялась рядом: не мог долго смотреть в глаза, странно дергался, хмыкал без причины, переминался с ноги на ногу. Весь его шарм исчезал, и он уже не был тем Джастином, каким я привыкла его видеть. Я также ощущала его «случайные» прикосновения. Я чувствовала, что что-то меняется в наших отношениях, но ничего не хотела менять сама. Дело было лишь в том, что Джастин не мог признаться сам себе, что я ему нравлюсь. И вёл себя отвратительно.       — Слушай, если я…       Ему не позволяет договорить громкий крик Майкла Ньютона, смахивающего мокрую от пота челку с глаз. Он чуть приподнимет край футболки и обмахивается им, смотря прямо мне в глаза. Вот, что делает Майкл — хочет отвлечь мое внимание от Джастина. Я усмехаюсь.       — Я не собираюсь играть с придурками.       — Почему ты называешь нас придурками? — его голос вдруг приобрел какой-то стержень, стал таким твердым, что его слова могут разбить меня за секунду.       — Потому что я девчонка!       Я резко разворачиваюсь на маленьких каблуках ботинок и немного поскальзываюсь в грязи, падая прямо в объятия одного из братьев Кук, которых я не различала, даже когда мне подробно составили их портреты.       — Будь осторожна, юная леди.       Все, чего мне хочется — убежать с этого поля как можно быстрее, но руки одного из близнецов все еще крепко держат меня. Я твердо встаю на ноги, поправляю спортивную ветровку и убегаю, не оборачиваясь. До меня все еще доносится голос Майкла, пролетающий через коридор, ведущий с поля к раздевалкам, ударяющийся о холодные низкие стены:       — Если ты её обидел, Бибер, я тебя убью.       Но меня не обидели слова Джастина. Меня обидели его мысли. Меня обидело то, что он их боялся.       Мы не разговаривали с ним некоторое время, и этого хватило, чтобы понять, что мы действительно не можем друг без друга. Мы больше никогда не разлучались, хотя нам и понадобилось ровно четыре месяца, чтобы в этом признаться.

xxxv

13 марта 12:08

      Я знаю, что никогда не была слишком хорошей. Я ссорилась с мамой, доводила её до истерик своими истериками, хлопала дверьми и однажды кинула её книгу в окно, разбив его, потому что эта женщина совсем меня не замечала. Я врала друзьям: говорила, что болею, когда не хотела с ними видеться, потому что иногда мне надоедали их громкие голоса и кривые улыбки, спирт на языке и сигаретный дым в лёгких; говорила, что я в порядке, когда совсем не была в порядке, просто считала, что они не самые близкие люди, которым можно доверить все на свете, хотя самые, хотя можно. Я целовалась с Майклом, любя Джастина. Я предавала доверие Майкла, любя Джастина. Я злилась на Лори, говорила об Эмме за спиной нехорошие вещи, била Джастина, когда плакала, о чем-то расстроившись, презирала Кристиана за его вечно пьяные стеклянные глаза, смеялась над неловкостью Джейдена вместе со всей компанией, хотя не должна была, хотя причиняла ему боль. Я прогуливала уроки, ругалась с учителями, подделывала отметки в табеле. Но разве не все подростки такие — ядовитые, колющие? Я не защищала Кортни. Я не защищала Нейтана. Я смотрела, как плюют им в лица, как их бьют, как крадут их вещи, как кидают их вещи из окон, как исписывают стены их домов плохими словами, как их толкают в коридорах, как их ненавидят. И я тоже их ненавидела, не понимала, откуда у меня эта ненависть. Не понимала, почему, когда я смотрю на Кортни, то мне хочется усмехнуться ей в лицо или поставить подножку. Не понимала, почему я смеялась вслух с шуток про Нейтана, хотя они никогда не были слишком смешными; не были вообще. Неужели я все-таки такая же плохая, сгнившая внутри, как мои друзья? Неужели мне действительно было нечего терять? Но теперь к моему виску приставлен пистолет, и я вспоминаю о своей маме. Мне хочется услышать, что бы она ответила на то, если бы узнала, что мне осталось жить не так долго. Она бы испугалась? Потому что мне в тот момент, странно, было совсем не страшно. Мне и правда хотелось поскорее умереть. Я заслуживала такую смерть. Я это знала.       Именно поэтому я шла за Джастином, наступая на капли крови, капающие с его плеча. Именно поэтому я не могла оторвать взгляда от довольной улыбки Нейтана. Он добился, чего хотел. Он разрушил мир, потому что когда-то этот мир разрушил его самого. И никто не может его за это судить.       Я думаю об Эмме, почему-то только о ней. Она всегда чувствовала, когда происходит что-то не то, когда что-то идет не по плану, так сможет ли она почувствовать, что сейчас произойдет? «Прошу, Эмма», думаю я, зажмурившись, «предупреди их».       Мы добираемся до запертого спортзала, и с обратной стороны слышатся голоса. Мне кажется, что я слышу их в последний раз.       — Тебе придется говорить с ними, — шепчет Нейтан, сжимая здоровое плечо Джастина пальцами, но все равно делая ему больно.       — Что я должен говорить?       — Подготовить их к неминуемой смерти.       Джастин оборачивается на меня, и мне кажется, что он хочет попрощаться со мной. Мне хочется, чтобы взгляд его задержался на мне подольше, чтобы в последние минуты своей жизни мы были друг для друга единственным воспоминанием.       Нейтан кидает на пол звенящие ключи, и за дверью затихают все шумы, как по сигналу, так что он тоже хранит молчание и кивает вниз, на пол, чтобы Джастин поднял эти ключи. Тот наклоняется, шепча что-то вроде: «мудак» и шипит от боли, хватая связку дрожащими пальцами, испачканными его собственной засохшей кровью. Связка тоже трясется, как трясся от ветра колокольчик на двери маленького ларька в феврале, у которого мы танцевали, как трясся забор Кортни Сойер через который перелазили ребята, как трясутся мои собственные руки и всё внутри меня.       Джастин смотрит на Нейтана исподлобья, но тот не дает ему никаких указаний.       — Майкл, — тихо зовет первый, пытаясь скрыть боль и тревогу в голосе. — Прошу, Майкл, оставайтесь на своих местах.       Он начинает плакать, засовывая ключ в замочную скважину. В последний раз оборачивается на меня и осторожно кивает, давая мне повод действовать. Его губы искривлены, его лицо покрылось красными пятнами. Джастин сдерживает рыдания, взрывающие его изнутри.       И если не сейчас, то больше никогда. Если не сейчас, то дальше — смерть, поэтому, когда ключ проходит последний оборот, и я слышу щелчок в замке, похожий на звук выстрела, я срываюсь с места.

только не оборачивайся, только

      Я знаю, что никогда не была целью Нейтана, знаю, что я — всего лишь пешка в его игре, девчонка, которая была слишком пуглива, чтобы сообщить о том, что у него есть оружие и у него есть пули, и он следит за каждым, и он всегда рядом. Я была слишком глупа, чтобы осознать свою роль в жизни Нейтана. Он был слишком озабочен своей болью, чтобы понять, как я для него важна.       Первый выстрел звучит ровно в десять минут первого, и я оборачиваюсь, но не вижу, кто позволил пуле пройти сквозь его грудь. Я бегу через длинный коридор стеклянных окон, когда слышу крик Майкла Ньютона. Я слышу его голос, который был всегда мягким, шелковым, серьезным, но тогда этот голос казался холодным лезвием, приставленным к моему горлу. Я не могу разобрать слов, потому что они просачиваются через стекла окон быстрее, чем долетят до меня.       Мне осталось всего двадцать шагов до двери из школы, и оборачиваться слишком поздно. Даже если еще четыре пули проткнули чьи-то сердца.

xxxvi

4 июля 2012

      Эмма сидит в позе йога и все время ерзает, потому что у неё затекают ноги, но она настолько вжилась в роль ясновидца, что не хочет ничего менять. Сегодня я завтракаю у неё дома, и её мама принесла нам замороженный йогурт с мюслями и ягодами, и я сказала, какая Эмма счастливая, что ест такое каждое утро. Она только улыбнулась, даже как-то устало.       — Она в первый раз так. Ради тебя.       Я решила промолчать и чуть не захлебнулась в своей неловкости. Но Эмму это как будто и не сильно задело: она встряхнула волосами, и прежняя широкая улыбка вернулась на её лицо.       — Ханна, ты ведь дева…       — Ещё какая!       — Не нравятся мне девы.       Я и не думала обижаться, меня это даже смешило. Меня смешила серьёзность Эммы и то, что она считает важным все на свете. Эмма была абсолютной оптимисткой и мечтательницей; меня это вдохновляло. Она никогда не сидела на месте и придумывала что-то новое. Именно она тащила нас на концерты неизвестных групп, сообщала о вечеринках, вытаскивала нашу компанию на улицу даже поздней ночью, и ее все слушались.       Она держит сигарету в зубах и машет перед своими ярко-голубыми глазами ладонью, чтобы дым не мешал ей сосредоточиться. Она так и говорит. Эта серая пелена пропадает в ее светлых волосах, и Эмма хмурит брови, уставившись на меня, будто мое лицо чем-то измазано.       — Есть кое-что, что действительно мне в тебе не нравится, Ханна, — она сбрасывает пепел на паркет, от чего я удивляюсь, но не пытаюсь её перебить. — Ты редко делаешь ошибки, а если и делаешь, то они приобретают очень глобальный характер. Ты умеешь раскрываться, и, честно, когда Лори впервые привела тебя в нашу компанию, ты меня раздражала — слишком скромная, слишком тихая, слишком красивая. Сейчас я не представляю свою жизнь без тебя. Но ты одержима сравнением себя с другими. Я часто замечаю, как ты не можешь оторвать взгляда от какой-нибудь школьной красавицы или завидуешь Лори, потому что она морально сильнее тебя. Но ты лучше, чем ты думаешь, Ханна. Ты лучше, чем Лори, чем я, чем кто-либо ныне живущий на этой планете.       Она протягивает мне сигарету, но я отказываюсь. Эмма вытирает слезы с моих щек и размазывает их на своих пальцах.       — И знаешь еще что? Все эти гороскопы полная чепуха.       — Но ты ведь знаешь, что меня ждет! — смеюсь я через слёзы.       — Например, тебя ждет жизнь.       Я пинаю ее, и она со смехом летит с кровати.       — Девы еще никогда не были столь агрессивны, как в этот период года, — она подкладывает под голову подушку и остается лежать там, внизу. — Ладно-ладно, мисс Я-убью-тебя-если-не-расскажешь-мне-какой-нибудь-бред-о-знаках-зодиака… — она снова закуривает, и я не вижу ее лица, вижу лишь дым, поднимающийся над кроватью. — Ты вдруг обнаружишь, что человек, которому ты принадлежишь — не тот, который может принадлежать тебе. Твои иллюзии растворяться, и ты поймешь, что всегда следовала не тому пути. А еще переутомишься в марте, но все будет в порядке.       — Откуда ты это все берешь?       Эмма хмыкает.       — Надо просто чаще наблюдать за людьми.

xxxvii

14 января 2013

      Мы с Джастином любили переписываться записками в школе; на переменах оставляли кучу листов друг у друга в шкафчиках, а на уроках перечитывали и писали ответы. Так нам казалось, что мы всегда вместе, потому что времени иногда сильно не хватало, и виделись мы редко. У Джастина были тренировки по футболу перед уроками рано утром, отдельным уроком, поздно вечером, и даже если мне иногда удавалось дождаться его после игры, он был уставшим и без настроения. У меня были обычные школьные будни, смешанные с пьесами, дополнительными занятиями у миссис Прэтт, и часто из-за уроков я просто морально не могла видеть не то, что Джастина, даже свою маму. Поэтому мы оба жаждали общения, и наши записки были нашим спасением. В середине января из моего шкафчика исчезли все листочки. Больше ничего не пропало, поэтому я догадалась, что вору нужны были лишь наши записки.       Я остановила Джастина на одной из перемен. Мы стояли друг напротив друга, прислонившись плечами к железным шкафчикам, и глупо улыбались, потому что в начале отношений всегда хочется так улыбаться, даже если совсем нет причины, даже если улыбаться нет сил. Он крепко сжимает лямки своего рюкзака, о чем-то переживая, и его взгляд долго на мне не задерживается, даже если Джастин пытается смотреть мне прямо в глаза. После некоторого неловкого молчания, я спрашиваю:       — Ты взял записки из моего шкафчика?       Его голос полон недоумения и даже немного дрожит:       — У меня нет кода, Ханна.       Я опускаю взгляд. Кеды Джастина испачканы в грязи.       — Кто-то их взял, — я перекрикиваю толпу учеников, входящих в классы и выходящих. — Только их.       — Думаешь, будут шантажировать? — он двигается ближе ко мне, настолько, что я улавливаю запах его духов, но не слишком близко, чтобы никто из проходящих мимо не заметил ничего странного в нашем поведении.       Мне жутко хотелось поцеловать его в тот момент, и ему тоже, учитывая то, как подрагивали уголки его губ, и как он постоянно наклонялся ко мне.       — А если это Лори? — он оглядывается.       — Никто не знает код.       — Ладно…это странно. Но мы справимся, — он нажимает пальцем на кончик моего носа и улыбается.       Я смущенно отвожу взгляд и замечаю в конце коридора Кортни Соейр, наблюдающую за нами.       — Она выглядит странно, — говорю я тихо Джастину, кивая на девчонку.       Он резко разворачивается, задевая рюкзаком только что подошедшего к нам Джейдена. Под их смех Кортни немедленно залетает в класс, а я, больше не желая находиться в обществе этих придурков, желаю незаметно скрыться в толпе, но Джастин успевает схватить меня за локоть.       Он склоняется надо мной так, что я чувствую запах его мятной жвачки, которую просто ненавижу (он об этом осведомлен и жует её мне назло), шепчет, что сегодня мы договаривались «зависнуть» у меня дома, и отпускает.       Они с Джейденом снова над чем-то смеются, но я перехожу на быстрый шаг, и вскоре все произошедшее перестает меня волновать.       Моя мама разлюбила Джастина, как только мы с ним начали встречаться, и когда он появлялся у нашего дома, даже не спешила открывать дверь. Когда видела его, то не здоровалась, в лучшем случае — слабо улыбалась, словно у неё заклинил лицевой нерв или приподнять уголки губ было самым болезненным, что она вообще могла сделать в жизни. Она никогда не объясняла эту ненависть, но зато всегда спрашивала, как дела у Кристиана; она явно отдавала ему предпочтение больше, чем Джастину, что меня всегда забавляло. В день пропавших записок, когда мы с Джастином сидели в моей комнате на мягком ковре, слушали музыку и пили ледяную колу, мама тихонько приоткрыла дверь и позвала меня на разговор.       Она тогда взглянула на меня так, будто была готова пустить из глаз лазеры. Одна её рука упиралась в стену слева, другую она поставила в бок, и в обычной ситуации меня бы это очень рассмешило. Тогда была не обычная ситуация. За закрытой дверью сидел парень моей мечты и слушал музыку моей любимой группы, и мы так редко находились наедине, что оба не могли оторваться друг от друга. Все-таки, первый месяц отношений — это самое странное и лучшее, что может быть в отношениях. Мама этого не понимала, просто не хотела.       — Что он делает здесь?       Я пытаюсь разгадать её, смотря в её серые глаза, как если бы пыталась прыгнуть в океан с холодной водой и никак не могла решиться.       — Я его позвала.       Я стараюсь говорить тише и чувствую облегчение, когда Джастин, сидящий в комнате, делает музыку немного громче.       — Он не нравится мне, Ханна.       — Я тебе тоже не нравлюсь, — мама начинает быстро моргать. — И я тоже могу уйти.       — Нет, уйти должен только он, — она начинает гладить меня по щеке, как делает всегда, чтобы меня успокоить.       Но это не успокаивает. Её ладони холодные и шершавые, и её взгляд острый, как острие ножа, а я хочу сказать ей, как мне от этого больно, но лишь спрашиваю:       — Почему ты так не любишь его? Почему ты не можешь полюбить его так, как я люблю?       — Потому что это не тот человек, который сможет любить тебя так же сильно.       — Но ты ведь не знаешь, — шиплю я, пытаясь отталкиваться от её слов, потому что не хочу, чтобы они оставались во мне надолго.       Мама лишь улыбается, нежно, по-доброму, будто не разбила мне две секунды назад сердце, будто не разрушила эту стену терпения. Том Чаплин* за дверью поёт: «пустой дом не является домом», и мне хочется пропеть эти строчки в лицо своей матери, чтобы она поняла, что за шторами, скрывающими окна наших комнат, ничего не скрывается, ничего не таится — имитация счастья, пустота, полная воспоминаний о жизни, которая больше не станет такой, как прежде. В эту секунду, в секунду нашего с мамой молчания, дверь приоткрывается, и на пороге оказывается Джастин со свисающей с плеч курткой и с рюкзаком, который он держит на своих руках. Я вижу, что он расстроен по тому, как он буквально сжимается, втягивает голову, как маленькая черепашка, и я ничего не могу с этим сделать. Он говорит:       — Все в порядке. Мне действительно стоит уйти.       Мама выпрямляет спину и прижимает руки к телу. Она кажется удивлённой:       — Ой.       — Ой?! — вспыхиваю я, как спичка. Мне кажется, я действительно могу сгореть за одну секунду. — Ты только что наговорила полной чуши и даже не думаешь извиниться!       — А за что мне извиняться? — она принимает оборонительную позицию, но её голос начинает звучать неуверенно, когда она смотрит на Джастина, шатающегося от неловкости на пятках. — Он все и сам понял.       — Я понял, — улыбается он. — Не переживай, Ханна.       Он сжал пальцами моё плечо, и всего один жест позволил мне понять, что если я сейчас не побегу за ним, я больше никогда не смогу до него добраться. Я больше никогда не буду «его Ханной», никаких записок, никаких смущенных взглядов, никаких быстрых поцелуев в пустых коридорах школы. Все закончится быстрее, чем могло. Поэтому я бегу за ним по лестнице, и холодное молчание мамы обволакивает меня, старается не пустить на улицу.       Но всего через несколько минут я оказываюсь у Джастина в машине, и он греет мои босые ноги в своих ладонях, а потом целует меня и говорит, что он, конечно, ничего этого не стоит.       — Почему она вдруг стала к тебе так относиться? — хмурюсь я, пытаясь разглядеть его лицо в темноте.       — Может потому что я перестал стричь ваш газон? — он начинает смеяться, и в его смехе нет никакого напряжения, никакой обиды, от чего я чувствую некоторое облегчение.       — Я не хочу, чтобы она что-то портила.       — Все хорошо, хах?       Он прижимает меня к себе, и его сердцебиение громче любых звуков на свете. И он сам теплее самого жаркого летнего дня.       — Почему так всегда случается, что мы можем быть вместе лишь в твоей машине?       Он хмыкает и ставит подбородок на мою макушку.       — Слава Богу, мой отец богат, и у меня есть машина…       В ту ночь мы катались по городу до рассвета. Он отдал мне свои кроссовки, потому что я все еще была босиком, нашел в своей машине какие-то старые шлепанцы, и мы стояли, обнявшись, у спокойной реки, в воде которой переливались желтые лучи солнца и фиолетовое, сонное небо. Мы завтракали в Макдоналдсе горячими блинчиками с клиновым сиропом, лежали в парке на мокрой от расы траве и целовались бесконечное количество раз. Было безумно холодно, но руки Джастина, обнимающие меня каждый раз, когда я начинала вздрагивать, позволяли мне согреваться на некоторое время.       Мы не так много говорили, но мне это даже нравилось. Когда мы были друзьями, мы могли болтать, не прекращая, но когда нас связали чувства более сильные, более интимные, чем дружба, мы могли переговариваться лишь одним взглядом. Мы могли засмеяться, лишь взглянув друг на друга. Эту связь, говорил Джастин, нельзя прервать.       Я часто вспоминаю о той невероятно длинной ночи, когда спрашиваю себя, люблю ли я Джастина. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его в той клетчатой рубашке, со смущенной улыбкой, хотя он всегда казался мне уверенным в себе, но только не со мной; меня всегда очаровывала эта улыбка. Каждый раз, когда я слышала какую-нибудь одну из наших песен, я начинала краснеть. Каждый раз, когда я слышала его имя, я оглядывалась, чтобы найти его в толпе. Он постоянно был в моей голове, его рассеивающийся голос, читающий стихи или ворчащий о футболе. Он постоянно был рядом со мной со дня, когда Лори нас впервые познакомила до того дня, когда я видела Джастина в последний раз в своей жизни. И сейчас я не могу сказать, что чувствую.       Я помню, что была счастлива, помню, как мы считали звезды на ночном небе, звезды друг у друга в глазах, как пытались рассказать друг другу о своих страхах и пели Вэнса Джоя, хлопали в ладоши, брызгались водой из выключенного фонтана на центральной площади, когда мы становились друг другом — договаривали друг за друга предложения, одновременно тянулись за поцелуем. Я помню, что была счастлива, когда бардак в моей голове стал бардаком Джастина и наоборот. Мы делили друг друга и делились друг с другом. Так была ли я в него влюблена?       Когда я бежала к выходу из школы, и до меня доносились выстрелы и крики и плачь, когда умирали мои друзья, когда человек, ради которого я была на всё готова — предал весь мир ради своей маленькой жизни, я не думала о любви. Когда я поняла, что смерть — последний взгляд в пустоту, я не думала о любви. Я думала о ненависти. И она оказалась в миллион раз сильнее.