Мотыльки

liv

      — О, Бо-же мой, Ней-тан Фа-релл! — кричу я, тряся его за плечи.       Он смеется громко и искренне.       — Я не верю, что Вы пришли поиграть в футбол с Чемпионом Мира, обладателем Золотого Мяча и кучи наград, которых нет ни у кого на свете!       — О ком это ты говоришь? — всё еще смеется он.       — О себе, конечно, балбес!       Я толкаю его на поле и бегу следом, и мы носимся по газону, как ненормальные, крича что-то неразборчивое, глупое, неважное. В нашем крошечном городе было всего два футбольных поля: у нашей школы, целый стадион, и в городском парке — старое и маленькое, где четыре вбитых в землю ржавые железки и натянутые на них сетки служили воротами, а штрафные площади, средняя линия и площади ворот были начерчены самими жителями, причем после каждого дождя краску приходилось наносить снова, поэтому линии всегда были кривыми и часто — разноцветными.       В феврале две тысячи десятого года, за день до моего шестнадцатилетия, я, скрывшись от родителей, готовивших мне сюрприз, сбежал на поле и попал под сильнейший снегопад. Именно из-за него людей в парке не было. Никого, кроме Нейтана Фарелла, стоящего и наблюдающего за тем, как медленно снег покрывает поле.       Я напугал его, подкравшись сзади, а его инстинкт самосохранения даже не сработал — он не подпрыгнул на месте от страха, не ударил меня локтем в живот, не закричал. Он продолжил стоять и засмеялся, услышав мой голос.       — В последний раз, когда мы разговаривали, ты послал меня, — напоминает он, отдышавшись, когда мы набегались и остановились под сеткой ворот.       — Правда? — я барабаню пальцами по железкам. — Мы говорили с тобой последний раз только в сентябре?       — Не то чтобы говорили, скорее пререкались друг с другом…       — Как ты это мог запомнить?       — Я очень злопамятен.       Он наклоняется, подбирает немного снега и снежок прямо в меня, почти в голову.       — Ты еще чертовски меткий, — кричу я, в ответ закидывая его снегом.       — А ты чертовски слабый!       Я валю его на землю и начинаю в шутку его хлестать по щекам, а Нейтан заливается смехом, и я никогда еще не слышал такого счастливого смеха. Почему-то в тот момент мне показалось, что Нейтан Фарелл был самым несчастным человеком на Земле, который смеется очень редко, а когда смеется, то это получается у него по-волшебному странно.       Когда снег заканчивается, мы бежим к соседке Нейтана за лопатами (Нейтан жил неподалеку от городского парка) и до самого вечера очищаем футбольное поле, а затем играем с банкой из-под фанты вместо мяча, и Нейтан забивает три гола, а я всего один. Сил у нас тогда было очень много.       Мы разошлись счастливые, раскрасневшиеся, грязные, с потертыми коленями, с мокрыми ногами и охрипшими голосами. Мы не разговаривали в школе, но какое-то время друг другу улыбались в коридоре в знак приветствия. Почему-то тот день стал нашим секретом, который мы оба позже возненавидим.

lv

      Я смотрю за тем, как директор перебирает пальцами документы в железном шкафу, шепча себе под нос что-то нечленораздельное. Я перекидываю взгляд на окно, занавешенное грязно-желтыми жалюзями, через которые проглядывается серая улица и начинающийся дождь. Стоило мне только сесть удобнее в кресле, как директор воскликнул, напугав меня:       — Вот оно!       Он бросает на свой стол толстую папку, и некоторые листы из неё разлетаются по полу. Никто из нас не собирается их поднимать.       — Что это? — невозмутимо вскидываю я бровь.       — Жалобы на тебя от учеников и учителей!       Я сжимаю переносицу пальцами и глубоко дышу. Я раздражён не больше, чем сам директор, но выражает он это более ярко. Чего стоит его барабанная дробь толстыми пальцами по столу.       — Ты понимаешь, что всех уже достал?       — Мне нужно на тренировку, — я смотрю на спортивную сумку, валяющуюся сбоку от кресла, где я сижу.       — Ты надоел каждому в этой школе, и у меня есть все полномочия вышвырнуть тебя отсюда.        — Нет их у вас, — потолок кажется мне интереснее, чем его злой взгляд.       — Миссис Прэтт буквально двадцать минут назад написала мне объяснительную, в которой рассказывала, почему ей пришлось прервать урок. Ты назвал Джонатана Свифта шизофреником.       — А что такого? Я ведь могу высказывать своё мнение.       — Ньютон сказал, что ты ударил его после одной из тренировок.       Я даже встрепенулся:       — Я не делал этого! — кресло подо мной заскрипело. — Зачем мне это нужно?       — Что насчёт сломанного шкафчика Коди Хендрикса?       — Не знаю, — я скатываюсь ниже. — Мне нечего вам ответить.       Я вжал голову в плечи, чтобы хоть как-то спастись от этого словесного обстрела.       — Да не могу я тебя исключить, — вздохнул он, вырисовывая пальцем на обложке моей папки узоры. — У тебя средний балл — 4,7, и твой отец — спонсор нашей школы.       — Тогда сожгите эти бумажки и не трогайте меня, — поднялся я с места и схватил сумку. — И не зовите сюда каждый раз, когда что-то происходит, потому что не всегда я бываю виноват в случившемся.       — Я назначил тебе встречу со школьным психологом на завтра.       — Чего? — взвыл я не своим голосом. — Я нормальный!       — До тех пор, пока ты не перестанешь изводить всю школу, ты не будешь считаться нормальным. И за драку с Майклом ты отстранен на неделю с завтрашнего дня.       Я был отстранен за то, к чему не имел никакого отношения. Я не знал, что случилось с Майклом, почему его нос был разбит, почему он упал и почему обвинил в этом меня. Мне было даже не интересно, потому что со времени, как я подружился с Кристианом, я забыл о Майкле, а он — обо мне. Мы иногда встречались на общих уроках, постоянно — на тренировках и собраниях команды, но никогда мы не разговаривали близко. Я был слишком занят тем, что защищал Кристиана от выпускников, которые над ним смеялись за его очки и испанские корни (что в этом плохого, мы не имели понятия).       Но меня слишком сильно задели слова директора, потому что с какого-то времени на меня действительно стали скидывать вещи, к которым я не был причастен. Да, я сломал шкафчик Коди Хендрикса, потому что на одной из репетиций школьного оркестра, проводившейся на нашем футбольном поле, он поставил подножку Ричарду, когда тот сказал, что все пианисты — геи. Ричард получил травму, а Коди — сломанную дверцу шкафчика от нас с близнецами Кук. И да, я назвал Джонатана Свифта шизофреником, но не потому, что хотел обидеть, между прочим, давно мертвого человека, а просто потому что мне показалось это забавным. Позже я, конечно, выяснил, что он действительно страдал психическим заболеванием, но никому уже не было до этого дела. Но я бы никогда не стал бить Майкла.       На перемене я выскочил в коридор, не обращая внимания на вопросы Кристиана и Лори, и побежал к кабинету, в котором по расписанию должен был быть урок физики. Мне не пришлось заходить внутрь и пугать учителя, потому что Майкл Ньютон складывал в свой шкафчик вещи. Но в моей голове прозвучал щелчок, как звук спускового крючка, и я в ту же секунду, сжав челюсть, прижал Майкла к шкафчикам. Он сильно ударился спиной, а его тетради и учебники разлетелись по коридору. Я держал его над полом за воротник его куртки, и Майкл испуганно таращился на меня, а челка светлых волос прикрыла пожелтевший синяк на левой стороне его лица и оттек его носа.       — Зачем ты соврал директору? — свирепо шептал я.       На самом деле, мне казалось, что от злости у меня искры из глаз летят.       — О чем ты?       Никто из моих друзей или из ребят, собравшихся поглазеть на это шоу, не остановил меня. Все просто наблюдали за тем, как Майкл висит в воздухе и как я после каждого его слова ударяю его всё сильнее о ряд железных шкафчиков.       — Ты сказал, что это я ударил тебя.       — Всё было не так!       Я смотрю на его опухшее лицо, явно побитое, но отпускаю его. Майкл падает на пол и ударяется локтем, так что взвизгивает от боли. Он смотрит на меня снизу вверх.       — Почему бы не спросить спокойно, а, королева драмы? — он садится на колени и держится за локоть. — Чего уставились? — вдруг рявкнул он на толпу. — Если хочешь знать, Бибер, можем встретиться после уроков и поговорить.       — Я не хочу с тобой разговаривать, — я пинаю его упавшие учебники всё дальше от парня. — Я хочу тебя убить. Меня отстранили из-за тебя.       — Отлично, может теперь ты перестанешь просто так бросаться на людей, — он поднялся.       — Ты правда ничего не говорил старику? — я поправил его челку, которая до этого была уложенной, и легонько похлопал по его голове.       Майкл резко отдернул мою руку.       — Меня ударил мой отец, — сказал он совсем тихо. — Я сказал директору, что упал сам, но он не поверил, поэтому я сказал, что меня ударил один из учеников.       Майкл начал оглядываться, но никого вокруг не было. Даже моих друзей след простыл. Майкл потёр ушибленный локоть ладонью и отвел от меня взгляд, потому что ему было слишком неловко.       — Но так, как ты вечно впадаешь в неприятности, директор сам додумал, что ты — тот самый ученик, — выдохнул он, смотря на свою тетрадку, лежащую в несколько метрах от него. — Прости. Не знал, что так получится.       Я сжал плечо Майкла. Мне и самому стало очень стыдно, что я набросился на него. Я вдруг подумал о том, что действительно был опасен для общества, раз мог так легко рассердиться на человека, который всегда был ко мне слишком добр. Капитан улыбается уголком губ.       — Почему тебя бил отец? — решаюсь спросить я.       — Потому что увидел отчет об успеваемости, — хмыкает он. — Понимаешь, папа ненавидит футбол и думает, что мои оценки портятся именно из-за него.       Я хмурюсь и издаю что-то наподобие: «оу», только глухого и писклявого. Майкл пожал плечами, как будто именно такой реакции он от меня и ожидал.       Я помог собрать ему разбросанные по коридору вещи и сложить в его шкафчик. Прежде чем Майкл вместе со звонком вошел в класс, я спросил у него:       — А почему у тебя такие плохие оценки?       — Мне просто плевать, — улыбнулся он и закрыл за собой дверь.       Сам я сбежал на футбольное поле, где бесконечное число раз бил по мячу под проливным дождем. Я и не догадывался, что меня видела Ханна. В тот момент, когда я поскальзывался в грязи, когда я расцарапывал и ушибал свои конечности о твердую землю, мне казалось, что я один существовал в этом мире. Я все бил по этой секте и мечтал оставить в ней дыру от удара мячом. Но, казалось, это только холодный дождь оставлял на мне дыры.       Зато именно с того дня началась наша дружба с Майклом Ньютоном, которая часто сопровождалась драками, ревностью, завистью и оскорблениями. Но мы оба знали, что никогда не дадим друг друга в обиду. Мы оба знали, что если однажды перед нами будет стоять смерть, мы друг друга от неё защитим.

lvi

      Я протираю запотевшее зеркало после пара от горячей воды, в которой я себя чуть не сварил заживо, и смотрю на свое неровное, мутное отражение. Я чувствую себя странно. Я чувствую, что это не моя кожа, которую я оттягиваю на руке, будто это не мои волосы, не мои глаза, веки которых я тяну вверх. Будто это не я касаюсь своего отражения и хочу его лопнуть, как мыльный пузырь.       — Знаешь, — говорит Ханна на громкой связи. — Я рада, что мы увидимся завтра.       — Ага, — соглашаюсь я, стягивая полиэтилен с плеча, который нужен был, чтобы вода вдруг не попала на повязку.       — Ты слышал новость? — спрашивает она, и голос у неё радостный, живой.       — Хах? — хмыкаю я, роясь в шкафчике под раковиной, раскидывая по сторонам шампуни, пачки таблеток и салфетки.       — Майкл очнулся сегодня утром.       Причина счастливого голоса Ханны — живой Майкл. Причина, по которой я держу в руках пучок своей челки и приставляю к нему ножницы, состоит в том, что я медленно начинаю сходить с ума.       — Меня не было рядом… — продолжает она, а я отстригаю первый клок волос, и они летят в раковину. — …его мама сказала, что он спросил про тебя, когда очнулся.       Я улыбаюсь своему отражению и своей неровной челке. Поэтому я продолжаю кромсать свои волосы еще и еще, пока ими не наполнится раковина, пока на моей голове не появятся плеши.       — Джастин, — зовет меня она, потому что я молчу слишком долго. — Я хочу знать, что произошло там, внутри. Я хочу знать, как погибли наши друзья.       — Ты ведь даже не пришла на их похороны, — я вытаскиваю волосы из раковины и кидаю их в маленькую мусорную корзину. — Они умерли, Ханна. Убил их Нейтан. Застрелил.       Ханна хранит молчание. Я срезаю последние торчащие волоски, наклонившись над ведром.       — В Эмму он пустил три пули. Прямо в грудь.       Я снова лезу в шкафчик и с самого дальнего угла хватаю электрическую бритву.       — Лори он выстрелил прямо в лоб, как будто он на ком-то уже учился, как будто слишком долго готовился. Как будто именно эта пуля ей предназначалась, — говорю я прямо в динамик телефона.       Я не слышу никаких звуков на той стороне, поэтому догадываюсь, что Ханна просто отключила микрофон. Плакала ли она тогда? Мне хотелось, чтобы да. Я хотел, чтобы она сошла с ума от чувств, сжигающих её изнутри. Мне хотелось, чтобы сердце её взорвалось от боли.       — Джейдена он почему-то заставил помучиться — прострелил ему ногу, затем плечо, после — грудь. Наверное, чтобы Кристиан тоже мучился, чтобы он наблюдал, как ужасно погибает человек, которого он любит. Джейден умер от кровопотери, а не от полученных ранений.       — Почему он не убил тебя? — возвращается Ханна, шморгая носом.       — Он не успел, — улыбаюсь я, хотя это не нормальная реакция на собственные слова.       Я включаю бритву, и она неприятно жужжит и вибрирует в моей ладони.       — Что происходит? — спрашивает Ханна и трет свое лицо.       Я хорошо понимаю, что она вытирает свои слезы. Я слышу, как она причмокивает губами, как дрожит её голос, и она просто не может справиться со своими рыданиями, пытается заглушить их, только закрыв рот. Но я чувствую, как её боль распространяется на несколько тысяч километров. К тому же, Ханне не нужно притворяться и скрываться свои чувства. Всего пару недель назад никого ближе, чем я, у неё не было.       — Что ты делаешь? — снова спрашивает она.       — Меняюсь.       Я касаюсь бритвой своих остриженных волос и провожу ей по голове. Еще больше локонов падают на пол, и вскоре я становлюсь совсем лысым, а Ханна всё плачет и плачет, пока я не скидываю звонок.       Я смотрю на своё отражение. Но всё еще не чувствую себя собой. Может это потому, что я должен быть мертв? Может, я здесь лишний, потому что моей судьбой была пуля в голову?       Я нажимаю на своё плечо и съеживаюсь от боли.

lvii

      — Как лучше написать?       За моей спиной шепчутся девятиклассницы и постоянно смеются.       — Дорогая Викки!       Я понимаю, о чем они. Вчера в Фейсбуке кто-то придумал рисовать открытки пострадавшим при стрельбе, как будто это поможет им вылечиться или вернуть их друзей или забыть о том, что произошло тринадцатого марта и почему число тринадцать теперь точно проклято.       — Ты вдохновляешь нас, — диктует одна. — Даешь нам силы двигаться дальше.       Я опускаю козырёк кепки ниже на глаза и втягиваю голову в плечи.       — Ты помогла нам понять ценность жизни.       Я вспыхиваю, мне даже кажется, что из моих ушей идёт пар от злости. Я резко оборачиваюсь к ним, сидящим на сиденьях сзади, ставлю локти на спинку своего кресла и привстаю.       — Что за хрень вы несёте?       Две девочки пугаются и вжимаются в спинки своих кресел. Я понимаю, как грозно и злобно выгляжу, но ничего не могу с собой сделать — во мне кипит ярость, как лава, разливающаяся по телу, до кончиков пальцев.       — Пожелайте ей выздоровления, но не пишите, что вас вдохновило то, что она при смерти.       Я сажусь на место так же резко, как и вставал. Я думаю о Викки. Девочки даже не решаются шептаться снова, и до конца собрания они не произнесут ни слова.       Я думаю о Викки, когда рядом со мной на сиденье опускается Ханна, и сначала я не замечаю её, не узнаю, но потом ощущаю этот неяркий приторный запах её духов и оборачиваюсь к ней, все еще прикрывая глаза кепкой. Она улыбается.       — Надеюсь, что я не опоздала.       — Нет, ты во время, — отвечаю я.       — Я узнала твою кепку, — говорит она, не сводя с меня глаз. — Только впервые вижу, что ты надел её козырьком вперёд.       Прежде, чем я успею что-то сказать, Ханна переворачивает кепку козырьком назад и, конечно, замечает мою лысую голову. Я почему-то с виноватым видом поворачиваюсь к ней, а она смотрит на меня с нескрываемым удивлением или даже страхом.       — Что произошло?       Она тут же берет мою ладонь, будто хочет вытащить меня наружу из недр моего мозга, из того ужаса, из-за которого я не могу спать.       Мне хочется сказать ей: у меня есть проблема, и эта проблема — ты.       Мне все время снится, что я стою в дверном проеме спортзала и смотрю за тем, как Нейтан расстреливает Ханну, её тело превращается в решето, на лице застывает гримаса боли, и она больше ничего не чувствует, потому что быстро умирает. Я просыпаюсь каждую ночь в холодном поту и подолгу не могу уснуть. Реальность смешивается с моими снами и превращается в кошмар, который я переживаю раз за разом.       Я не отвечаю Ханне, хотя мог бы рассказать ей всю правду, но на сцену выходит директор нашей школы, и гул актового зала стихает. Но чувство вины под моими рёбрами не стихает, оно только усиливается. Ханна все ещё сжимает мою ладонь.       — Трагедия, что произошла тринадцатого марта, коснулась не только пострадавших, но и всех неравнодушных, всю страну. Было также решено, что до конца этого учебного года наша старшая школа останется закрытой. Выпускники закончат учебу здесь, диплом получат, конечно, своей старшей школы. Ученики с девятого по одиннадцатый класс в следующем учебном году вернутся обратно.       Зал выдохнул. В первых рядах я заметил рыжеватые волосы Эштона Брукса, дреды Захари Смита, и не сложно было догадаться, что рядом с ними устроился Брюс Оуэн. Через два ряда от меня — Макс Далтон и Хью, которые слишком сдружились в последнее время, потому что сейчас ничего не остается, как держаться вместе. Кортни Сойер сидела через четыре кресла от меня и смотрела куда-то вперед, в пустоту. Казалось, она даже не пыталась вслушаться в речь директора. Он еще много говорил. И всё казалось неважным.       — Футбольные тренировки останутся за мистером Леттерманом, все уроки остаются по расписанию, так как наши прекрасные учителя переезжают в наш новый дом, эту среднюю школу. Насчёт театрального кружка переговоры все ещё ведутся…       — Они не могут отнять у меня это! — возбужденно шепчет мне Ханна. — Они не имеют права. Футбол остаётся, хотя не осталось и половины команды!       Я отдернул руку.       — От театрального кружка осталась только ты.       Слова Ханны были необдуманны, она, возможно, не собиралась иметь в виду то, что практически вся наша футбольная команда была застрелена из-за издевательств, что мы совершали. Но я услышал именно это, поэтому моя очередь была кидать ей тяжелые, как свинец, слова специально. Я хотел, чтобы они ударили её. У меня получилось.       Ханна приоткрыла рот от моей наглости. Я знал, что для неё значили Гарри или Алисия, знал, как для неё был важен театр и работа режиссера-сценариста и наш актовый зал, в котором мы могли бы спрятаться, если бы не захотели проявить геройство и вытащить наших друзей. Я осознавал, насколько больно ранил её своими словами, но внутри меня всё еще злость, и я хотел её выплеснуть на кого-то.       — Мы должны поговорить, — спокойно ответила она, будто я не вырезал её сердце из её груди. — После собрания.       Она взяла свои вещи и спустилась на несколько рядов ниже. Я перевернул кепку и снова натянул её на глаза. Мне не хотелось видеть ни директора, никого из присутствующих, еще больше мне не хотелось слышать слов о том, как всем жалко погибших и пострадавших, как настрадалась наша школа, какое зверство имел Нейтан вот так прийти и убить ни в чем не виновных двенадцать человек. Я знаю, что Нейтану нет оправдания, но я также знаю, что нет оправдания и мне, потому что я ничем не хуже Нейтана. Потому что я тоже убийца.       Когда собрание закончилось и вся толпа ринулась к выходу из зала, который был в разы меньше, чем зал в нашей школе, я столкнулся с Эштоном. Он сжал моё плечо, а я не мог обернуться к нему, потому что меня зажало девятиклассницами, которых я не раз видел наблюдающими за нами на тренировках, даже если это было запрещено. Они слишком громко перешёптываются, а мы с Эштоном начинаем краснеть.       — Я не видел Кристиана сегодня, — сказал он. — Почему он не пришёл?       — Не знаю, — я пожимаю плечами, и толпа вдруг начинает двигаться вперед. — Ему тяжело ходить на костылях. Он бы взбесился из-за толпы.       Эштон по-доброму усмехается. Я невольно размышляю о том, как ему живётся без Ричарда, его лучшего друга. Я и понимаю, что не имею ни малейшего представления о том, что он чувствует. Эштон не выглядит подавленным — он смеётся с шуток какого-то десятиклассника, идущего сзади, у него не заплаканные глаза, он не подстриг свои волосы до залысин и он не срывается на людей, которых любит. Может, это со мной что-то не так?       Когда мы вышли в холл, то успели пообщаться и с Брюсом Оуэном, которого даже не было в тот день в спортзале (по счастливой случайности он задержался у Леттермана, а когда прозвучала сигнализация, они оба выбежали из школы), и с Захари Смитом, выглядевшим совершенно далеким от происходящего, словно он находился не в нашей реальности (позже я узнал, что Хью продал ему какие-то вещества). Мы вчетвером не обсуждали, что произошло в тот день, мы обсуждали тренировки в будущем, слишком непонятном лично для меня. Футбол? Я когда-то играл в футбол? У меня было ощущение, что между тем, кем я был и тем, кем являюсь сейчас — огромная темная пропасть, в которую провалились все воспоминания и о моих друзьях, и о футболе, и о моей девушке. Я стоял в холле нашей новой школы, слишком необычной, непривычной, всматривался в лица знакомых ребят из других классов и не узнавал их. Если бы у меня была амнезия, я бы благодарил Бога за это. Но я абсолютно здоров. Разве что, слишком болит плечо под бинтами.       — Если на следующей неделе Орлы наберут два очка, а Леопарды опустятся на третье место, мы выйдем на чемпионат страны, — говорит Брюс, проводя рукой по своим коротким волосам. — В мае тогда нас точно ждут Орлы, а если проиграют, мы нарвёмся на Рысей, тогда мы пролетаем со стипендией в колледжи.       — Настоящий зоопарк, хах? — Кортни внезапно подходит к нашей компании.       Она обнимается с каждым из ребят, и они счастливы её видеть. Мне почему-то становится неловко. Кортни смотрит на меня, чтобы тоже обнять, но вместо этого я просто обнимаю её за плечи. Мне не хочется, чтобы она была ко мне совсем близко.       — Кто придумывает названия для команд? — интересуется она.       — Директора школ, — говорит Эш. — Я очень рад, что мы не зовёмся Бобрами*.       Все они засмеялись, кроме меня. Не знаю, что на меня нашло в этот момент.       Я колебался при виде Кортни. Сейчас она напоминала мне о Ханне, а Ханна, в свою очередь, была единственным человеком, от которого злость вскипала в моих жилах. Они с Кортни действительно были похожи. То ли долгие годы дружбы с самого детства так на них действовали, то ли это Сойер подражала Ханне, потому что всегда слишком любила её. У них были одной длины волосы, одинаковые оттенки помад, один цвет глаз — темно-зелёный, манера речи, стиль. Кортни была чуть выше Ханны по росту, и у неё не было ямочек на щеках, когда она улыбалась или плакала, но если увидеть их вместе впервые, можно подумать, что они сестры. Кортни была красивой. Из-за этого я тоже колебался.       Она смотрела на меня своим строгим взглядом, какого не было у Ханны, а потом, извинившись перед парнями, взяла меня за локоть и отвела в сторону. Мы задели каких-то девятиклассниц, но они не сказали ни слова. Это были те самые девочки, которых я пристыдил чуть раньше.       Кортни сложила руки на груди. Казалось, она собирается меня за что-то осуждать, если еще не осуждала. Но она через некоторое время просто вздохнула и произнесла своим тонким голосом, писклявым, слишком напуганным:       — Ты подстригся.       — Ты ради этого меня отвела в сторону? — я положил ладонь на козырек моей кепки.       — Ты говорил с Ханной? — она переминается с ноги на ногу.       Я отвожу взгляд и замечаю плачущую Кэрри Волт и обнимающего её Рона Николсона, которого я очень не любил. Но я вдруг им обоим посочувствовал. Рон был лучшим другом Гарри Питтерсона, а Мийа входила в школьный совет вместе с Кэрри. Я понимал, каково это, чувствовать то же, что и они. Каково это осознавать, что твои лучшие друзья мертвы.       Кортни тем временем щелкает перед моим лицом пальцами, чтобы перевести на себя моё внимание.       — Я не говорил с ней нормально, — вздыхаю я, пытаясь спрятаться от взгляда Кортни. — Я не могу говорить с ней, когда она всё время напоминает мне о Майкле…       — Конечно, он ведь её друг!       — А мне какая разница? — я тоже складываю руки на груди, и мы с Кортни, наверное, выглядим как сорокалетняя замужняя пара, без конца ругающаяся и достающая друг друга. — Если она хочет говорить о Майкле, пусть говорит об этом с самим Майклом.       — Пре-кра-ти рев-но-ва-ть! — Кортни ударяет меня в грудь.       — Тогда что я должен ей сказать? — я притворяюсь, что не ревную и слова Сойер для меня ничего не значат. — Просто рассказать ей, как всё было?       — Все уже знают, как было. Макс Далтон рассказал, что случилось внутри.       Я чешу подбородок.       — Что именно он рассказал?       Кортни опускает глаза. За её спиной Захари Смит карабкается на подоконник.       — Нейтан расстреливал всех по-очереди…       — Нет.       — …Он не выбирал, в кого целиться.       — Нет.       — Что значит твоё нет? — злится она. — Не мог же Макс врать.       — Он не врал, — хмурюсь я. — Он просто не понимал, что происходит.       — Я сейчас тоже не понимаю, — качает головой Кортни и оборачивается назад, на резкий хлопок.       Мы пригибаемся. Мое сердце, казалось, взорвалось от страха. И я даже не заметил, как прижал Кортни к себе, чтобы защитить её от выстрелов. Выстрелов, которых не существует.       Все поднимаются с пола и оглядываются по сторонам. Захари Смит всего лишь разбил окно ногой. Поднимается настоящая суета.       Кортни держит мою ладонь. Её пальцы почему-то обклеены пластырями.       — Что с твоими пальцами? — прямо спрашиваю я.       Кортни удивленно разглядывает свои руки, будто не она их обклеивала.       — Ах, — она тянет момент. — Я начала грызть ногти из-за нервов, поэтому сейчас мои пальцы похожи на оторванные конечности.       Я хмыкаю. Охранники скручивают руки Смита.       — Я понимаю, что все сходят с ума прямо сейчас, но мы не должны этому поддаваться. Если поддадимся, уже никогда не сможем вернуться обратно.       — И как же не сойти с ума? — я смотрю на неё, пытаясь поймать хотя бы каплю надежды в её глазах, о которой она постоянно мне напоминает.       Кортни пожимает плечами и улыбается:       — Если бы я знала, то не клеила бы пластыри на каждый свой палец.       Когда вся суета прекратилась, а Захари куда-то увели, и толпа расступилась, и из разбитого окна дул сильный, пробирающий до костей апрельский ветер, Кортни обняла меня. Вот так просто. Она обхватила мою талию руками и уткнулась холодным носом мне в шею. Я часто до этого обнимал Кортни, но именно сейчас это объятие показалось мне самым чувственным, самым крепким из всех, будто Сойер хотела через это сцепление рук сказать мне о чем-то важном, о чем боялась бы говорить вслух. Я обнял её плечи.       — Я рада, что ты жив, — сказала она наконец.       А мне было совсем не радостно.

lvii

      Кабинет школьного психолога находился рядом с кабинетом директора, куда заходило много людей, поэтому я боялся, что меня заметит кто-нибудь из старшеклассников. Я практически сжался в крохотную точку, усевшись напротив закрытой двери на мягкий диван. Справа от меня заместитель директора громко печатала на компьютере и так же громко пила кофе из огромной чашки, больше похожей на тарелку для супа. Пока я сидел там, ожидая непонятно чего и озлобившись на весь мир, время шло очень медленно — заместительница всё громче и громче пила свой кофе, за моей спиной каждую секунду хлопали дверцы шкафчиков, а дверь кабинета психолога напоминала мне дверь в ад. Я обхватил свои колени руками.       — Привет.       Внезапно прозвучавший рядом голос до чертиков меня напугал, так что я дернулся и выпрямился, скатившись с кожаного скрипучего дивана. Надо мной стоял Нейтан. Мы пожали друг другу руки, хотя никогда раньше этого не делали. Мы даже не смотрели друг на друга в коридоре.       Он сел рядом. От него пахло плавленным сыром.       — Ну, привет, тихоня, — ответил я.       — Тихоня? — он не то, чтобы удивляется, но смущается.       — Все в нашем классе тебя так зовут, — я продолжаю без эмоций отвечать и пялиться на коричневую дверь.       — Ладно, это звучит не очень обидно, поэтому я могу потерпеть, — Нейтан слегка улыбается. — Почему ты здесь?       Я смотрю на свои сухие ладони и пальцы в мозолях и сжимаю их, пытаясь избавиться от этих временных дефектов. Заместитель директора с кем-то очень громко говорит по телефону, так что я ежусь. Нейтан снова улыбается и продолжает терпеливо ждать моего ответа.       — Директор подумал, что я ударил Майкла Ньютона.       — А ты ударил?       — Конечно нет! — вскрикиваю я. — Почему все так считают?       Нейтан пожимает плечами.       — Ну…ты выглядишь опасно.       Я бросаю на него строгий взгляд и выпячиваю губу. Замок двери психолога резко щелкает. Оказывается, все время он сидел внутри.       — Вот ведь крыса, — шепчу я.       Я уже начинаю лениво подниматься с мягкого дивана, а взгляд Нейтана и взгляд заместителя директора устремляются прямо на меня, будто я звезда номер один в этой школе, как вдруг в это квадратное стеклянное помещение, называемое «административной частью» нашей школы, врывается запыхавшийся Майкл Ньютон.       — Пока я не поговорю с директором, ты никуда не зайдешь, — он выставляет ладонь вперед и толкает меня назад, так что я падаю на диван, а Нейтан очень удачно меня ловит.       — Что происходит? — психолог, мистер Кравец, которому было около ста лет, держался за ручку этой дурацкой двери и бросал на нас хмурые взгляды.       — Привет, Фарелл! — улыбается Майкл. — А ты что тут делаешь?       — Сижу, — говорит Нейтан.       — Ясно, — отвечает Майкл, почесывая затылок, а потом так же стремительно влетает в кабинет директора.       — Так кто следующий? — спрашивает мистер Кравец.        Нейтан неуверенно вскидывает ладонь вверх. Заместитель директора смотрит на всё это с нескрываемым интересом.       — Так почему ты здесь? — я хватаю Нейтана за рубашку, когда он встает с дивана.       — Я взломал школьную систему, — улыбается он и скрывается за дверью, ведущей в ад.       Майкл Ньютон оправдает меня перед директором, и я вернусь в школу, не отбыв ни дня в отстранении от занятий. Он скажет, что его действительно ударил отец, и эта смелость долго еще будет меня вдохновлять, о чем я никому не скажу. Тот скандал останется между нами четверыми — мной, Майклом, директором и мистером Ньютоном, который так и не понесет наказания, найдя вескую причину для избиения своего единственного сына. Ещё я узнаю от Кристиана, что Нейтан действительно взломал школьную сеть компьютеров и всего лишь поменял меню в кафетерии, поэтому целых два дня мы ели пиццу с ананасами и пили газировку, а Нейтана отстранят на три дня от занятий, но когда он вернется, то будет выглядеть мрачнее, чем тогда, когда я видел его заходящим в кабинет психолога.       С каждым днем Нейтан всё будет мрачнеть и мрачнеть, пока не превратится в черный сгусток энергии, поглощающий свет.       До седьмого декабря две тысячи одиннадцатого года Нейтан был одним из моих одноклассников — странноватым, тихим, но ничем глобально не отличающимся от остальных. Его не задирали выпускники, над ним не смеялись в коридорах, его не били и не плевали ему в еду каждый ланч. Так будет до самого мая две тысячи двенадцатого года.

lviii

      Я обещаю себе, что скуриваю последнюю сигарету в своей жизни, и пишу Кристиану:

ты осмелился бросить меня в этот долбанный день

      Он не отвечает, но я почему-то даже не злюсь, как будто для злости на Кристиана в моей груди больше не оказывается места. Я оглядываю нашу новую школу, в которой осталось нам провести всего два месяца, а затем — свобода, затем — Колумбийский колледж и больше никаких кошмаров, через которые звучат выстрелы. Я тушу сигарету о железные перила, и в эту секунду из школы выходит Ханна Рой, а её волосы блестят в апрельском солнце. Я улыбаюсь. В моей груди не остается места для злости и на неё.       — Это правда? — спрашивает она, стоя выше на ступеньку. — Про Закари.       Я киваю головой и щурюсь на солнце.       — Вот и первый сумасшедший, — она чешет бровь. — А что насчет тебя?       — Я в порядке, — я пытаюсь улыбнуться и звучать убедительно. — Не хочешь пообедать?       — Только если ты платишь, — она берет меня под локоть.       Это странно. Странно ощущать её пальцы на моей коже. Мне кажется, что с момента, как мы были вместе, прошло не три недели, а целая жизнь.       — Только если ты не будешь ворчать, — пытаюсь я шутить.       Я добиваюсь своего: улыбка Ханны сияет ярче солнечных лучей.

Кристиан, хватит меня игнорировать. Я ведь могу ворваться в твой дом и надрать тебе зад

кажется, мы с Ханной опять вместе

прием, Кристиан, прием! нам нужно поговорить.

      — Я поступил в старшую школу на год позже, потому что моя мама никак не могла определиться, хочет ли она оставаться в этом городе. В итоге, беспечность моих родителей привела к тому, что я сидел дома целый год, занимался с учителями, приходившими ко мне каждый день, и ненавидел всё вокруг.       Ханна целует меня выше уха.       — Представь, если бы я поступил, как должен был. Сейчас я бы учился в колледже.       — И мы бы не подружились, — вздыхает она.       — Может и подружились.       — Ну, — тянет она. — Ты был бы старше на два года, дружил бы с ребятами, задирающими Дерека Симонса и Кристиана, не смотрел бы на меня — напуганную и одинокую. Наверное, все сложилось бы так, что я даже не подружилась бы с Лори.       — Ваша дружба не зависела от меня, — хмурюсь я и абсолютно игнорирую упоминание о Дереке Симонсе.       Ханна пожимает плечами. Я не смотрю на нее, но на стену напротив, на которой висит телевизор. Я радуюсь, что включен музыкальный канал, а не новостной. Я устал видеть знакомые мертвые фамилии в конце каждой новостной передачи.       — Тогда можем пофантазировать еще. Что, если бы ты все-таки поступил в школу, как должен был?       — Я бы многое потерял. Моих друзей, тебя.       Мне хочется сказать: наверное, я бы никогда не узнал Нейтана Фарелла. Мне хочется сказать: никто бы из-за меня не умер.       Ханна понимает, о чем я молчу, поэтому просто обнимает меня, и мы сидим молча, наблюдая за происходящим в кафе. Вот официантка случайно разбивает тарелку, от чего мы с Ханной вздрагиваем, за соседним столиком какой-то мужчина очень громко говорит по телефону, на другом конце кафе начинает плакать ребенок, внутрь заходят люди, выходят, и никакой шум не прекращается. Тишина больше никогда не воцарится. Ханна всё крепче меня обнимает.       — Я ненавижу слово «если», еще больше я ненавижу фразу «если бы», — вдруг говорит она.       — Почему?       — Потому что за каждым «если бы» скрывается надежда, что что-то можно было изменить, но ты ведь знаешь, время нельзя вернуть, то, что случилось — навсегда отпечаток на каждом человеке, несмываемые отпечаток. «Если бы» доказывает несовершенство человечества, его сомнения. Но, Джастин, если бы у нас не было этой фразы, как бы мы могли понять, что когда-то совершили ошибку?       — Это как шанс всё исправить…       — Призрачный, — соглашается она. — Но мне кажется, с недавних пор, что пусть ты и поступил бы в школу, не пропустив год, ничего бы не изменилось. Люди бы всё равно умерли.       — Возможно, не из-за Нейтана.       Она смотрит в окно и слабо кивает.       — Из-за Дерека. Или, что ещё страшнее, из-за Кристиана.       Я вздрагиваю.       — Если бы вы так и не подружились, и ты бы никогда не стал его защищать, а, скорее всего, тоже нападал, кто знает, как бы это на него повлияло?       У меня пересыхает в горле.       — Смерть неизбежна.       Телефон Ханны вибрирует на столе.       — Только какая разница, как умирать?       Я хотел возразить ей. Смерть ведь бывает разной. Смерть бывает естественной, как от старости, или случайной, как от автомобильной аварии, или от болезни, как от сердечного приступа. Смерть бывает насильственной, как три пули в грудь и одна — прямо рядом с глазом, рассекающая висок. Она неизбежна, она непредсказуема, но она внезапная, она задуманная кем-то или чем-то. Но есть огромная разница, как встретить смерть — в теплой постели или пустом спортзале на глазах у всех, кто тебя любит.       Я почти сказал Ханне, что мы никогда не можем остановить смерть, но мы можем её предупредить, как она протянула мне телефон. Майкл Ньютон: В соседнюю палату реанимации только что привезли кого-то из наших одноклассников. Он вскрыл вены в своей ванне Майкл Ньютон: Я думаю, вам нужно приехать с Джастином       Но если смерть такая разная, то почему от неё всегда так одинаково больно?