Барон Одного Угла

Сквозь ветви пихты можно было разглядеть, как дядя Фридрих пробирается по лесу. Опять без шапки: на темных волосах снежинки сверкали по соседству с сединой. Снег под его ногами хрустел мягко, приятно, и слушать этот звук хотелось до скончания времен. Сидеть высоко-высоко на ветке было весело, но чем дольше, тем неудобней. А вертеться, чтобы перестало болеть, нельзя: дядя услышит раньше времени. Оставалось затаить дыхание и ждать. Дядя потыкал палкой в снег, проверяя глубину, и пошел дальше, приближаясь к укрытию. Лишнее движение обрушит снег с веток вниз. Не для этого сидела здесь три часа. Снегопад замел следы, и проиграть так просто не хотелось. Дядя остановился под пихтой. Поднял голову, безошибочно находя веснушчатое лицо среди ветвей, и сказал: — Солвейг. Солвейг разочарованно застонала и свесилась с ветки головой вниз. Шапка из шерсти свалилась с головы, освободив кудрявую копну темно-коричневых волос. В лицо врезалась ветка, кусая щеки иголками. Маневр не удался. — Слезай, — тихо произнес дядя без всякого упрека. — А ты меня поймаешь? — Нет. Ты уже взрослая. Солвейг надула щеки. — Тут высоко! — Как залезла, так и слезай. — Так скучно! — протянула девочка и, раскачавшись, вновь села на ветке, чтобы тут же спрыгнуть с нее вниз, покатившись кубарем по снегу. Дядя учтиво промолчал. Солвейг сидела под пихтой и улыбалась от уха до уха, нацепив упавшую шапку обратно. — Все-таки не поймал, а я надеялась! Ай-яяй, дядя Фридрих… Хоть разочек бы порадовал дитя… Где-то в чаще леса заревел лось. — Ты что-нибудь нашла? — проигнорировав возмущения Солвейг, спросил дядя. Выглядел он немного уставшим, но не грустным. — Да. Мальчик из деревни дружит с волками… — таинственно произнесла девчушка и шмыгнула потекшим на холоде носом. — И как ты это поняла? — Ну как-как… Я сидела и слушала. Одна из волчиц — его мама. Дядя молча посмотрел на нее пару мгновений, а затем сказал: — Вставай. Пойдем домой. Солвейг было около трех, когда дядя и старый учитель нашли ее, затерянную в снегах восточных лесов. Еще пара часов — и она замерзла бы насмерть, брошенная отцом. Отец все еще жил в деревне вместе с ее старшими братьями и сестрами. Иногда Солвейг навещала их во сне: так они и уверились, что в избе завелся домовой. Старый учитель смеялся над ней и трепал по макушке. Дядя Фридрих молча поджимал губы. В один день он запретил Солвейг проказничать в чужом доме, и она не могла не послушаться. Дядя всегда был прав, а когда не был — ответ находился у старого учителя. Солвейг замедлила шаг, спрятала ладони в рукавицах в подмышках. Нахохлилась. — Когда Фахим вернется? — заныла она. Без него в лесу было ужасно скучно. Пусть он и ненавидел лес. Фридрих ничего не ответил, продолжая идти впереди по вытоптанной в снегу дорожке. Его широкая спина как всегда была прямой. — Он не вернется, да? — вновь спросила Солвейг. — Мы уже говорили об этом, — глухо отозвался дядя. — Я не могу его найти. — У тебя и не выйдет. — А у тебя? — Ты ведь знаешь, лисичка. Только я и могу. Стало горько. Солвейг нахохлилась еще больше и, прибавив шагу, обогнала дядю, чтобы быстрее него добраться до дома. Он не стал ее догонять. *** Старый учитель умер в начале зимы. Его тело поразила болезнь, с которой он не смог справиться. Храбрился и улыбался до последнего, и не прощался. Обещал передавать весточки, и Солвейг ему поверила. Зря. Учитель Фахим был тем еще обманщиком. — Он вспоминает обо мне? — спросила Солвейг, когда они оказались в тепле их домика на опушке леса. Лохматый пес по кличке Брецль сидел у их ног и радостно бил серым хвостом по деревянному полу. — Нет. Не совсем, — нехотя ответил дядя, разделывая пойманного на охоте кролика. Брецль ждал, что его угостят чем-нибудь со стола, но, как всегда, напрасно. — «Не совсем»! — возмутилась девочка. — Что это значит? Фридрих болезненно нахмурился: между бровей пролегли глубокие морщины, тонкий обветренный рот скривился. — Я не хочу тебя расстраивать, но это немного сложнее… Он вспомнит о тебе, но позже. — Не поняла. Почему? Дядя тяжело вздохнул. Видно, ему совсем не хотелось говорить об учителе. Солвейг знала, что они были друг другу семьей, но еще она знала, что смерть — лишь начало пути. Сама чуть не умерев однажды и увидев сотни мертвых, она стала смотреть на жизнь иначе. — Его душа пока что… Словно переживает все заново. Сейчас ему около двадцати. Брецль положил морду на колено дяди, и Солвейг вдруг до боли в груди захотелось сделать так же. — Значит, он и тебя не помнит. — Да уж, — усмехнулся Фридрих с привычной колкостью, — я тогда был совсем крохой, почти как ты в тот день, когда мы тебя нашли. Солвейг этого не помнила. Она и имени своего не помнила, и отца, и деревеньку, где родилась. Имя ей дали дядюшка и старый учитель, а отца она нашла сама. В одном из самых первых снов, так похожих на правду. *** — Когда-то давно в этих лесах жила женщина, которую слушались самые могущественные духи природы. Ее следы до сих пор встречаются на здешних тропах, — рассказывал учитель Фахим в ночь, когда звезды на небе были особенно хороши. — Ты ее знал? — воодушевленно спросила Солвейг. Искры от костра расстворялись, стоило им улететь достаточно высоко к звездам. — Ну нет, я не настолько стар! — рассмеялся Фахим. Огонь взметнулся вслед за его смехом. — Я видел воспоминания о ней. Многие мертвые помнят ее, из тех, кто так и не нашел покоя. Она могла видеть грядущее и прошлое, знала так много, что нам теперь и не под силу представить. Будь ее воля, она бы разрушала империи и создавала новые на их пепелище. Но она была слишком умна для этого. Солвейг не знала, что такое империи, но сделала вид, что восхитилась. — Да, наверное, это была великая ведьма, — закивала она. — Не то слово, лисичка. От старого учителя им остались книги и письма, и сушеные летние травы под потолком. На дощатом полу в свете луны виднелись следы его босых ног. Заснув, Солвейг наступала на них и сравнивала со своими. Даже когда она станет совсем взрослой, ее ноги не будут такими же большими. В один день следы исчезнут, и Солвейг не сможет вспомнить их размер. *** — Интересно, что мы найдем дальше, на востоке. Небо над их головами было скрыто в темноте грузных зимних облаков. Искры от костра не могли встретиться со звездами и поэтому терялись во тьме. — Людей, говорящих на неведомых языках, — тихо ответил дядя. — А, может быть, и вовсе одних мертвецов, — прошептала Солвейг. Под плащом дяди Фридриха пахло дубленой кожей и собачьей шерстью. Солвейг прижалась к нему крепче и стала смотреть в огонь. Языки пламени пробивались сквозь холод, лишали его силы. — Надень шапку, — сказала Солвейг Фридриху. Он вздохнул и отцепил меховую шапку от пояса, где она обычно бесцельно болталась на петельке. — И не засыпай, — добавила девочка. — Не буду. И тогда Солвейг уснула сама. Ей снились волки, оставляющие следы на первом мягком снегу. В ночном лесу было тихо, словно под пуховым одеялом, и любая веточка под ногой ломалась с оглушительным хрустом. Солвейг пошла по следам. Стаю вела волчица, а в самом хвосте плелся старый хромой волк. Солвейг заняла место за ним, чтобы он не чувствовал себя отстающим. Мама-волчица сказала: — Луна за облаками печалится. И папа-волк, идущий рядом с ней, ответил: — Она оплакивает сына. На опушке, к которой они вышли, виднелась сгорбленная фигура. Волки встали по краю леса и стали ждать. Мама-волчица заговорила вновь, тихим, но строгим голосом: — Какая нехорошая ночь. А хромой волк-старик на другом конце прохрипел: — Только для тех, кто остается с живыми. На поляне дядя Фридрих обнимал мертвого учителя. Волки обступили их со всех сторон и склонили головы. Луна вышла из-за облаков и бросила на них ласковый взгляд. Как-то раз учитель Фахим сказал Солвейг: — Мы давно принадлежим иному миру. Нас не пугают ничьи угрозы и клинки. Когда ты вырастешь, ты встанешь перед таким же выбором. Уйти или остаться. Но у Солвейг не было выбора. Духи леса оберегали ее от холода в тот день, когда отец оставил ее одну. Она приняла их помощь, и с тех пор была связана с миром мертвых крепкими узами дружбы. *** — Я бы хотела когда-нибудь увидеть этого короля Севера, о котором все говорят. Дядя взглянул недовольно и ответил: — И зачем же? Думаешь, у него сияющий венец над головой? — Нет, думаю, он очень жестокий человек, раз смог покорить столько народов. — Необязательно быть жестоким, чтобы воевать за землю. Солвейг примолкла, задумавшись. Лошадка, везущая их на санях сквозь снежный лес, смешно засвистела носом. — Ладно, не буду спорить, — сдалась девочка и тут же заговорила о другом: — Надо будет не забыть взять яиц. — Если останутся. Солвейг кивнула и посмотрела в чащу леса. Из-за деревьев на нее смотрела волчица. *** — Старого учителя съели волки, — тихо сказала Солвейг вечером, когда они устроились ночевать в доме деревенской знахарки. Она знала их кучу лет и всегда делилась всеми сплетнями. Дядя Фридрих ответил не сразу. Его лицо нельзя было разглядеть в темноте комнаты, но оно наверняка было усталым. — Так мертвых хоронят в его племени. — А здесь сжигают, — заметила Солвейг как ни в чем ни бывало. — Да, — выдохнул дядя. — У мальчика из этой деревни мама — волчица. Но не потому, что она — человек, а потому что он стал волчонком. Фридрих издал легкий смешок, как делал всегда, когда Солвейг говорила что-то, до чего он сам не додумался. — Мы все когда-нибудь вернемся такими, какими нас никто не ждет, — ответил он и погладил ее по спутанным волосам тяжелой рукой. Должно быть, она тоже когда-то вернулась и уже никогда-никогда не вспомнит, откуда.