Адская дилогия

Внимание! В главе присутствует сцена эротического содержания и мелькает упоминание пыток. Рейтинг изменен на R.

И бесит насмешливость взгляда, кокетливость жестов. И то, как ты сходишь с ума от её касаний. «Я думала, ты меня губишь, велик риск обжечься». Потом помолчит и добавит: «А ты спасаешь». (с)Хедвиг

      Василиса чувствовала, как сгущался воздух, как ползли испуганно ленивые капли напряженного пота по лбу, как мир наполнялся ароматом вокзала. Таким родным, Земным. Ароматом машинного масла, сдобных булочек, политых карамелью, выставленных в привокзальных палатках, скошенной травы, чей запах, казалось, приносили на скрипящих колесах электрички и поезда.       На Земле снег не шел. Здесь уже наступала весна.       Василиса оправила блузку, аккуратно заправленную в юбку, наколдованные впопыхах, в какой-то подворотне — лишь бы поскорее увидеть людей, почувствовать их тепло, их кипучую жизнь. Все они когда-нибудь состарятся, умрут, в отличие от нее, обреченной на вечную жизнь в теле подростка.       Вся вселенная в ее груди в один момент сжалась до размеров крошечной черной дыры, начавшей поглощать в себя все, что только можно, когда ее взгляд столкнулся с холодным, презрительно-колючим, таким… Драгоциевским.       Фэш покинул ее, как только они телепортировались на Землю. Он сказал ей погулять около получаса где-то вблизи вокзальной площади и исчез в алом мареве.       Колени против воли предательски задрожали, а внутренности сжались тугим узлом. Потная ладонь нервно оправила тяжелую черную юбку, не доходящую до колен, под которой прятались теплые вязанные чулки, окольцованные осенними ботинками. Мягкая ткань новой парки, также наколдованной ее резкими движениями, заботливо укрывала дрожащие плечи.       Василиса не боялась встречи с Фэшем — они ведь виделись уже сегодня, только при более жутких обстоятельствах.       Она боялась холодного равнодушия в бледно-синем космосе его глаз. Почти серых, обжигающе-ледяных и слишком родных.       В кармане парки лежали наколдованные банкноты, несколько монет, звонко бьющихся друг о друга, и злополучный телефон, на который продолжали приходить сообщения от родных, находящихся где-то поразительно далеко и притом так близко в сравнении с Преисподней.       Фэш оглядел внешний вид Огневой внимательно — строгая юбка, сплетенные в тугую косу волосы, покрасневшие, заплаканные от пережитого в поместье Розерман ужаса глаза и прокусанные практически до крови губы. Раскрошившийся мир в неразбиваемой упаковке.       Уже привычное состояние Василисы Огневой, определенно.       Демонесса холодно улыбнулась в ответ на его взгляд, показывая, что она не такая слабая, какой может показаться. Дурной серый туман щупальцами расползался по вокзалу. Людей было мало, слишком мало, а Фэша — пожалуй, чересчур много.       — Пора ехать, леди Огнева, — произнес Фэш, отворачиваясь. Он так и не объяснил, почему нельзя было телепортироваться прямо к замку, в котором хранилась шкатулка с воспоминаниями. Василиса же решила не спрашивать.       Когда она прошла слишком близко к нему, широкая спина его напряглась, это было заметно даже через плотное зимнее черное пальто.       — Какая платформа, лорд Драгоций? — холодно поинтересовалась демонесса, не оглядываясь. Этому звонкому, колючему, отчужденному голосу ее научил Джейк, в то время как она гостила вместе с Захаррой в его семейном поместье. Он мог бы ей гордиться, если бы слышал.       — Седьмая, — выдохнул Фэш, спеша к скрипящему, уже подъезжающему поезду следом за Василисой. Снег звонко хрустел под ногами, и его стоны гулким эхом отдавались на полупустой вокзальной площади.

* * *

      Казалось, напряжение затопило стены маленького купе, и Василисе стало почти невыносимо дышать от сводящих с ума мыслей.       От мыслей, даривших надежду.       Она сможет увидеть своих родителей буквально через несколько часов. Увидеть молодыми, наивными и счастливыми. Увидеть вместе.       Но что, если такого не будет? Что, если ей не понравится увиденное? Василиса не знала ответов на рой многочисленных вопросов, скопившихся в и без того больной голове.       Пейзажи сменяли друг друга, но за мокрым от дождя и снега стеклом было сложно что-то разглядеть, хотя демонесса при всём желании не сумела бы этого сделать. Слишком она была увлечена беспокойными метаниями в своих мыслях, слишком хотела все упростить, упростить значительно. Слишком хотела спасти всех, кто так дорог и при этом не сгинуть самой.       Она со вздохом прислонилась лбом к обжигающе-ледяной поверхности оконного стекла. На столике трещали, покачиваясь, стеклянные чашки с чаем, одетые в жестяную резную броню, какие бывают только в поездах. С оглушительным шорохом одна страница книги сменила другую.       Фэш быстро оглядел купе, но, удостоверившись, что все в порядке, продолжил чтение. К его бедру прислонился джинсовый рюкзак Василисы, который он, вернувшись на платформу, продемонстрировал демонессе и с усмешкой произнес:       — Моя гарантия того, что вы не посмеете сбежать, леди.       Василиса поджала колени, притянув их к груди и обхватив руками, и положила голову поверх них с тихим зевком. Прикрыв глаза, она вновь унеслась в мир тревожных мыслей, не зная, что кристально-голубой взгляд наблюдал за ней с момента, как она уснула.

* * *

      Василиса наблюдала за изящными длинными пальцами, варварски вытянувшими одну из досок безукоризненно-чистого паркета от своих сестер. Фэш аккуратно положил деревяшку рядом с собой, открыв небольшой тайник в полу роскошной залы старого замка, занесенного со всех сторон снегом.       Демонесса прислушивалась к вою ветра, прислонившись к мраморной колонне. Она не успела выспаться, Фэш несколько раз будил ее, чтобы она перекусила купленной им в дороге снедью.       Наконец Фэш аккуратно поднес к свету изящную деревянную шкатулку, в нескольких местах украшенную лазуритом — Василиса знала этот камень, именно он венчал кольцо, находящееся на ее пальце.       Запястье окольцовывали два схожих серебряных браслета в виде змей, лишь камни в глазах рептилий отличались друг от друга. Один — подарок Фэша на Рождество, другой — подаренный заботливой, доброй матерью Джейка.       — Вы будете смотреть воспоминания вместе со мной, лорд Драгоций?       — Нет, леди. Я подожду вас здесь. Эти воспоминания — только ваши, только вам завещала их Лисса.       — Лисса?       — Ваша мать.       Василиса потянулась к прекрасной шкатулке, аккуратно откинула крышку и нырнула в чужие воспоминания с тихим выдохом.       Другого выхода не было.

* * *

      Лисса нервно улыбается провожатому — она знает, от желания ректора видеть ее не стоит ждать ничего хорошего. Но, тем не менее, идет.       Со стороны она, наверное, смотрится жалко. Только вернувшаяся с полигона, ангел выглядела ужасно — вьющиеся волосы растрепались, на бледной щеке ярким пятном выделяется не долеченный синяк — результат боя с Авразиэлем Светлокрылым, а мантия почти изодрана в клочья.       Их никогда не жалели на боевых подготовках и гоняли по всему пройденному материалу, как прокаженных. Лиссу это раздражало.       Незаметно от хмурого провожатого она залечивает синяк и скидывает мантию в темную нишу, мимо которой они проходят. Волосам уже ничего не может помочь — восемнадцать лет не помогало, от чего бы сейчас-то?       За своими переживаниями она не замечает того, что они успевают подойти к кабинету ректора. Провожатый уже заносит кулак для удара костяшками пальцев о резную дверь, как до них доносится раздраженный голос лорда Молниеносного:       — Можете не стучать, адепт Левонский, ваши шаги и без того слышно за несколько километров.       Провожатый смущенно краснеет, а Лисса едва слышно хмыкает — ректор раздражен, а мистер Левонский лишь попал под раздачу.       — Мисс Сияющая, я бы попросил вас войти и высказать свои мысли лично мне, — донеслось из-за двери.       Лисса вжимает голову в плечи и робко толкает едва скрипнувшую дверь. Ректор на скрип лишь морщится.       — Присядьте, Лисса, — его голос уже не звучит так холодно и раздраженно. Он знает, что этот ангел занимает особое место в сердце Правителя. А значит и в его собственном.       — Ваша матушка прислала мне гневное письмо, но Правитель уже подписал указ, в котором говорится о том, что пятерка ангелов будет перемещена в Преисподнюю на обучении в Академиях. Вы в их числе. К нам же прибудет пятеро юных демонов. Правитель и его приближенные назвали это красивым словом — «Эксперимент», на самом же деле вы будете в роли шпионов. По возвращении в Рай вас ожидает не только допрос, но и проверка воспоминаний на предмет компромата.       Лисса вздрагивает, когда лорд Молниеносный оканчивает речь. Ее мать находится в числе приближенных лиц, да и она сама — желанная гостья во дворце. Но такого она не ожидает — благодаря своему факультету Воинов ангел знает, как проводятся такие допросы. Ее будут сначала ласково расспрашивать за чашкой какао с маршмеллоу, с последующим взломом защитного блока, поставленного на ее мысли еще в детстве.       Блоки ломаются как кости — долго, с хрустом и мучительно больно.       И это, наверное, самое подлое — сначала пряником, а потом измором, болью и ужасом.       — Что… Что мне делать?       — Для начала — успокоиться. Домой вы вернетесь, как минимум, через год, а за это время мать успеет позаботиться о вашей безопасности. А теперь я бы посоветовал вам собрать вещи, завтра утром вас телепортируют прямиком в Ад, — лорд Молниеносный усмехается собственному каламбуру, но Лисса успевает заметить беспокойство в его глазах. Он не рад, что его учеников отправляют неизвестно куда практически без его ведома.       Лисса покорно вздыхает и молча уходит из кабинета ректора — у нее больше нет причин здесь оставаться.       Шаги кажутся слишком тяжелыми, движения медленными, а мышцы болят от физических упражнений и будто бы от мыслей, что так ранят. Ее отправляют на верную смерть — или казнь в Преисподней, если узнают, что она — ангел, или запытают в Раю до смерти.       Лисса шепчет что-то невразумительное, доходя до своих покоев и начиная с яростью кидать свои вещи на жесткую кровать. Она чувствует, как текут по холодным щекам горячие соленые слезы, а с губ все норовит сорваться всхлип.       Она дрожит, как тонкая береза, но продолжает упрямо складывать одежду, оружие и несколько мантий.       Она любит своих родителей, как может любить только ангел — сильно, до слез и слепо. У нее, быть может, был бы шанс уговорить Правителя, как и у ее матери, но они им почему-то не пользовались. Наверное, потому что использовать других ради своей выгоды — это, вообще-то, грех и неправильно как-то.       Поэтому Лисса поджимает губы, застегивает большой чемодан небесного цвета и собирает волосы в простую, но изящную прическу: скоро ужин, а свою слабость показывать никак нельзя, это мама с рождения в ее сердце и мысли вкладывает.       Лисса слепо верит и слушается. Лисса слепо любит.

* * *

      Лисса идет, опустив голову и видя только тонущее в лужах разноцветье листьев, хрустящих под каблуками ее осенних сапог. Спина ее пряма, как у тряпичной куклы, внутри которой закрепили стальной стержень, а взгляд постоянно косит в сторону, на мать, идущую с упрямо поджатыми губами и болью в глазах, будто она планирует расплакаться в эту секунду.       Она б и расплакалась, кажется, если бы не такое количество людей и Правитель, идущий позади.       В конце пути, когда Лисса видит начерченную на асфальте пентаграмму переноса, а Правитель — Иисус, хей, ну ты же всесильный, неужели так трудно это остановить? — ободряюще хлопает ее по прямой спине и шепчет что-то непременно ободряющее или «Это ради всеобщего блага!», ей хочется истерически засмеяться или до срыва связок закричать — она еще не определилась. Но точно понимает, что это конец, пути назад нет, а рядом в таком же трауре стоит семья бывшей подруги и еще несколько однокурсников.       Они переносятся на точно такую же пентаграмму одновременно, только эта начерчена в какой-то каменной зале, и Лисса вдруг считает это разумным, ведь так они не заставляют учеников мерзнуть на осеннем ветру, дожидаясь опоздавших, да и само прощание происходит быстрее.       А значит — безболезненнее. Ведь еще секунда, момент, и любящие родители сорвутся следом за своими детьми, которых отправляют в неизвестность. Ужасающую пустоту.       — Хм-м, я ожидал вооруженных до зубов перьекрылых с перекошенными лицами и непременным желанием убить первых попавшихся на глаза демонов. О Норт, мой Повелитель, ты не говорил, что это будут хилые подростки со слезами на глазах и желанием «Хочу на ручки к маме», — доносится до Лиссы насмешливый голос, как только ее зрение и слух проясняются.       Она замечает темноволосого демона с кривой ухмылкой на губах. Он сам выглядит немногим старше ее, и это заставляет Лиссу зашипеть, одним движением доставая из-за копны рыжих волос кинжал Михаэля и приставляя его к горлу обидчика.       — Я бы хотела еще раз услышать, кто тут хилый подросток, — не хуже змеи шипит ангел, сжимая рукоятку со всей силы.       Она видит, как изумленно смотрит на нее демон своим кристально-голубым взглядом, оказавшись прижатым к стене. Лисса смеется над этим нелепым выражением лица, будто он увидел по меньшей мере привидение. Она буквально чувствует спиной взгляд, полный неодобрения, от своей бывшей подружки.       — Я бы не советовал заводить знакомства с убийства оппонента, но кто вас, ангелов, знает, может, так принято, — произносит холодный голос позади нее, и тонкая, изящная бледная рука, сквозь которую проглядывали вены, тянется, чтобы отнять кинжал, но Лисса сама убирает его обратно в тайник и отходит от демонов на небольшое расстояние.       На расстояние, на котором можно дышать, не задыхаясь.       Она чувствует аромат стали, жимолости и дождя, исходящие от холодного демона. Он выше ее на голову, у него платиново-белые волосы, смотрит серьезно, мудро и чуточку хмуро. Так, что Лиссе в тот же момент хочется согреть его, ведь он похож на ледяного принца, горького и неприступного.       — Дед прибудет с минуты на минуту, Фэшиар, — холодно говорит он, обращаясь к черноволосому демону. — Я думаю, ты не хотел бы распрощаться с местом Приближенного раз и навсегда.       Лисса делает еще несколько шагов назад; от светловолосого демона веет морозом, так, что можно заледенеть намертво, вдохнув его.       — Лисса, что ты творишь? — испуганно шепчет ей на ухо Марта, дергая за руку. Лисса закрывает глаза, стараясь сдержать раздражение.       Перед внутренним взором пляшут ледяные огоньки тяжелого стального взгляда серых глаз. Лисса чувствует, как дрожит, осознает, что мороз подкрадывается к ее коже.       — Я бы посоветовал вам в следующий раз вести себя более скромно. Все-таки, мы — не ангелы, и церемониться не собираемся. Также я бы посоветовал вам всем пятерым скрывать свое происхождение и боевое превращение в Академиях, если не желаете открытых конфликтов и угроз от других учеников, — шелестит ледяной голос слишком рядом. Лисса зябко ведет плечами, не смотря на теплое осеннее пальто, и чувствует, как Марта тянет ее куда-то, но ничего не осознает, кроме бездушного космоса холодных серых глаз.       «Еще увидимся, ангел», — приходит ей в голову мысль, и она не сразу осознает, что она какая-то неправильная, чужеродная, звучит в голове бархатным мужским голосом.       Светловолосый демон продолжает смотреть ей вслед.       «Всенепременно, ледышка».

* * *

      Лисса знает, что слишком раздражает его, привыкшего к тишине и покою в общей гостиной общежития двух Академий, и будто бы нарочно просит Марту призвать свою гитару из комнаты, потому что скучно, и подпевать ей в такт. Никого, кроме ледяного демона, почему-то не волнует, что фальшивит она иногда или запинается, позабыв слова очередной песни. Марта в такие моменты лишь укоризненно качает головой, переводя взгляд на блондина, сжимающего кулаки от злости.       Его зовут Нортоном — это Лисса узнает в один из холодных осенних вечеров от мрачного демона с пепельными волосами, который, тем не менее, ласково усмехается ей и изредка хлопает по плечу, когда все совсем уж плохо, горько и холодно, в знак ободрения и понимания, что ли.       Нортон — имя под стать характеру, холодное и тяжелое, — в такие моменты едва заметно щурится и из своего закутка молча наблюдает, как она размазывает горькие и соленые, кипуче-горячие слезы по лицу и всхлипывает, прижимая колени к груди.       В Преисподней Лиссе почему-то значительно легче показать слабость, хоть и Марта косится неодобрительно, а ее друг обещает по возвращении рассказать об этом Правителю — что же сделается в таком случае?       Обещает, пока однажды не появляется в гостиной с огромной, ужасающей царапиной на скуле, синяком под глазом и под всеобщее молчание. Лисса почему-то косится в угол, где слишком остро тупым ножом по мыслям ощущается отсутствие Нортона Огнева. И со злостью бежит в сторону библиотеки, непременно ожидая увидеть его где-нибудь там — где же еще, если он такой тихий и всезнающий?       Тишина коридоров своим безмолвием давит на уши, отчаянно хочется что-нибудь прошипеть в сторону ледяного демона и желательно нелицеприятное, но это, все-таки, грех, да и вообще, у Лиссы же магия есть, зачем ей какие-то обидные слова?       В конце концов, она врезается в него у самого входа в библиотеку, его книги рассыпаются по полу, как осенние листья, а в голове у ангела одни опасные проклятия, изученные на уроках по Обучению Темным Искусствам.       Она, не задумываясь, прижимает его к стенке, еще не опомнившегося, и боевая форма крыльев трансформируется за ее спиной. Белоснежные перья остры, как лезвия, и удобны в качестве щита. Лисса шепчет один из своих любимых сглазов, вычитанный некогда в библиотеке, как чужая ладонь прикладывается к ее губам, мешая концентрации и почему-то заставляя крылья исчезнуть, а девушку — устало вздохнуть.       — Зачем? — только слабо интересуется она, по-прежнему ощущая удивительно теплую ладонь на губах — если она не ошибается, ведь если ледяного просто холодным коснуться, оно тоже обжигающим покажется. Лисса чувствует удивительную усталость, что накрывает ее, когда ледяной демон изящно выгибает бровь и смотрит на нее будто бы с недоумением.       — Что, зачем? Зачем остановил один неприятнейший сглаз, собравшийся сорваться с твоих губ? Или зачем находился в библиотеке? Нехорошо, знаешь ли, следить за другими, у каждого должно быть личное пространство.       Лисса сжимает губы и чувствует, что злость к ней медленно, но верно возвращается.       — Зачем напал на одного из ангелов?       — Меня, можешь себе представить, раздражает, когда кто-то обижает дорогих мне… мм-м, ангелов, — Нортон холодно усмехается, убирая ладонь с ее губ.       И Лисса, все-таки не сдержавшись, проклинает его в тот вечер.

* * *

      — Мисс Сияющая, а вы точно уверены, что вы ангел? — с титаническим спокойствием интересуется Повелитель Преисподней, Родион Хардиус Огнев и немножко дедушка Нортона, стоящего в этот момент рядом с Лиссой и молчаливо рассматривающего пол Больничного крыла, где и обнаружились они оба после встречи у дверей библиотеки. — Потому что такого дьявольского характера я еще ни у одного ангела не встречал! — вдруг закричит он оглушающе громко, и Лисса вздрагивает; взгляд у него такой же обжигающе-ледяной, как и у Нортона, хотя голос другой — менее бархатный и приятный, что ли. Словно этот демон уже срывал его ни единожды, испытывал такой ужас, что и врагу пожелать жутко, и хрипел, хрипел до изнеможения, видя что-то потрясающее своей безысходностью и гротескностью.       — Ну, матушка всегда говорила мне, что я немножко не от мира сего. С учетом того, где я родилась…       — Мисс Сияющая!       — …Да и, по ее словам, батюшка у меня тоже неприятнейший тип, особенно, когда родственники погостить приезжают…       — Мисс Сияющая!       — Вот сейчас возьму и как засияю в глаз! — не выдерживает и тоже оглушающе восклицает Лисса, после чего испуганно зажимает рот ладонями, осознавая, на кого и что кричит. Ее глаза распахиваются в ужасе, а где-то на периферии слышится негромкий смешок ледяного демона и ощущается осуждающе-ледяной взгляд его отца.       — Вы… вы — просто несносная девчонка, — вздыхает демон и оглядывает взором помещение. — Оба отлеживаетесь здесь еще три дня, после чего я жду вас в Кровавом замке в компании многоуважаемой леди Сияющей. Уж поверьте, вдвоем мы придумаем довольно-таки интересное наказание вам обоим.       Лисса в изнеможении с размаха падает на больничную койку, чувствуя, как капля за каплей алая кровь приливает к щекам от неописуемого стыда.       Она думает о том, как на нее посмотрит мать, узнав о том, что та натворила, как появится в Преисподней со всем своим строгим изяществом и при встрече начнет в самых изысканных выражениях воспитывать свою дочь. Которой, вообще-то, девятнадцать через несколько месяцев и голову на плечах иметь нужно.       — Нет, ну голова-то у тебя точно есть, а вот наличие в ней мозгов еще проверить нужно, — с усмешкой тянет Нортон с соседней койки. И вообще он почему-то слишком часто усмехается или смеется в последнее время, хотя обычно просто холодно смотрит и поджимает губы — Лисса знает.       Лисса слишком часто смотрит на него в поисках признаков раздражения, когда наигрывает на гитаре очередной мотив.       — Неужели я настолько неотразим, что ты постоянно любуешься мной? — вновь слышится усмешка откуда-то справа, и Лисса с рычанием кидает наугад подушку.       — Уйди прочь из моей головы, демон, — шипит она и злобно смотрит, чувствуя, как руки начинают чесаться и непременно хочется наслать на демона какое-нибудь особо опасное проклятие, но он уже отворачивается от нее на другой бок, подкладывая руку под подушку и демонстративно укрываясь одеялом.       Лисса хмурится, кутается в одеяло, и, чувствуя холод плитки босыми ногами, идет поднимать свою подушку с пола и выключать все еще горящий свет.

* * *

      Лисса просыпается от какого-то грохота; за окном вовсю бушует ветер, кидая огромные хлопья снега в окна и заунывно свистя в прорехах старинной каменной кладки. И ангелу почему-то хочется завыть вместе с ним, когда она видит сверкающие в свете луны слезы на белесых ресницах ледяного демона и то, как он дрожит то ли от холода, то ли от испуга — не понять. Ему, кажется, какой-то кошмар снится, а Лисса не в силах помочь: она лишь безмолвно наблюдает, как его тонкие изящные пальцы скрючиваются и сжимают, мнут уродливо-белые больничные простыни.       У нее тоже в этот момент что-то сжимается внутри, как эти простыни в его руках, и она несмело будит его, слабо улыбаясь. Он лежит, сжавшись как-то, а Лисса просто гладит его по волосам, пока он не успокаивается, просыпаясь.       Ведь обычно он сильный, слишком сильный, стальной практически, а она слабая и мягкая, как пластилин, но верная и слишком добрая. Слишком открытая, честная и счастливая в последнее время.       — Давай полетаем, — неожиданно произносит он, причем слишком оглушительно для той всепоглощающей тишины, до этого установившейся в палате.       — Как?       — Иногда я всерьез подумываю о том, что умная ты только на занятиях, а потом у тебя мозги напрочь отключаются. Крылья тебе на что?       Лисса опускает голову и отворачивается, выпутывая пальцы из его тонких, коротких и таких шелковистых волос. Она не хочет смотреть на него, зная, что голос подведет, голос задрожит, голос выдаст ее эмоции.       — Я… Мы… У нас запрещено летать на крыльях. Мы можем только драться с их помощью. Ангелы вот уже много лет отказываются от такого непрактичного и опасного способа перемещения, — шепчет она, смотря в бледно-серую в свете луны стенку.       Нортон, на удивление, не смеется над ней, над ангельской глупостью или еще чем-то в этом роде — он просто пожимает плечами, Лисса буквально чувствует это, и невыразительно произносит, без капли эмоций в голосе:       — Значит, мы все равно полетаем. На моих крыльях.       Лисса не успевает даже понять, как оказывается укутана в его теплую зимнюю мантию и бежевый шарф, наколдованный демоном, как такая же бежевая шапка прячет под собой копну ее рыжих волос, а Нортон обнимает ее за талию, прижимая к своей груди, и призывает крылья.       Окно распахивается с мановением его руки, еще секунда, момент — и Лиссу продувает морозный зимний ветер, снежные хлопья слепят глаза, а сама она слишком сильно вцепляется в руки ледяного демона, с испугом. Но, тем не менее, ей до ужаса неловко прижиматься спиной к чужой груди, находиться в кольце рук, ощущать, как жаром обжигают кожу пальцы Нортона даже сквозь плотную ткань мантии.       И почему-то в этот момент Лисса уверена — его руки на самом деле теплые, даже горячие, пусть даже и взгляд холодный.       Она захлебывается ветром, срывает голос до хрипа, а волосы нещадно хлещут по щекам, когда шапка все-таки слетает. А еще ангел совершенно точно упускает тот момент, когда небо светлеет голубым, и на нем полыхает алым рассвет. Как кровь на прозрачной воде.       Когда они наконец-то спускаются, Лисса ощущает слабость во всем теле, колени кажутся ватными, и ноги не держат, но в глубине души еще и зреет слабая искорка эйфории. В конце концов, Нортон подхватывает ее за талию, ведь она норовит упасть лицом в серебристо-пепельный снег.       Она почему-то смеется, сама даже не знает почему; ее смех хрустален, и все замирает в этот момент.       Белая крошка хлопьев засыпает сахарной пудрой ее волосы и шарф. Лисса смотрит в глаза стоящего напротив ледяного демона, и даже не осознает толком, в какой момент их губы встречаются в медленном, сметающем все барьеры, открывающем истинность эмоций поцелуе. Когда Нортон подхватывает ее, а она обвивает ногами его талию.       Это просто происходит в какой-то момент, и Лисса почему-то не против.

* * *

      Лисса знает, что в последнее время раздражает его больше обычного — ледяной демон избегает ее, не хочет разговаривать и постоянно где-то пропадает, а у нее не хватает смелости спросить у его друзей, где. (А такие вообще есть?)       Она раздражает его, начиная от кончиков бледных пальцев на ногах и завершая огненно-рыжими волосами, обрамляющими бледное, чуть веснушчатое лицо.       А потому все чаще и чаще забивается в его угол, кладет на колени тетрадь акварельных листов и начинает неровными, рваными штрихами заполнять лист. Черточки почему-то складываются в профиль одного конкретного демона, и Лисса рвет на клочки плотный лист, а потом…       А потом втягивается.       Черно-белые пейзажи грифелем заполняют шкафы ее покоев, на пальцах все чаще и чаще можно заметить гуашь, а в волосах акрил. У нее перед глазами идеи для новых картин постоянно и яркие пятна красок на одежде.       Однажды к ней подсаживается молчаливый мрачный демон со светлыми волосами, который просто сидит и задумчиво водит графитом по девственно-белому листу. Лисса ему приветливо улыбается — видит, какие взгляды Николас бросает на очередного в ее жизни блондина. И ангел практически уверена, что демон сделает Ника счастливым, ведь тот однажды случайно проговаривается о том, что Астарт красивый, теплый и руки у него потрясающие.       И пряные поцелуи с ароматом имбиря, конечно же.       Лисса радуется за них также — практически искренне, потому что хоть кто-то вообще счастлив в этой Преисподней, оказывается, а у нее, например, недостаток льда в легких.       Лисса сидит прямо за столом в общей гостиной и методом лессировки, техникой многослойной акварели, наносит цвет, жизнь на черно-белую зарисовку. Слой за слоем она наносит аккуратными мазками краску, разбавляя ее водой, тщательно подбирая каждый оттенок, чтобы в точности передать хрустальную глубину стали его взгляда, живого, ясного, полного оттенков и игры света и тени. Тяжелые, немного грубоватые черты лица, наводящие на мысль о тяжелом утесе, нависшем над бушующим морем. И тем не менее, плавные и точные, без резких углов и «сколов». Ровный нос с небольшой горбинкой, сурово сжатые губы, но притом чувственность их линий, их нежность, даже на вид.       Она вновь макает кисть в воду, смывая слой нежной голубизны неба, заменяя его любимым цветом всего набора акварели — темным шелком морей, прямотой озер — прекрасной темной бирюзой, создающей отблески в прожилках серых радужек.       Лисса увлечена; она не слышит шагов за спиной, скрипа соседнего кресла, не замечает практически невесомого касания ее макушки чужими бледными, длинными, но теплыми пальцами. Не видит, как внимательно Нортон рассматривает ее творение, еще неточное, искаженное, неправильное — незавершенное.       — Почти прекрасно, — слышит она шепот над ухом и вздрагивает, резко поворачивается; взмахом мокрой кисти капли акварели оседают на щеке ледяного демона, яркими пятнами на бледной коже. И рука, стирающая эти капли, соскальзывающие на чувственные губы, такая же — бледная, будто снег, на которой хитросплетения вен видно, с длинными, изящными, тонкими пальцами и чуть выпирающими костяшками.       — Почти? — тем не менее хмурится Лисса, оглядываясь на свой рисунок и не понимая, что не так.       — На нем не хватает тебя, — просто говорит демон.       И уходит. А Лисса не смеет его останавливать.

* * *

      Свой день рождения она встречает в Преисподней в компании Нортона, Марты, небольшого торта в ее честь и звенящих друг о друга бутылок алкоголя. Среди разнообразия напитков она лишь успевает выхватить взглядом шампанское и весь вечер пьет только его, потягивая мелкими глотками искристую жидкость, ловя языком пузырьки воздуха.       Она знает, как больно и горько демону находиться в их компании, знает, что для него дня рождения не существует уже целых полгода, потому что демоны — вечны. Ангелы, конечно, тоже, но они могут взрослеть, стареть, а чернокрылые навечно заключены внутри юных тел — проклятье за побег из Священных земель, из Рая, от своей истинной сущности, за совершенные грехи.       Они, как призраки — на грани.       Живые души, закупоренные в мертвых оболочках.       Но, Лисса рада, что ледяной демон пришел к ней. И говорит она безостановочно, стараясь заполнить гнетущую, почти осязаемую тишину словами, и выглядит, наверное, глупо. Смеется, но в глазах отголоски грусти.       Лисса не замечает, как Марта покидает их. Она вообще в последнее время ничего не замечает — незачем, у нее есть Нортон, его холодные губы и теплые руки.       И горечь полыни где-то внутри.       Слишком рассеяна, слишком забывчива, слишком наивна.       В какой-то момент они оба стоят под горячими струями воды в попытке согреться, в душе, что находится в покоях Нортона. Он целует ее нежно, как в тот первый снежный раз, ловит ее язык своим и заглядывает ледяным взором, кажется, в душу. Он сминает ее губы своими, а в тишине раздается оглушительный щелчок застежки ее бюстгальтера, и тот, поверженный, падает ненужной вещью на мокрую плитку.       Нортон выводит языком неведомые узоры на ее груди, задевает бисеринки напряженных сосков и проводит линию вдоль позвоночника.       У нее будто бы бабочки в животе и комочек нервов где-то внизу живота, сжимающийся снова и снова при поцелуях и прикосновениях такого же опьяненного ситуацией и алкоголем ледяного демона.       Он, кажется, хочет попробовать на вкус каждый сантиметр ее кожи, но понимает, что крошечный душ совершенно не подходит для этого. Одним движением он оборачивает ее в мягкое махровое полотенце, а другой скользит вокруг ее бедер, осторожно подхватывает на руки и несет в комнату, все это время целуя, не давая шанса на смущение.       Они падают на мягкую кровать в неистовом танце, махровая ткань трется между ними, а слова теряются, как только они сталкиваются губами, зубами. Ведут себя так примитивно и первобытно, словно вернулись в прошлое, словно не существует совершенно ничего, кроме желания, охватившего их так цепко.       Лисса чувствует, как вспухают и краснеют ее бледные губы, и непрерывно облизывается.       У Нортона юркий шершавый язык, встрепанные волосы, лихорадочно сверкающие глаза и блестящий от пота лоб. Он горячий, ласковый, упрямый и наглый. И с ним тепло, не смотря на порой холодные взгляды и упрямо поджатые губы.       В какой момент свершается волшебство, и они тонут, не успевают заметить оба.       Жар. Она чувствует этот жар, который распространяется по всему телу. Как будто лава внутри сжигает ее.       Нортона Огнева это сводит с ума окончательно.       Их преподаватель по сложному и разрозненному предмету «Яды и способы их выявления» часто с кривой ухмылкой говорил, предвкушающим взглядом посматривая на ежившихся учеников — «На вдохе нельзя бить человека, тогда можно нанести непоправимый вред или вовсе вырубить противника». И Лисса целиком и полностью в этом убеждается, потому что на вдохе прекрасная сказка заканчивается, прикрывая красивые декорации уродливым занавесом неприятной реальности.       Почему-то в тот момент, когда тело взрывается вспышкой немереной боли, ангел наконец понимает, как это — падать. Вернее, приземляться.       Ее кости словно крошатся на мелкие кусочки, старые раны, причиненные в спаррингах однокурсниками, открываются, орошая снежно-белые, бледные простыни россыпью кроваво-алых снежинок.       Она пытается вдохнуть, и на легкие давит болью.       — Хватит, — срывающимся голосом просит Лисса, а Нортон неуклюже — словно не привык так делать — но нежно целует ее в лоб. — Прекрати.       — Нельзя. Иначе в следующий раз будет также больно.       Ангел думает, что даже под пытками не согласится на «следующий раз», пока ледяной демон покрывает ее измученное тело поцелуями.       Она чувствует, как Нортон начинает осторожно двигаться в ней, и ощущает лишь боль вперемешку с невесомыми поцелуями.       Как пенопластом по стеклу — закладывает уши.       — Прости, — тихо роняет он и вновь целует ее губы, пытаясь отвлечь от неприятных ощущений.       Лисса лишь видит непрерывно звезды перед глазами — от боли — и вцепляется мертвой хваткой в плечи своего ледяного демона, выгибается в его руках, как никогда не выгибалась на боевых подготовках на полигоне. И — шепчет.       Шепчет непрерывно, безостановочно, капельку о том, что слишком этого демона любит, чуточку о том, что все-таки не против повторить, и горстку о том, как ей больно осознавать, что скоро она вернется домой, в Рай, где ее ждет допрос, слом ментального блока и постоянная боль без ледяного демона.       Губы дрожат. Руки тоже. Но Нортон заставляет ее уснуть, ведь завтра хоть и выходной, но высыпаться нужно, и вообще он спасет ее от всех несчастий, если только она наконец перестанет безмолвно рыдать и ляжет спать.

* * *

      На следующее утро у нее слишком горят щеки при виде обнаженного демона, и неловко притупляется взгляд. Нортон просто приподнимает ее лицо за подбородок и целует, глядя в глаза.       Всю дорогу до столовой их пальцы крепко сплетены, спутаны друг с другом.       Вдохновение нападает на нее внезапно — прямо посреди занятия по Зельеварению, заставляя взгляд восторженно замереть, глядя в никуда, а руки — потянуться за альбом акварельных листов, лежащий прямо под пухлой тетрадью с конспектами.       Лисса выводит пастельными карандашами новые линии, даже не задумываясь об их значении — слишком много нерешенных проблем, слишком частая слабость во всем теле, адская головная боль и недостаток серых глаз.       Мрачных, как предгрозовое небо, светлых, как чистое, незамутненное ничем счастье, и прекрасных. Определенно прекрасных, дымчато-серых, любимых и почему-то чуточку далеких.       Ей хочется их видеть постоянно, желательно всю жизнь. Правда, она знает, что это невозможно, но мечтает об этом. Как о самом запретном и порочном.       В голове сами собой вспыхивают слова — «Мои краски растворились в твоей палитре», и Лисса закусывает губу, резко приподнимает голову и прожигает стену замутненным взглядом.       Буквы из-под пера с изумрудными чернилами выходят резкими, дерганными, будто писатель так и не решил, хочет ли их выводить, соединять в слова.       Надпись, сделанная чернилами, вобравшими в себя все краски леса, ярким пятном выделяется на практически монохромной картине — прекрасный поцелуй двух влюбленных, хитросплетение тел, их жар и эмоции, они ощущаются сквозь равнодушную бумагу.       В какой-то момент бледные пальцы тянутся за карминовым пастельным мелком, а губы приоткрываются, когда длинные вьющиеся волосы девушки приобретаются цвет, а глаза парня — живость, любовь, что можно прочитать в ледяной стали радужек, в черном космосе зрачков.       Возможно, это ее мечта, глупая и неосуществимая, но Лиссе так хочется — и она так поступает.       Истинный ангел.       Через несколько часов лист занимает почетное место среди самых дорогих и милых сердцу рисунков, что непременно вернутся вместе с ней в Рай.

* * *

      Лисса сжимает ладонь ледяного демона и дышит часто-часто — ее кошмар отсрочили еще на некоторое время.       У нее есть еще несколько месяцев для Нортона и для жизни, рождающейся постепенно где-то внутри нее. Все ангелы дополнительно изучают краткий курс целительского дела, независимо от будущей профессии.       И Лисса помнит, внутри ее головы сохранились черно-белые, нечеткие, размытые заклинанием картины, возникавшие в ее голове при осмотре собственного тела после ночи на девятнадцатый день ее рождения: на фоне непонятных штрихов маленькая прозрачная сфера с черным сгустком посередине. Это еще совершенно ничего, практически пустота, частичка зарождавшейся жизни. И Лисса совершенно точно не может ответить на вопрос — когда именно в этой черной точке зарождается душа, но чувствует, что не позволит этой душе страдать.       Она не знает, что может получиться от союза ангела и демона, об этом нигде не написано, но это ее ребенок, частичка ее самой, маленькое счастье, которое проживет долгую, прекрасную жизнь.       Лисса постарается.

* * *

      Лисса не говорит ледяному демону совершенно ничего, лишь угрюмо молчит и скрывает чуть выпирающий живот за форменными мантиями и иллюзиями — в выходные или после занятий.       У нее нет желания с кем-либо болтать, она отдает всю себя творчеству и маленькому счастью, поселившемуся где-то под сердцем.       У нее есть всего два месяца, и Нортон списывает ее мрачность на предстоящую разлуку. Ровно, как и слезы на глазах.       Он не может ничем помочь, хоть и пытается. А Лисса не может ему объяснить, почему.

* * *

      Когда приходит мрачный, грустный и чуть угрюмый день прощания, демоны крепко обнимают ее, обнимают остальных ангелов — они успели притереться, привязаться. И только Лисса беззвучно плачет у Нортона на плече, прижимаясь всем телом. Он не может не почувствовать ее выпирающий живот.       Его глаза широко распахиваются, а губы шепчут что-то, но Лисса уже отворачивается с дрожащими губами и мокрыми ресницами, скрываясь в портале.       Их прощание происходит неправильно, слишком быстро и потрясающе сложно. Когда ее встречает мать у портала, ей хочется разреветься, но ангел сдерживается — только лишь чтобы, придя домой, упасть в изнеможении и разреветься прямо на ковре в гостиной.       Странно, но матушка поддерживает ее во всем, гладит по волосам, когда Лисса рассказывает ей, что произошло в Преисподней, показывает наброски и зарисовки, показывает округлившийся живот. Наверное, все дело в материнской любви, и мать собирается помочь ей скрывать тайну и дальше.       Или же все дело в том, что отца отправили на Границу между мирами — готовиться к боевым действиям. Об этом молчат, но газеты то и дело намекают на предстоящую войну, а руки отца дрожат все чаще и чаще — «Сегодня пытали третьего студента из пятерки перешедших Границу».       Когда подходит ее очередь, Лисса четвертая, она идет с гордо поднятой головой, а в глазах читается страх. Страх за маленький комочек, скоро готовый появиться на свет, за родителей. За Нортона Огнева.       Несколько месяцев как Первого Повелителя Преисподней.

* * *

      Ее бедра и икры болят от постоянных порезов, как и голова от многочисленных проникновений в ее память. Лисса знает, что у нее осталось от силы несколько недель — потом маленькая жизнь, растущая у нее под сердцем, попытается вырваться из клетки на белый свет.       Несколько дней назад она, как обычно прикованная цепями к каменной стене, разыграла схватки перед одним из посетителей ее тюремной камеры, ее личного ада. Ей поверили и повели к внештатному целителю, работавшему на «Город грехов» — тюрьму на границе между Раем и Адом, где содержатся самые опасные преступники этого мира. Правитель отводит взгляд с горькой усмешкой, целитель — тоже.       Бывший друг Марты, он помнит те дни, как один из очевидцев. Помнит так же, как пытали его — быстро, но ужасно страшно и больно. Он не знает, что приходится выдерживать этой хрупкой женщине с сильным сердцем. Она так и не стала Огневой.       Не успела.       Он тихо говорит о том, что у нее случился выкидыш — с кем не бывает после стольких мучений и пыток?       Правитель соглашается с ним. А спустя неделю, закрыв глаза после того, как ей в очередной раз сдирали кожу на спине, стирали в порошок кости и с хрустом ломали новый сустав в искалеченных крыльях, она обнаруживает себя в мягкой и теплой постели в личных покоях Правителя — в детстве она часто бывала здесь.       Он же и нанимает для нее личного целителя, спасает ее ничтожную шкурку, дарит шанс на выживание маленькой девочке, рожденной в один снежный вечер под ее собственный крик и горько-счастливую улыбку Лиссы. Бледные лучи зимнего солнца ореолом озаряют рыжую головку малышки, когда её приносят к матери.       Лисса несмело берет девочку на руки, вглядывается в пока мутноватые серо-зеленые глазки в золотых ресничках. Она оказывается практически копией матери, не считая глаз. Дочь кажется Лиссе прекрасной — от рыжей макушки до горошинок пальцев на ножках; даже свойственная новорожденным краснота кожи умиляет, как свидетельство здоровья. Завтра кожа девочки станет настолько нежно-чистой, лилейно-белой, что ни о каком другом имени для дочери, кроме Василисы, Лисса и слышать не захочет.       Это имя будет напоминать ей о маме, которая никогда не появится в ее жизни. Оно прекрасно, как и малышка — совершенное, старинное, вычитанное в какой-то книжке в Преисподней.       Василиса, Лиса… Ее маленькое рыжеволосое счастье, с которым так сложно будет расставаться.       Но придется.

* * *

      Лисса вынужденно принимает это решение. Со свойственной ей непосредственностью заявляется в Преисподнюю с позволения Правителя — она считается, судя по газетам, беглой преступницей и надо бы соблюдать осторожность. Ее встречают стражи Границы, и ангел смело улыбается им, расправляя измученные крылья.       На ней иллюзия — чтобы Нортон не переживал, увидев ее шрамы. Если он, конечно, еще помнит ее.       — Отведите меня к своему Повелителю.       Мысли отзываются болью в сердце. Лисса смело откидывает чужую руку от своего плеча, не позволяя вести во дворец как пленницу.       Она слишком гордая, чтобы позволить это, слишком сильная, чтобы показать свою слабость, свою боль. У нее на руках сверток с уснувшей дочерью, а в голове — пустота и немножко горечи.       Кабинет Повелителя остается неизменным, лишь только пара фотографий прибавилась на столе. Лисса изящно садится в кресло, тщательно маскируя усталость за равнодушием.       Нортон смотрит на нее так же равнодушно и холодно, даже с насмешкой. Он, верно, думает, что она его бросила. Но Лисса не могла поступить иначе.       Она протягивает ему дрожащими руками свое маленькое счастье, с которым через несколько минут расстанется навсегда. На глазах вскипают хрустальные слезы, но Лисса смотрит куда-то в потолок — лишь бы не выдать свою боль. Нельзя, ледяному демону не нужны ее оправдания и проблемы.       — Это моя дочь? — он интересуется… Нет, он не проявляет ни капли интереса, лишь холодно уточняет, и от этого становится так горько и больно, что Лисса сжимается в кресле, отводя взгляд от бледной сильной руки с хитросплетениями вен, держащей ее ребенка.       Она видит, что на спящую Василису он смотрит с любовью, не так, как на нее. На нее — с презрением, затаенной болью. Но маленькую дочь он будет беречь и любить, это видно по его глазам.       И именно поэтому Лисса гордо вздергивает подбородок и заглядывает прямо в два ледяных омута.       — Да, Норт. И ты должен пообещать мне, что спрячешь ее в самом надежном месте, которое только может быть, — ради Василисы она готова на все. Это отголосок былого счастья, это частичка ее души и капелька Нортона. Единственное, что осталось у них на двоих.       Волосы малышки в свете кровавого солнца этого мира тоже казались прекрасно-алыми, волшебными. Она не ангел и не демон, она могущественнее, сильнее их всех. Ей суждено родиться великой демонессой или прекрасным человеком — остаться в Раю ей не позволит сама Лисса. Слишком свежи воспоминания о пытках.       — Кто она?       Этот мужчина настолько в ней, что трудно дышать. Лисса задыхается, но не подает вида — такова ее натура. Скрытная, будто демон.       — Я… Я точно не знаю, но боюсь, что наши опасения подтвердятся. Если она — та, о ком говорится в пророчестве, Раю придет конец.       Она прочитала слишком много книг, чтобы ошибиться. Еще в Преисподней перелопатила всю библиотеку в поисках информации о связи между ангелом и демоном и наткнулась на одно пророчество, написанное вручную в старинном фолианте. Оно было о ней, о Нортоне. О Василисе.       Кто-то предсказал ее судьбу еще много веков назад. Лисса позволяет горькой усмешке вырваться на свободу из-под плотно-сжатых губ.       Она сжимает руки так, что ногти пробиваются сквозь кожу, оставляя на внутренней стороне ладоней кровавые полумесяцы.       — Спаси нашу дочь, — шепчет она, поднимая взгляд на того, кто стал для нее всем. И обратил ее мир в ничто. — Я — беглая преступница, меня пытали долго и со вкусом, выуживали информацию по миллиметру. Они знают про Василису, знают о том, что было. Они думают, что у меня был выкидыш, и целитель — знакомый моей бывшей подруги, он был с нами здесь — подтвердил информацию. Если поймают меня — лишь казнят. Обнаружив Василису — будут мучить вечно, будут искать, в чем она отличается от ангелов или демонов. Ее никогда не оставят в покое. Спаси ее, пожалуйста.       Она позволяет словам прорваться сквозь барьер эмоций, позволяет себе рыдать и умолять, потому что речь идет о том комочке счастья, ради которого она даже согласилась на пытки. Согласилась страдать, но спасти дочь.       Она знает, демоны не человечны. И ангелы не отличаются от них, совсем нет. Они все — высшие существа, позабывшие о том, что такое счастье, что такое любовь и сострадание. Они живут ради себя.       Лисса надеется, что Василиса вырастет тем, кто положит конец этому ужасу, войнам между мирами.       Слова кружатся между ней и Нортоном, как осенние листья. Они хрустят и потрескивают в воздухе напряжением, застывают на миг, позволяя Лиссе задыхаться в свое удовольствие, чтобы потом вернуть чертову маску на место, приклеить ее вечным клеем к искусанным губам, искривленным в горькой усмешке.        — Я отправлю ее туда, куда ангелам дороги нет. У нее будет человек, который позаботится для нее о счастливой и правильной жизни, — Нортон прерывает ее метания одним точным движением, срывает к черту все барьеры, опускаясь перед ней на колени и сжимая ее руки своими сильными, длинными пальцами. Такими же, как и полгода назад.       Родными, прекрасными.       — Подростком она вернется в Преисподнюю, станет демоном, я самолично позабочусь для нее о том, чтобы она знала и умела многое, если не все. Чтобы была сильной, могла за себя постоять. А потом она вернется на Землю, и все будет хорошо.       — Х-хорошо. Спасибо, — шепчет Лисса, опуская голову, закрывая волосами лицо. — Позволь мне напоследок увидеться с бывшими друзьями.       — Хочешь вновь надрать задницу Фэшиару? — неожиданно с усмешкой произносит Нортон, пытаясь разрядить атмосферу страха и боли.       — Именно.

* * *

      — Астарт, я бы попросил вас вести себя приличнее. Вообще-то в Кровавом замке живут и дети, — холодный голос за спиной звучит так, что Лисса вздрагивает. Он звучит точно так, как в их первую встречу — как зимняя стужа, первые заморозки, являющиеся самыми сильными за всю зиму.       — Доброе утро, Николас, — тихо произносит она, прижимая Василису к груди.       Двое демонов отпрыгивают друг от друга с неимоверной скоростью и краснеют так мило, что Лисса задумывается — неужели они с Нортоном выглядели точно также?       Николас больше не угрюм, он кажется счастливым, довольным жизнью и своим парнем. Лисса почему-то не сомневается, что руки у Астарта такие же прекрасные, как описывал Ник, а поцелуи такие же пряно-имбирные.       Она смотрит на маленькое счастье, спящее у нее на руках и мило посасывающее пальчик во сне.       И улыбается, прикрывая глаза.

* * *

      Лисса дрожащей рукой протягивает ему тот самый рисунок с прекрасно-горькой надписью — «Мои краски растворились в твоей палитре». Ледяной демон долго рассматривает картину, а потом кладет ее в личный тайник, созданный им еще при обучении в Академии Тенебрис. Лисса знает об этом скрытом в стене ящичке, он показывает его ей.       Господи, как давно это было.       Нортон молча прижимает ее к стене, целует везде и всюду, куда только может дотянуться. А Лисса со слезами активирует портал. На руках у ее ледяного демона остается спящая малышка с великим будущим и ужасными родителями.       А всего через несколько недель ангел узнает, что Нортон отправил их дочь к Марте, отправившейся после пыток и взлома ментального блока восстанавливаться где-нибудь на Земле, путешествуя по разным странам в поисках себя.       И изредка перемещается на Землю, чтобы посмотреть на свою дочь.       Василиса развивается быстро: скоро начинает ходить, скоро начинает говорить. В три года она читает гостям Марты стихи, а когда та включает магнитофон, любит покружиться под музыку, держась за края пышной юбочки. В четыре разбирает по складам сказки, бойко считает по цветным палочкам и ловко вырезает из бумаги фигурки, очерченные по трафарету. В пять сама подписывает открытки каждому из родителей, просит Марту, как ее тетю, непременно отправлять их по нужным адресам, помогает той в саду и без умолку распевает модные песенки.       В шесть лет Василиса идет в школу. В восемь перестает верить в то, что когда-нибудь увидит своих родителей. А в девять начинает дружить с мальчиком из своего класса. И Лисса перестает судорожно следить за своей дочерью, отпускает, понимая, что маленький курносый рыцарь с россыпью веснушек — прекрасными дарами солнца — на щечках и маленьком носике позаботится о защите ее дочери куда как лучше ее самой.       И ей очень больно это осознавать, больно понимать, что Василиса вырастет без нее. И она ничего не может с этим поделать.       Угрюмо бредя по оживленной улице, она сталкивается с кем-то высоким и узнает в незнакомце Фэшиара, неизвестно что забывшего на Земле. Тот отнекивается, отводит взгляд, но вскоре сдается и говорит о том, что в Преисподней активно готовятся к боевым действиям со стороны Рая, а лично он собирается проверить сохранность одной маленькой девочки, способной на чистом желании смести весь этот город с лица Земли.       И тогда Лисса не выдерживает. Хватается за Фэшиара, как утопающий за соломинку, плачет у него на груди, мечтая стать Василисе настоящей матерью, воспитать ее. И именно тогда она заключает свои воспоминания в маленькую шкатулку, схваченную взглядом в первом же ларьке с сувенирами. Лисса отдает их демону, умоляя ничего не говорить Нортону и когда-нибудь в будущем показать их Василисе.       И навещать ее хотя бы раз в год, конечно же.       Фэшиар приносит ей клятву, заверенную на крови, и только тогда ангел успокаивается, прикрывает глаза и хрипло смеется, криво улыбаясь, — словно разучилась это делать.       А потом возвращается в Рай, впервые за долгие годы не ощущая жгучей тяжести в сердце.

* * *

      Василиса вынырнула из чужих воспоминаний слишком резко, неожиданно и еще несколько секунд позволила себе задыхаться от боли в объятиях Фэша, подхватившего ее, когда она уже была готова упасть на холодный паркет.       И лучше бы упала, ведь ноги ее не держали, а руки цеплялись за все что угодно, в поисках опоры. А сердце трепетало в груди.       За окном занимался рассвет — так много времени она провела в воспоминаниях матери.       Матери. Какое непривычное и прекрасное слово.       Ее мама, возможно жива.       Ее отец, возможно, ее любит.       Ее никто не бросал.       Фэш приходил к ним с Мартой домой каждый год и наблюдал за тем, как она растет.       Он, возможно, значительно старше, чем хочет показать.       Марта — ей вовсе не тетя, а ангел и подруга ее матери.       Василиса позволила слезам проложить дорожку по ее щекам, себе — всхлипнуть несколько раз, а затем подняться с колен Фэша, решительно сжав кулаки.       — И куда теперь, лорд Драгоций? — демонесса надеялась, что сейчас они отправятся обратно в Преисподнюю, где она, наконец, сможет помочь друзьям и отцу.       Яркие лучи утреннего, весеннего солнца осветили темный зал старинного замка, хмурое лицо Фэша, его сжатые в ниточку губы, но теплые глаза.       — Что вы видели в воспоминаниях матери, леди Огнева? — настороженно поинтересовался он.       Василиса чуть слышно рассмеялась, легко и наивно, ведь, судя по воспоминаниям матери, у нее есть семья. Но тут же взяла себя в руки — она никому не позволит ее у нее отнять.       — Что у Николаса Лазарева нетрадиционная сексуальная ориентация, — позволила она себе съехидничать, но демон видел — в синих глазах ее застыла решимость пополам с серьезностью.       На улице накрапывал мелкий весенний дождик, умывая мрачные небеса хрустальными каплями. Где-то вдалеке шумел прибой, а руки норовили затянуть шнурок, служащий поясом парки, как можно туже — прохлада пробралась сквозь вязанный шарф, мороз игриво кусал щеки и нос.       Фэш резко прижал ее к себе, не давая вдохнуть морозный воздух, и телепортировался. Василиса пошатнулась, и он ее придержал за локоть, подождав, пока ее зрение прояснится.       Они стояли в до боли знакомой раздевалке ее родной школы — месте, где Лешка часто забывал сменку, а она не уставала закатывать глаза на его глупые выходки и возмущения. Старые скрипящие вешалки с металлическими крючками выглядели совершенно также, как и где-то полгода назад — по-прежнему старые, изношенные, с кипами курток и пальто на каждой. Рядом стояли знакомые еще с первого класса лавочки — маленькие, низенькие, скрипящие под весом учеников старушки, как всегда придвинутые к стене.       — Что?..       Фэш с ухмылкой протянул ей ее джинсовый рюкзак и присел рядом на скамейку. Сенсорный экран телефона показывал половину восьмого утра, и здание школы было еще чистым, тихим, спящим.       — Ваш отец предложил возвратить вас на Землю, леди, и я полностью поддержал его в этом вопросе. Демонессой вы уже стали, боевые заклятия изучили, телепортироваться научились так же хорошо, как и язвить — а значит, не пропадете. Как закончится война, вернетесь домой, в Преисподнюю. А чтобы скучно не было, мою сестренку мы тоже сюда сплавили. Я уверен, что вы поможете бедняжке освоиться в этом страшном и непривычном для нее мире.       Василиса медленно потянула замок на молнии рюкзака — внутри лежали привычные потрепанные учебники за девятый класс, ее туфли, завернутые в шуршащий пакет, и расческа.       — Школьную форму вы сможете наколдовать и самостоятельно, Захарра будет ждать вас в кабинете, — произнес Фэш, стягивая с ее волос вязанную шапку и расстегивая молнию парки. — Если ваши одноклассники удивятся смене имиджа, рассчитывайте только на свою фантазию, поскольку мы переместились на следующий день после вашего появления в Преисподней.       Василиса читала, что демоны могут управлять временем, и до сих пор удивлялась, почему они не захватили всю вселенную с такой-то силой.       — Не скучайте, леди Огнева, — тихо произнес Фэш, согревая дыханием ее лицо, после чего быстро мазнул теплыми губами по щеке и исчез в алом облаке дыма, оставив после себя аромат сирени с корицей и еще чего-то горько-сладкого, того, чем действительно должен пахнуть Фэш. Воздухом, насыщенным озоном, перед грозой. И магией, сплошной магией.       Она изумленно распахнула глаза и провела ладонью по теплому следу на коже.       — Эй, подвинься, ты не одна здесь, — произнес грубо слишком знакомый голос, и Василиса подняла голову и встретилась взглядом с Лешкой. Таким родным, теплым, курносым, белобрысым, с вредным характером, но преданным, любимым. Другом.       — Василиска? — удивленно произнес друг, а демонесса прижалась к нему всем телом, как-то забывая о нормах приличия и своей ныне прекрасной, страстной и хитрой демонической сущности.       А в глазах стояли слезы, ведь пришло осознание — Фэш попрощался с ней, и неизвестно, выживет ли он в той жуткой войне, увидит ли она еще раз своих мать и отца, обнимет ли Джейка и посмеется ли с Маришкой.       В глазах стояли слезы, горькие, ужасные, и Василиса задрожала, увидев в проходе в раздевалку знакомые шоколадно-карие глаза и короткие каштановые волосы. И ведь неизвестно, увидит ли Захарра вновь своего брата.       Та медленно, несмело подошла к двум друзьям и помогла Лешке отцепить Василису от своего тела.       — Марк попросил передать, что позаботится о них, — тихо произнесла она, не обращая внимания на лишнего человека, стоящего рядом и внимательно прислушивающегося к их разговору. — И твой отец… Василис, он сказал, что в случае его смерти ты незамедлительно станешь Первой Повелительницей. Лиса, мне страшно, я боюсь за них, — почти провыла демонесса, и Василиса крепко обняла ее, пытаясь взглядом показать Лешке, что непременно объяснит все позже.       Действительно позже — сейчас необходимо встретиться с Мартой, выяснить у той все, что ей известно, и найти способ вернуться в Преисподнюю — там они сейчас в любом случае нужнее.       Да, именно так.       Василиса с решимостью сжала кулаки.