Глава десятая, «Человечество под надкостницей»
4 января 2017 г., 00:49
Запрещу тебе петь: это значит, ты будешь петь. Разрешу стихи: не захочется ни строки. Потому что тетрадка в клетку — простая клеть, даже если всё это игры в черновики. Это путь, на который не надо успеть успеть. Это то, от чего, пожалуйста, убеги. (с)Стефания Данилова, «Дети детей детей»
Василиса держала спину ровно и то и дело косилась на Захарру — столь привыкла искать ее взгляд в Академии Зерцалис, когда все становилось слишком плохо или просто нужно было высказаться. Лешка молча шел позади них, нахмурившись и уткнувшись тяжелым взглядом в идеально-ровную спину подруги. Уж он-то знал, что за один вечер привить манеры никак не удастся, ведь старшая сестра не раз садилась с ним за стол и ненавязчивой беседой жаловалась на строгую, но верную учительницу этикета, ведшую дополнительные занятия после основных уроков в их гимназии. Лешка же учился в обычной школе, такой участи избежал, но слова сестры слишком въелись куда-то в подкорку сознания. И потому настороженно глядел на аккуратную алую длинную косу, перевязанную ленточкой, черные вязанные гольфы на ногах, юбку, едва доходящую до колена и девственно-белую блузку с накрахмаленным воротничком и отутюженными рукавами. Знакомая ему с детства Василиса никогда не носила юбки и заплетала волосы разве что на урок физкультуры. Знакомая ему Василиса ни за что бы не надела туфли на каблучке. Знакомая ему с детства Василиса ни за что бы не перекрасила волосы в красный цвет и ходила бы с ними так гордо и легко, словно это ее естественный цвет. За окном с шелестом пролетали стайки пестрых осенних листьев, шумела по подоконникам мелкая морось, накрапывающая с самого утра, слышалось легкое щебетанье птиц. Осень на Земле только вступала в свои права, тогда как в Преисподней уже вовсю царила весна… Василиса изящно ступила на порог класса, скинув рюкзак на первую попавшуюся парту; Захарра опустила свой рядом и прошла к открытому на проветривание окну, взглядом подзывая демонессу к себе. При виде их разговоры смолкли, многие с удивлением смотрели на изменившуюся привычную им Огневу, новенькую девушку, уже начавшую общаться именно с ней, и на неприметного и мрачного в этот обыкновенный осенний день Лешку. Василиса с удовольствием вдыхала аромат вянущей травы, мокрого асфальта, свежести и разноцветья листьев — горько-приторную смесь, мигом въедающуюся в легкие и оседающую комком слякоти где-то в горле. Давно она не чувствовала этого — запаха родной скрипящей старушки-школы, выхлопных газов машин и ментолового шампуня, что исходил от привычного ежика светлых волос. Да, она слишком скучала по Лешке. И по этому миру. Хотелось вдохнуть его весь одним большим глотком воздуха и забыть хоть на секунду обо всех своих проблемах. — Приве-е-ет, ты новенькая? — молчаливую идиллию подруг прервал скрипуче-писклявый, слишком противный и режущий слух голос Инги. — Не советовала бы тебе общаться с этой дикаркой — если ты, рыжая, вдруг позволила себе дорогую одежду, это не значит, что ты стала менее мерзкой. Что, долго копила на юбочку и туфельки? — ехидно произнесла одноклассница. Лешка не ожидал, что в ответ на это заявление Василиса улыбнется столь холодной улыбкой, что кровь застывает в жилах, а ее новая подруга повторит ее маневр. Она слишком изменилась за время своего пребывания в Преисподней — научилась скрывать истинные эмоции, боль, разрывающую сердце на сотни молекул, улыбаться холодно и смотреть равнодушно на людей, оскорбляющих ее, держать спину прямо и подавать себя с достоинством. Так, одновременно нагло и скромно, как могут только демоны. — Что ты, дорогая. Я, по крайней мере, выгляжу прилично и не стараюсь выставить напоказ все то, что следует скрывать в приличном обществе и показывать, разве что, любимому человеку. Хотя… — Василиса позволила себе насмешливым взглядом пройтись по чуть кривоватым, непропорционально-длинным для телосложения ногам Инги. — С такой неприятной наружностью стоило бы переживать и за это. Казалось, все одноклассники застыли — замерли, удивленно глядя на демонессу, аккуратной походкой прошедшую к своему месту и изящно севшую за чуть скрипнувший старый стул. Захарра прошла следом за ней, одарив Ингу презрительно-холодным взглядом. Василиса чувствовала острые взгляды, упирающиеся в спину — слишком были велики перемены в ней для этих людей, но изящно повела плечами, словно стараясь скинуть их, и встала, когда в класс вошла учительница. Та одарила класс цепким взглядом, посмотрела на демонессу с возмущением, совсем не обратив внимания на ее соседку по парте. — Василиса Огнева! Что за непрезентабельный внешний вид! — воскликнула она, а Инга усмехнулась — Василиса заметила это краем глаза. Захарра уже явно собралась сказать что-то оскорбительное, но подруга наступила каблуком ей на ногу, призывая к молчанию. Демонесса чувствовала себя неуютно, вдруг остро ощутив различие между Землей и Преисподней — там, в мире, полном Фэша и проблем, никто не врывался в ее личное пространство, не вмешивался в ее дела, там ко всему относились со снисходительностью, ведь демоны вечны: мало ли что может прийти в голову несмышленому демоненку? Именно такой Василиса была для взрослых, проживших порой не одно столетие, демонов. — Уставом школы, Марина Генадьевна, не запрещено надевать в школу приличную одежду и красить волосы в тот цвет, который является естественным или хотя бы приближенным к нему по оттенку. Алый — оттенок рыжего, насколько мне известно, — Василиса вновь холодно улыбнулась и чуть склонила голову набок. Учительница чуть не задохнулась от возмущения, надувшись, как жаба, и даже злобно пропыхтев что-то. В Преисподней преподаватели не позволяли себе такого поведения и вызывали в учениках лишь уважение, почтение и страх. Но никогда — презрение, злость или стыд за глупость некоторых. — Тем более, непрезентабельным для приличного общества можно было бы назвать вырез на вашей застиранной блузке, но никак не вид моей подруги, — не удержалась Захарра, а Василиса почувствовала, как краска сходит с ее лица. Она-то ведь не была такой. Изменилась, но и ранее никогда не позволяла себе хамить кому-либо из старших, старалась вести себя тихо, быть незаметной. Хоть и не всегда это удавалось в полной мере. Женщина, казалось, готова была взорваться. — Да ты… ты… — Захарра Драгоций, и, пожалуйста, на «вы»: не терплю к себе неуважения. — Драгоций и Огнева, вон из кабинета! — рявкнула взбешенная учительница. Захарра пожала плечами, убрала тетрадь в сумку и легкой походкой прошла из кабинета, напоследок аккуратно прикрыв дверь, чтобы та случайно не хлопнула. — Я про вас такого директору расскажу! Это же надо — какое неуважение к преподавателю! — Марина Генадьевна, — Василиса с улыбкой подошла к севшей за стол женщине; другие ученики еще продолжали стоять. — Я бы вам не советовала высказывать такие мысли вслух. Все-таки, у Захарры довольно-таки влиятельный брат, а я про вас смогу сказать значительно больше. Василиса смотрела на женщину до отвращения холодно и снисходительно. Она вдруг подумала, что, даже если она получит выговор от директора, ничего не случится. Она больше не была частью этого мира, хоть ее и держал здесь якорь в лице родных и любимых людей. Она была Антихристом. Тем, кому суждено изменить этот мир. Тем, кого любили родители и у кого есть друзья. Тем, кто мог бы прожить по-настоящему счастливую жизнь, если бы не войны между Раем и Адом. Тем, кому это не удалось. Из кабинета она выпорхнула изящно, улыбнулась напоследок Лешке и прикрыла дверь, за которой ее поджидала не в меру любопытная Захарра Драгоций. Не в меру похожая на своего брата формой лица, искрами в глазах и теплой улыбкой, какую дарила изредка, лишь только нескольким людям, но до одури искренне. Не в меру прекрасная, добрая и испуганная. Не в меру ее подруга. Слишком не в меру.* * *
Маленький чердак, со всех сторон продуваемый ветром, со скрипящими половицами и полностью заставленный сломанной мебелью, был родным, необыкновенно теплым и домашним. Василиса любила коротать время перед занятиями в спортивной и музыкальной секциях школы именно здесь. Часто с ней оставался Лешка, тоже ходивший на спорт, не редко таскавший со школьной кухни пакетики с чаем и какую-нибудь ароматную сдобу — электрический чайник у них здесь был свой, старый и постоянно ломавшийся, ржавый в нескольких местах, торжественно врученный Мартой, когда та прознала о тайной чердачной каморке. Здесь был клетчатый плед, которым Василиса незамедлительно укрыла ноги, сев на старое мягкое кресло, из которого вырвались облако пыли и тихий жалобный скрип. Захарра, не задумываясь, наколдовала себе такой же, а Василиса добавила уюта двумя кружками ароматного капучино — которое, как сама подозревала, не нарочно утащила из ближайшей кофейни — и ярким пульсирующим огненным шариком, что поплыл к потолку и завис на середине маленькой комнаты. — И это учителя? — фыркнула Драгоций, укрыв ноги, обтянутые мягкой тканью брюк. — Лично у меня эта женщина, которая кричала на нас, не вызвала ничего, кроме отвращения. — Это не Преисподняя, Харри, — вздохнула Василиса. — Здесь отношения в учебных заведениях строятся совершенно по-другому. Но, тем не менее, здесь тоже бывает хорошо. Особенно в каком-нибудь уютном кафе зимой, только с мороза. — Возможно, — Захарра пожала плечами, позволив в другом мире быть себе чуть более свободной и раскрепощенной. Воздух был напоен ароматом старины и молотого кофе — прекрасного смешения, кисло-горького, но при этом освежающего, привычного, слишком родного. Василиса громко втянула его носом, чтобы он прокатился по горлу прямиком к легким. — Огнева, еле нашел вас! — донесся до Василисы сквозь пелену накатившей дремоты раздраженный голос. — Что за… На школьном чердаке стоял Лешка, забавно-взъерошенный и весь в пыли. Он смотрел на огненный шарик, зависший над потолком, и не понять было по его взгляду — испуганно, восхищенно или попросту изумленно. Василиса вздохнула и щелкнула пальцами, отчего огонек, который научила ее делать Мари, растворился в воздухе. Лешка моргнул несколько раз и перевел взгляд на Василису, прищурился и сложил руки на груди. Захарра, не выдержав напряженной тишины, тихо хихикнула, но тут же покрылась смущенным румянцем и уткнулась взглядом в пол. — Фоянсо, — тихо произнесла Василиса, щелкнув пальцами, и ее кресло увеличилось до размеров небольшого дивана, сделав маленькую комнату еще уже и меньше. Сама она тоже как-то сжалась, притянула ноги, укрытые пледом, к груди, сложила руки на острых коленях и позволила липкой, едкой маске на миг спасть с лица — холодная улыбка разошлась по швам, тонкая шея согнулась, скрывая лицо за выпавшими из прически волосами. Аккуратный, созданный за долгие полгода в Преисподней и разрушенный всего за несколько минут в родной школе, холодный змееподобный образ восстал фениксом из пепла. Обжигающе-холодная улыбка искривила тонкие бледные губы. — Алексей… Лешка, я видела своего отца и была там, куда не ведет ни одна дорога, — голос ее был тихим и приглушенным из-за того, что лицо спряталось на сложенных руках. — Ты… Ты, верно, мне не поверишь, но это для тебя прошла лишь одна ночь, для тебя я сбежала, когда на тебя напали одноклассники, но для меня… для меня это были долгие полгода вдалеке от дома, я пережила столько боли, что уже и не помню, как это — верить и доверять. Меня столько раз предавали даже близкие люди, но, тем не менее, я люблю их. Люблю до сорванного голоса и боли в горле, я готова ради них на все. Там сейчас война, жестокая война. Я родилась в такое же неспокойное время, там же — едва-едва не застала прошлую войну. И на войне мои друзья, такие же дети войны, как и я. Там любимый мне человек, там мой отец, где-то возможно и мать — во всяком случае, я надеюсь, что она жива — а еще там дети, там ежедневные кровопролития, и… Это, вероятно, сложно, но скоро я вновь исчезну из твоей жизни и даже не знаю — вернусь ли? Но я буду сражаться до последнего, это я знаю наверняка. Потому что там мое все. Там, это… это далеко, слишком далеко. В Преисподней, самой настоящей Преисподней, и я, Лешка, я больше не та Василиса Огнева, какую ты знал для себя еще прошлым вечером. Василиса откинулась на спинку пыльного кресла, чувствуя рядом тепло друга. Вместе с тем, что она мечтала высказать многие месяцы, пришла пустота. Гулкая, опустошающая, мрачная. Скрипнула половица — на подлокотник кресла присела Захарра и осторожно погладила ее по ладони, так тепло и привычно, как всегда в Преисподней при любой неудаче. — Василиск… са, — поправился Лешка, и Василиса вздрогнула от этой поправки; воздух между ними скрипел и хрустел, как поленья в камине. — Я н-не знаю, что произошло с тобой, не понимаю, да и ты объяснять не спешишь, но… но я готов помочь, — несмело произнес друг, и Василиса вдруг отчетливо ощутила, что их отделяют километры. Лешка… он был еще мальчишкой, не знал боли, но искренне любил и готов был помогать — храбрец по натуре, верный и родной, он вызывал в ней всегда только теплую улыбку. Но сейчас накатила полынная горечь воспоминаний, и Василиса резко вскочила со скрипнувшего кресла. — Поможешь? С этим поможешь? — Захарра не успела ее остановить, и Василиса резко сорвала с себя блузку, разорвав ее вмиг ставшими значительно сильнее руками. За спиной распахнулись черные кожистые крылья, сметя с какой-то полки пыль и стопку отсыревших тетрадей. Волосы расплелись сами собой, разметались пожаром по угловатым плечам, но не скрыли шрамов на запястьях, оставшихся еще после Посвящения, не скрыли разодранных локтей, синяков, распустившихся алыми и темно-синими бутонами на ребрах — Василиса не знала, что творила в то время, как смотрела воспоминания матери, но гематомы были ей ответом. И действительно, во время просмотра многих мыслей матери ей было мучительно больно, и нестерпимо хотелось заглушить душевную боль материальной. Лешка изумленно смотрел на ее хрупкую, слишком хрупкую для здорового состояния фигурку, бледную кожу с алеющими синяками — и не мог сдвинуться с места. Его ноги словно срослись с протертым деревянным полом, и стоял он так до тех пор, пока Захарра не ступила тихо к подруге, укрывая ее дрожащие плечи пледом. Потом усадила Василису в кресло, подала кружку кофе и щелкнула пальцами, после чего на демонессе появилась белая блузка, спрятавшаяся под привычной Академической мантией. Девушка повела плечами, тоже щелкнула пальцами, и волосы мигом собрались в аккуратный узел на затылке. Ей хотелось привычности, обыкновенности: острого, худого плеча Мари, морозного взгляда Фэша, высокомерно-холодного, но такого родного в готовности помочь Джейка и, несомненно, Захарры Драгоций — верной подруги и в будущем одной из самых лучших адепток их курса, в этом Василиса почему-то не сомневалась. Лешка продолжал стоять на том же месте, изумленно глядя на подругу; Захарра распахнула небольшое чердачное окно, разогнав удушливую атмосферу, несмотря на осеннюю слякоть. — Уроки закончились, — тихо констатировала Василиса, взглянув на экран телефона. — И, да, если ты мне все-таки не веришь… Она развернула яркий экран, по которому до сих пор бежала скорая цепочка оповещений ото всюду — как будто личный уголок мира, утерянный ей ранее, как Атлантида под толщей воды, вдруг всплыл, являя вместе с собой все упущенное — косое запустение, скрип обветшалых домов, поросль кустарников в ранее прекрасных садах, самое прекрасное, ставшее в миг потери таким уродливым и жалким. Ненужным. Скрип кресла нарушил тишину — Василиса неспешно поднялась на дрожащих ногах, оправила мантию, потом, подумав, щелчком пальцев и недюжинной концентрацией сменила ее на теплое осеннее пальто, резиновые сапоги и зонтик — за окном лил дождь. Когда она и Захарра выходили из чердачной каморки, в детстве для нее — прекрасного мира, Алексей еще стоял у стены, упираясь в ее соседку стеклянным взглядом.* * *
Захарра нервно вела плечом и дрожала всем телом, пока Василиса нажимала на кнопку звонка — старую, она мелодию еще при переезде в эту квартиру выбирала, вместе с Мартой. Ей, наверное, было лет пять — события будто ластиком медленно стирались из головы, ускользали. Старое замещалось новым, оставаясь цельным, и Василиса не знала, хорошо это или плохо, но эмоции застилали взор, мешая ясно мыслить. Марта открыла дверь спустя несколько минут — робко посмотрела в щель между дверью и стеной, скрепленную металлической цепочкой, а потом сняла и ее, увидев стоящих. В сыром подъезде старой пятиэтажки налила целая лужа с сапог и растрепавшихся волос Василисы — посреди дороги она вдруг остановилась, отодвинула зонтик и, запрокинув голову, начала смеяться, ловя слезы неба волосами, светлыми, выгоревшими ресницами и ртом. Мокрые локоны стали насыщенно-вишневыми, тяжелыми и холодными — как боль, скрутившая узлом ее сердце. Шоколадно-карие глаза Марты зажглись в один миг, в свете кухонной лампы мышиные, грязно-серые волосы вдруг показались прекрасно-серебристыми. Сколько Василиса помнила, ее волосы всегда были седыми, хотя Марте сейчас было всего тридцать девять, по ее словам, и максимум двадцать пять, на вид. Демонесса постеснялась колдовать при женщине, которую считала себе практически матерью, потому лишь стянула облепившее фигуру пальто и шапку с шарфом. Грозно посмотрела на Захарру, и та последовала ее примеру. Марта хранила мрачное молчание, но, тем не менее, казалось, расцвела, увидев их. Василиса на автомате включила газ и поставила небольшой чайник на печку, оставшуюся здесь еще от старых хозяев. Потянулась в один из шкафчиков за травами, которые Марта всегда сушила самостоятельно — будь то целебный вереск, душистый жасмин или корица с перцем. Она всегда говорила, что покупала их у настоящих ведьм, целительниц. И сейчас вдруг Василиса задумалась — что, если Марта всегда в тех случаях говорила правду, а она смеялась понапрасну? Ведь ведьмы существовали. — Значит, это наконец произошло, — тихо проронила Марта, присев на скрипучую табуретку. Комнату напоил аромат чабреца и мяты, скрещенных еще с чем-то пряным, не поддающимся описанию. — Именно, тетя, — произнесла Василиса и все-таки, вздохнув, щелчком пальцев осушила себя и Захарру — ведь Марта рассердится значительно больше, если она подхватит воспаление легких, правда? — Что ж, это было вполне ожидаемо, — вздохнула женщина, благодарно кивнув на протянутую кружку дымящегося напитка. — Надеюсь, тебе понравилось. Сколько тебе сейчас лет, Лисенок? Василиса вздрогнула — это прозвище, подаренное ей Мартой на седьмой день рождения, остро врезалось в память; его было ни сжечь, ни смыть, ни срезать вместе с кожей — оно было родным, прекрасным, привычным настолько, что не пристало бы задыхаться сейчас, заслышав его. Но было больно, адски больно. Как в день, когда перед алтарем прорезались крылья. — Мне… не то, что бы, — замялась Василиса, согревая ладони горячей чашкой. Волосы она собрала в пучок, чтобы не мешали — высохшие, они вились мелкими кудряшками, будто виноградная лоза — как и мамины кудри, только на несколько оттенков темнее и ярче. Называть Лиссу мамой было странно непривычно, но по родному тепло — будто утерянная частичка души восстановилась. — В общем, с того момента, как вы прибыли в Преисподнюю подростками в качестве эксперимента, все не сильно изменилось, отца я видела от силы раза два — в первую встречу, изредка в обеденной зале и на признании меня дочерью и леди Огневой, — кивнула своим словам Василиса. Нортона звать отцом было проще — не папой, отцом. — Но там было даже интересно и хорошо порой. А лет… Вот уже около полугода понятия «возраст» для меня не существует, — Василиса горько усмехнулась. Захарра все время тактично молчала, смотря в окно и отхлебывая чай мелкими глотками: осторожно, чтобы не обжечься. — Значит, полгода… Ну, я рада, что тебе позволили вернуться — я думала, Нортон там уже совсем очерствел. — А меня отпустили только лишь из-за того, что в Преисподней сейчас опасно — не так, как в Сирии, конечно — но уже появился намек на угрозу. — Существенный? — В Преисподней мне начали приходить сообщения с Земли и заработала связь, — тихо произнесла Василиса, уткнувшись взглядом в колени. Марта испуганно прижала ладони ко рту — она, конечно, понимала, что это означает, ровно как и сама Василиса. — Ясно, — тихо обронила Марта с кивком и опустила пустую чашку на стол, укрытый скатертью. — Вы очень похожи на Фэшиара Драгоция. Сестра, племянница, дочь? — обратилась она к Захарре, скромно помешивающей коричной палочкой чайную гущу. Василиса сильно покраснела и вдруг представила себя с округлившимся животом, Фэшем, обнимающим за талию, и маленькой темноволосой девочкой с синими глазами, потрясающе похожей одновременно на мать и на отца, между ними стоящей. Демонесса подумала, что была бы не против подобной семейной идиллии, и тут же горько усмехнулась — такого никогда не будет. Слишком сложно для этого. — Первое, леди… — Леди Охристая. — Архангел? — Захарра изящно выгнула бровь. — Интересно. — Не то слово, — Марта вздохнула. — Правда, уже лет семнадцать я не видела родного мира и понятия не имею, какие изменения он претерпел за это время. А где вы проживаете, ведь, насколько я поняла, вас вместе с моей крестницей отправили подальше от пекла? — Ну, можно и так выразиться, — Захарра приподняла уголки губ в улыбке. — Братец перенес меня в невменяемом состоянии — оглушить осмелился, представляете? — в номер какой-то гостиницы. На листке, оставленном им на тумбочке, я нашла адрес той школы, где обучается в этом мире Василиса, а в скрипящем шкафу — подобие школьной формы и парочку моих личных вещей. — И как же ты сориентировалась в совершенно-незнакомом тебе мире? — удивленно воскликнула Василиса, потянувшись к чайнику за второй порцией чая. — Ну, все-таки, этот мир не сильно отличается от нашего; когда в Преисподнюю заказывали вещи отсюда, я частенько могла вместе с братом наблюдать за человеческими доставщиками, их одеждой и привычками. Однажды даже уговорила какого-то подростка рассказать о том мире. Он, кажется, искал легкого заработка… А узнав о том, что я говорила с обычным человеком, Фэш что-то сказал Повелителю, и того парнишку я больше не видела. Жаль, правда, — Захарра пожала плечами с грустной улыбкой. Василису наполняло в этот момент что-то, похожее на умиротворение. Вот завтра она вновь вернется к поиску способов вернуться в Преисподнюю, а сегодня у нее есть еще несколько сладких, тягучих, как карамель, часов, наполненных разговорами с Мартой и Захаррой о будущем, которого, к сожалению, никогда не будет. Потому что она не сможет остаться здесь, на Земле, в безопасности и спокойствии на некоторое время, пока ее не найдут и здесь — а подвергать опасности Марту она не имеет права. Та расцвела за несколько часов общения с Василисой, услышала рассказ о Нортоне, о самой демонессе, о Преисподней — и наполнилась потрясающей, вдохновляющей силой. Эмоции, вызываемые у нее при словах племянницы, буквально просвечивали сквозь ее белую ангельскую кожу и светились, светились вместе с Мартой, разглаживая морщинки на лбу, вокруг глаз. Василиса чувствовала, что проститься с этой женщиной ей будет отнюдь не просто. Марта была для нее, пожалуй, одним из самых дорогих людей в этом мире.* * *
Ночь опустилась на Землю стремительно, густая, влажная, чернильно-черная. Над головой россыпью бриллиантов мерцали звезды. Василиса вдохнула сладкий, морозный воздух, расправила крылья, не укрытые мантией, и перелетела на крышу очередной многоэтажки, не боясь оказаться замеченной — в этот тихий полуночный час мир под ногами спал. В то время как мир, спрятанный в голове, где-то под надкостницей, вновь просыпался, оживал, зарождая было уснувшее беспокойство. Неспокойные мысли двигались хаотично, смешиваясь, сплетаясь одна с другой. Василиса устало облокотилась на перила, огораживающие выход на крышу. Железные прутья больно впились в спину, когда по желанию демонессы крылья пропали. Василиса достала из кармана мантии небольшой бархатный мешочек, из которого на ладонь выкатилась невзрачная монета, каких миллионы, — проржавелая настолько, что место ее изготовления и денежную ценность определить было невозможно. Цифры и буквы стерлись с течением времени. Это был портал, который она зачаровывала вместе с Джейком, подолгу просиживая над книгами из библиотеки общежития и библиотеки поместья Розерман. И сейчас Василиса пыталась разобраться в тех схемах, что они натворили, и построить обратную цепь, зачарованную на то, чтобы вернуть ее в Преисподнюю. Желательно, без Захарры, потому что ей, вообще-то, нужно находиться в безопасности. Василиса размышляла о том, каково это — держать целый мир под надкостницей? В месте, куда при ушибах стекалась венозная кровь темно-вишневого цвета, образуя синяки и шишки, не заживающие подолгу, потому что некуда им деться — они под колпаком до тех пор, пока гемоглобин в крови не начнет разрушаться, и они не исчезнут. Этот мир, Земля, тоже был словно под надкостницей — на перекрестье двух враждующих миров, уверенный в своей самостоятельности, когда все важные решения принимают за него ангелы и демоны, лишая воли по умолчанию. Только вот… демонесса даже и представить не могла того момента, когда гемоглобин разрушится, и мир заживет самостоятельно. Василиса боялась, что это случится только тогда, когда Земля вымрет полностью и фениксом возродится из пепла, совершенно новой цивилизацией, более сильной и самостоятельной. Но для этого всем дорогим ей людям придется исчезнуть. Позади послышался скрип старой лестницы, ведшей на крышу, и Василиса стремительно обернулась. Черная мантия скрыла ее движения, и демонесса резко вынула из косы небольшой кинжал, тут же прижав его к горлу жертвы, чтобы не смела дернуться. Знакомые карие глаза грустно улыбались ей, пока Василиса убирала оружие в копну густых алых волос. — Пр-релесть, — прошептала Захарра, наблюдая за ее быстрыми, но плавными, отнюдь не человеческими движениями. В ночи было едва-едва видно очертания лиц, и Василиса отошла на несколько шагов. — Файро, — шепнула она, и маленький огонек засветился на ее ладони, не обжигая, но согревая. Он дрожал от порывов ветра, но казался таким надежным, что подруга подошла к нему, очарованная, и пламя осветило ее уставшее лицо. Василиса улыбнулась и слегка подула на огонек, что в тот же миг расцвел маленьким костром на ее ладонях. — Прекрасная ночь, леди Драгоций, не правда ли?* * *
Василиса шумно поднималась по лестничной клетке, ее шаги эхом отдавались в пустом подъезде. Здесь пахло сыростью и затхлостью, в фонарном свете из окон блестела серая пыль, кружащаяся в воздухе, оседающая где-то в глотке и на самом дне легких. Захарра сбежала от нее в свой отель, куда поселил ее Фэш. Демонесса отсчитывала этажи, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку — сна не было ни в одном глазу, и, наверное, дело было в том, что вдали от родного мира демонам проще существовать в ночи — желательно в полночь, когда вся сила, все эмоции и мысли людей, накопленные за день, разлетаются на мелкие частицы, буквально парят в воздухе. Именно это дарует демонам привычную атмосферу дома — бодрости, аромата цитруса и хвои, приятной прохлады. Перед дверью в квартиру Марты Василиса удивленно замерла. Лешка спал прямо на пороге, облокотившись на старую дверь, и его обеспокоенное лицо освещал свет луны. В руках у друга лежал какой-то смятый листок и Василисин шарф, который она, видно, забыла в школе. Демонесса немного помялась на месте, прикусила уголок губы в нерешительности и склонилась над лицом Лешки; ее алые волосы заслонили лунный свет, и губы мальчишки — глупого, несносного, иначе и не назовешь, Василиса ощущает себя много старее и мудрее его — расплылись в улыбке. — Подъем, — громко прошептала она, затормошила чужое плечо, скрытое мягкой толстовкой. Лешка отмахнулся от ее рук, перевернулся на другой бок и проснулся лишь тогда, когда Василиса, нахмурившись, наградила его проклятием непрерывного чиха. Друг чихнул, чуть ли не подпрыгнул на месте, когда, разлепив глаза, увидел перед собой два ярких синих огонька с вертикальными зрачками. Василиса моргнула и отодвинулась от вмиг покрасневшего парня. «Какой же он все-таки еще мальчишка!» — внезапно умилилась она. Лешка был выше ее почти на голову, но необдуманно лез в драки, очень мило краснел от гнева и смущался, а еще был слишком честным и прямолинейным. «Да, в Преисподней ему бы пришлось несладко» — мысленно вздохнула Василиса, но тут же откинула глупые идеи. «Лешка мог бы стать демоном…» Не мог. Никак не мог. Василиса не позволит ему страдать так, как страдала она, не позволит стать вечной оболочкой для растущей души. Зато она обязательно увидит его детей и внуков, поможет им жить счастливо, будет охранять от всех бед. А Лешка… пусть он проживет счастливую жизнь, не зная ужаса вечности. — А я… — Лешка рукой разлохматил ежик светлых волос на своей голове и, отвернувшись от Василисы, неловко пробурчал: — А я извиниться хотел, вот. — Ну? — хмыкнула Василиса и села прямо на пол напротив него, подперев щеку ладонью, рассматривая друга, как какое-то интересное растение или животное. Она бы могла зажечь заклятием огонек, как сегодня ночью с Захаррой, но не стала, потому что в темноте легче. Легче выговориться, поведать самое сокровенное, все то, что за долгие месяцы скопилось в душе. — Что ну? А, ну, я, в общем… Прости, — выдохнул парень, откидывая голову на железную дверь. — Прощаю, — широко и искренне улыбнулась Василиса, впервые за долгое время не боясь сделать это. — Что ты хочешь спросить? У тебя же наверняка есть вопросы. — Что конкретно произошло? И почему ты так долго не могла вернуться? — Ну, я закричала, когда наши дорогие одноклассники начали бить тебя… А п-потом все вдруг замерло, и передо мной появилась красивая резная дверь, ну и я, как самая настоящая дура, открыла ее, а меня затянуло внутрь. Очутилась я в каком-то ритуальном зале, еще собрание демонов сорвала, мне это некоторые до сих пор припоминают, — демонесса усмехнулась, обнажив клыки — ее истинная сущность в ночные часы слишком стремилась наружу. — А потом все так завертелось, и отец меня не отпустил домой, он, оказывается, в Аду главный повелитель, а там, в том замке, где я жила, я познакомилась с настоящими демонами, двое из них — приближенные Повелителя. В библиотеке я нашла упоминания о каком-то пророчестве, через несколько недель прошла посвящение в демоны, и камень — артефакт, позволяющий пройти это самое посвящение — засветился красным ярко-ярко, это вроде как хороший знак. Было, конечно больно, когда крылья росли, да и до этого, когда поняла, что к вам еще долго не вернусь, но я вытерпела и начала разрабатывать план побега. А потом меня зачислили в Академию Зерцалис, есть еще Академия Тенебрис, я была в женской, Тенебрис — мужская, а общежитие общее. Так вот, пришлось в спешке нагонять материал. Так, в один из дней, проведенных за просиживанием над книжками, я хорошо познакомилась с Фэшем — тоже демон и тоже приближенный, ага — и он обещал помочь. Я поверила — а что еще оставалось? Мы с Захаррой — та демонесса с короткими волосами, моя подруга и сестра его — часто в его покоях в общежитии бывали, он нам с учебой помогал разбираться. А потом — в Рождественское утро — я подслушала один нехороший разговор, а там выяснилось, что предал нас демон этот. Тогда мы с Захаррой решили искать способ сбежать собственными силами. В одной из книжек в библиотеке общежития — видел бы ты ее, такая огромная, потрясающая, чтобы всю обойти и года не хватит, наверное — я нашла подробное описание пророчества и выяснила, что я — Антихрист, а напророчили мне, что я должна уничтожить один из трех миров — или Землю, или Рай, или Ад. Больше склоняются к Раю, — Василиса горько усмехнулась. — Подожди-подожди, — перебил ее Лешка, замахав руками. — Так ты, выходит, что-то типа Гарри Поттера? Василиса непонимающе моргнула. — В каком смысле? — Ну, смотри — тоже Избранная, даже отличительный знак есть — волосы твои красные, пророчество имеется, главный злодей также — как я понял, это Рай, да? — Н-да, только вот в моей истории счастливый финал для войны вряд ли предусмотрен. Ведь мама у меня — ангел, а Рай — ее мир… и… я боюсь… Василиса незаметно смахнула слезы с ресниц, тряхнула головой, прогоняя дурные мысли. — Так вот, а дальше я побежала к этому самому Фэшу, мы заключили перемирие, но он тогда мне много гадостей наговорил, я убежала, пожелав оказаться как можно дальше от Академий… ну, магия отреагировала, и я оказалась на побережье у какого-то моря, а тогда зима была, сам понимаешь… Друзья нашли меня в полуобморочном состоянии и телепортировали в общежитие. Там я рассказала им все, что произошло, даже не раздумывая, хотя друзьями их тогда даже мысленно еще не считала, а Джейк Розерман тут же придумал план действий, но сначала меня хоть как-то откачали, стащив из больничного крыла и из личных запасов лекарственные травы и зелья, а Джейкоб с помощью даэв из их поместья — слабых низших демонов — накормил меня горячим бульоном и чаем. Захарра, у которой случился нервный срыв, и я с подачи друзей еще два дня отлеживались в больничном крыле. Потом в День Всех Влюбленных отец пригласил меня в замок, где я жила до поступления в Академию, и там назначил меня наследницей престола, признал леди Огневой, и я вошла в род. По словам Захарры, если с ним что-нибудь случится, я немедля стану Повелительницей. После этого я на весенние каникулы отправилась в поместье Розерман вместе с Джейком и Захаррой — в гости. А там, в один из вечеров, ко мне начали приходить сообщения и оповещения, я еще ни одного не прочла, а ты, видимо, только начнешь мне их посылать, когда я вновь исчезну из этого мира. Эти электронные письма были ужасно-тревожным знаком, ведь это означало, что ангелам удалось разорвать или, как минимум, ослабить границы между мирами. Так они проникли в Преисподнюю. А Маркус — выпускник Академии Тенебрис, в тот момент самый старший во всем поместье, как-то связался с Фэшем и моим отцом, предупредил их об опасности, начал эвакуацию. Там меня перехватил Фэш, и мы вместе телепортировались на Землю, в Лапландию, где в каком-то старинном замке хранились воспоминания моей матери о тех днях, когда она познакомилась с отцом. Эти ее мысли, переживания… она завещала их мне. И я видела их, видела молодую маму, видела Марту — она была подругой матери, тоже ангелом, представляешь! — видела Фэша, отца, других демонов… когда мама, тогда уже беременная мной, вернулась в Рай, ее вызвали на допрос, чтобы узнать как можно больше о демонах… Они ее пытали, Леш, пытали беременную женщину! Она спасла меня тем, что разыграла ложные роды, при которых я типа умерла, и целитель — ее бывший знакомый — подтвердил это. Потом ее спасли, она родила меня в нормальных условиях, а потом переместилась в Преисподнюю отдать меня отцу, чтобы он спрятал меня от всех этих войн. Сама она была в бегах… ее считали преступницей и предательницей в Раю. Я даже не знаю, что с ней сейчас, жива ли она. Но у меня есть отец, который, возможно, любит меня, у меня есть Захарра, есть Фэш — и ради них я пойду в самое пекло. Я должна спасти их, — прошептала Василиса, опустив голову. Горло ужасно болело после долгого рассказа, и демонесса, не задумываясь, призвала заклинанием стакан воды, вероятно, из ближайшей квартиры. Прохладная влага потекла по пересохшим губам, смешиваясь с солеными слезами, что текли из глаз Василисы подневольно. Руки дрожали, и стакан, который она уже пустым собиралась поставить на пол, треснул, завалившись на бок с легким звоном. Влажные осколки покатились по ступенькам, мелкие капельки шлейфом летели за ними. У Василисы закончились слова, но остались эмоции, глупые, тревожные, ненужные. По крайней мере, в этот момент. Демонесса со всей силы сжала в ладони край мантии, и он загорелся ярким пламенем. Огонь не обжигал, и Василиса завороженно посмотрела на маленькое чудо, в которое выплеснулись ее эмоции. Маленький огонек таинственно мерцал, отбрасывая причудливые тени на стены подъезда. Лешка резко очнулся от дурмана, заполонившего голову при виде пламени, вспыхнувшем на черной мантии, и тут же принялся его тушить. Схватил осколок, самый большой, не укатившийся по лестнице, и опрокинул его. Капли воды попали на огонек, и он погас. И он прожег в мантии небольшую дырку. Василиса представила, что точно также огонь мог прожечь ее руку, если бы не вовремя среагировавший Лешка, и ей стало дурно. Друг подхватил ее на руки, и начал шарить по карманам ее джинсов, спрятанных под мантией. Он быстро отыскал ключи в заднем кармане и открыл дверь, ведущую в квартиру, толкая Василису внутрь. Пришла она в себя только через несколько минут, осознав, что лежит на кровати в своей старой комнате, а рядом стоит Лешка, сложив руки на груди и поджав губы. — Когда ты в последний раз спала? — В поместье Розерман. — И сколько с того момента времени прошло? — Два дня… кажется, — Василиса уткнулась лицом в подушку, услышав скрип старушки-кровати и почувствовав, как она прогнулась где-то возле ее ног. Теплые ладони начали стягивать с нее пыльную, местами грязную и прожженную мантию, потом кроссовки, и устало Василиса прикрыла глаза. Руки Лешки приподняли ее за талию, и он расстегнул молнию и пуговицу на ее джинсах, после чего начал медленно стаскивать их. Демонесса даже не пошевелилась, потому что Лешки ни капли не боялась — он был одним из ее самых верных друзей, и знала она его с детства. Стянув с нее джинсы и носки, Лешка укрыл ее теплым мягким одеялом, подоткнув края, после чего присел рядом с ней, начав распускать сбившуюся косу алых волос. — И какая из тебя будет Повелительница, если ты даже за своим здоровьем нормально проследить не можешь, — вздохнул друг, поглаживая по голове засыпавшую подругу. Василисе казалось, что она ходит босыми ногами по звездам — прекрасным, сверкающим. Они мягко светили ей, устилая дорогу млечным путем, а где-то вдалеке просыпалось целое человечество. То самое, что жило где-то под надкостницей. И Василиса уснула, совершенно не почувствовав прикосновения чужих губ к ее макушке. Знакомых, холодных и сейчас прозрачных губ. Льдисто-голубые глаза на секунду сверкнули в темноте. А Лешка в последний раз взглянул на подругу и, стараясь не шуметь, вышел из чужой квартиры, надеясь, что рано утром Василиса встанет и закроет дверь, или же Марта, когда будет собираться на работу, сделает это. Он, как ни странно, даже не предполагал, что это может сделать кто-то другой.* * *
Солнце медленно вставало над маленьким городом одной из самых больших стран мира, освещая все уголки и закоулки. Рассвет раскрасил темно-синее небо яркими красками, точно неизвестный художник пролил на мокрый холст половину своих баночек с красками. Багряный смешивался с золотистым, ярко-оранжевый — с голубым, и вместе они образовывали неповторимое разноцветье красок. Яркий солнечный свет заполонил комнату со старыми бежевыми обоями так, что они словно светились изнутри, а алые волосы Василисы, лежащие на светло-голубых подушках, казались багряными, будто кровь растеклась по воде. Зазвенела знакомая с детства трель старого будильника Марты, и демонесса резко распахнула глаза, поспешив спрыгнуть с расправленной постели. Василиса обернулась — ее ключи, которыми Лешка открыл дверь в квартиру, лежали на письменном столе — и поспешила закрыть дверь, которую друг оставил открытой. К ее изумлению, она не поддалась, когда демонесса потянула за ручку. Дверь была заперта. Василиса пожала плечами, ничему уже не удивляясь, и босыми ногами прошлепала на кухню, где поставила чайник на плиту и достала из холодильника сырые яйца, упаковку плавленого сыра и холодную буханку хлеба, после чего разбила три яйца о нож, и на сковороде зашкворчала будущая яичница вместе с подсолнечным маслом. Чайник быстро закипел, и демонесса разлила по кружкам кипяток, от которого мигом повалил пар. Из раскрытого окна доносился аромат дождя, мокрого асфальта и свежего ветра, несшего откуда-то из пригорода семена мелкие травинки, пыльцу с осенних цветов и мелкие капли росы. Запахи смешивались один с другим, рождая в Василисе приятную ностальгию по родному дому. Она была сейчас здесь и в то же время — не здесь. Кинув в кружки молотые зерна кофе, Василиса размешала ароматный напиток, полила его поверх карамелью и добавила по коричной палочке. Сев за стол, она крепко задумалась о том, что будет дальше, и не заметила прихода Марты. Та молча взяла свою кружку, закуталась в халат и зазвенела ключами, выходя из квартиры. Через несколько минут она уже зашелестела утренней газетой, что еще пахла краской и типографией, наступающим морозом и улицей. Что будет дальше? Василиса не знала. Этой ночью они с Захаррой начали избавлять монету-телепорт от лишних чар, потихоньку дорабатывать новые, которыми вскоре придется усеять старинный кусочек железа. Одно Василиса знала точно — скоро с этим миром придется вновь проститься, ведь ее уже ждут там, в Преисподней. Она нужна там. — Смотри в школу не опоздай, — улыбнулась Марта, попивая ароматный кофе, от которого еще поднимался теплый молочно-белый парок. — Постараюсь, — с улыбкой отозвалась Василиса, тряхнув головой и залпом выпив горячий напиток, мигом обжегший горло и огнем прокатившийся по пищеводу. Демонесса встала со скрипящего стула, задвинула его под стол и, оглянувшись единожды на Марту, поспешила собирать рюкзак на сегодняшний день. Сейчас — не время… Не время думать о будущем, ведь сейчас ее ждет сегодняшний день. Сейчас ее ждет Земля. Маленькое человечество под надкостницей.
Примечания:
**Florence and The Machine – Never Let Me Go**
