Адская дилогия

В три утра, когда все спят, Самое время спятить, Чувств не прятать. Дышать. Кричать. Ломать родительскую кровать, Сжимать пальцы, как в последний раз. Пепел в кофе… нам не уничтожить этот образ. (И им тем более). (с)замкнутость 8 — от нежности до изнасилования

      Василиса почти почувствовала это внутри себя в тот момент — готовность сдаться, опустить руки, позволить им свалиться безжизненными плетьми и повиснуть вдоль столь же деревянного тела.       В тот момент, когда Захарра уже начала кашлять так сильно, что почти задыхалась, а она сама чуть не упала на колени, покачнувшись. Впереди находился целый лагерь, спрятавшийся почти под носом у властей и ежедневных архангельских патрулей, укрывшийся в густом, непролазном, пепельно-алом лесу. Позади — Фэш, война, боль.       Это можно было назвать островком умиротворения — половина лагеря находилась под землей, куда доносился лишь далекий гул бомбежек, а вести приходили от самых смелых, от тех, кто решил не сдаваться, кто ежедневно приносил им почту, новую одежду, продукты, возможность почувствовать обыденность мгновения.       Лагерь мрачной серой глыбой протыкал платиновое небо, покрытое ватно-сахарными облаками.       Они скрывались ото всех уже несколько месяцев — возможно, больше или меньше, Василиса потеряла счет времени, для нее каждый новый день лишь сменялся следующим. И сейчас, когда они наконец набрели на лагерь, когда взгляд перестал цепляться лишь за разрушенные, полупустые здания и плотно закрытые мешками с песком окна без стекол — светомаскировка, Василиса позволила себе упасть на колени и тихо заплакать просто от осознания. Здесь безопасно.       Захарра наконец в безопасности. Она смогла спасти ее.       Ввязываясь во все это, Василиса не представляла, на что подписывается сама и во что вплетает подругу. Просто до этого была цель. Она жила, буйно цвела где-то внутри надеждой, что обрушилась в один миг, стоило услышать далекий гул приближающегося пламени, разрушенных камней, людей, погребенных заживо и снова пламени.       Сейчас, почти лежа на мерзлой земле перед «Домом спасения» — гласила деревянная, чуть покосившаяся доска, прикрепленная к двум кольям, торчащим из земли, — Василиса позволила себе тихо зарыдать, отчаянно переживая за Фэша, за Маркуса, за родителей и всех знакомых ей демонов, будь они плохими или хорошими. Они не заслужили этого. Не заслужили войны.       А Василиса заслужила эту боль.       Это все началось именно из-за нее.       (Лучше бы она вообще не рождалась).

* * *

      Василиса проснулась, вдыхая аромат мокрой земли и холодных, сырых древесных балок, которые с другой стороны скрывались сравнительно небольшим шатром. Тишина в утренние часы оглушала — казалось, будто в мире и не существует звуков больше. Весь мир накрылся пологом молчания.       Василиса осторожно поднялась с влажного матраса, покрытого сверху суконной простыней и шерстяным пледом; впрочем, согреваться это не помогало. Рядом перевернулась с одного бока на другой маленькая демонесса с белесыми волосами и ярким листопадом веснушек на лице и плечах. Их под одним шатром жило пятеро, и скрывались они в лагере практически под самым носом у ангелов.       Преисподняя была на осадном положении.       Василиса несколько недель жила среди каменных плит, что давили на нее своим присутствием, массивностью, давили, не пропуская света. А потом не выдержала и выбралась на поверхность — там было опасно, да, существовала возможность попасть под шальную бомбежку или замерзнуть до смерти, умереть от обморожения — но… но там чувствовался весенний холодный воздух, ощущалась жизнь, а не слепое существование под толщей земли.       Василиса, пошатываясь и подслеповато щурясь, выбрела на поверхность, тут же ослепнув от гордого, холодного, но невыносимо яркого солнца. Она чувствовала себя слабой, будто все силы ушли из нее, стоило покинуть Землю, Марту и Лешку.       Фэш еще не отыскал их.       Это вселяло надежду.       Василиса, щелчком пальцев придав себе более опрятный вид, поплелась ко входу в катакомбы — так она, содрогаясь, мысленно называла подземный лагерь, скрытый железным люком, который укрывало покрывало из травы и свежей весенней листвы. Таких отчаянных, как она сама, что жили на поверхности, было всего пятеро, и Захарра в их число не входила. Василиса не могла позволить ей так рисковать.       Смахнув с люка влажную, прелую листву, демонесса провернула железную ручку-рычаг и открыла дверцу, после чего, прикрыв глаза, прыгнула внутрь. Ощущение потерянности, отчаяния не покидало ее с тех пор, как она оказалась в этом месте, «Доме спасения». Ей казалось мучительно долгим, бесполезным существование здесь. Здесь она не могла никому помочь. Не могла никого спасти. Дни тянулись однообразно и монотонно, серые, монохромные, они заставляли Василису жмуриться всякий раз, когда приходили новые вести, и чувствовать себя бесполезной, ненужной.       В лабиринте каменных стен ее встретил мальчишка, которому по виду нельзя было дать и тринадцати, однако он был раза в три старше самой Василисы. Его звали Кристофом, и он, пусть немножко хмурый, серьезный, но такой же отчаянный, разбавлял ее существование здесь, и вместе они придумывали и обговаривали план, главной деталью которого была она — Антихрист, надежда на спасение.       — Доброе утро, Лис, — кивнул ей мальчишка, заправляя медовую прядь за ухо. Хмурый взгляд серых глаз сопроводил ее до каменного стола, на который демонесса запрыгнула, сметая стопки чертежей.       — И тебе не хворать, Тоффи, — ответила Василиса, водя пальцем по одному из листов с едва заметными карандашными росчерками и линиями.       — Я же говорил, что мое имя можно сокращать максимум до Кристофа, то есть — никак, — недовольно пробурчал демон, продолжая что-то изучать в старой потрепанной книжонке, лежащей на его узких коленях.       — Это план помещений Кровавого замка? — Василиса внимательно рассматривала чертеж с мелкими пометками и линиями разных цветов, указывающими оптимальный, по мнению Кристофа, маршрут.       — Нет, Призрачного замка. Кровавый замок изначально строился для демонов и демонесс, у которых не было другого жилища на время зимних и летних каникул. После они уже сами зарабатывали себе на жизнь, и помощь не требовалась, а до того момента им бы негде было жить. Он и сейчас примерно для этого существует. А вот в Призрачном замке осуществляется вся власть. Перьекрылые еще не захватили его, а вместе с ним и всю Преисподнюю, но, я уверен, шпионов там уже несметное количество.       — Да уж, — вздохнула Василиса. — Ты же возьмешь меня на следующий рейд? — уже через несколько секунд встрепенулась она.       — Если он состоится. В мои обязанности не входит устраивать тур походы для дочки Повелителя, — хмыкнул Кристоф, откладывая книгу. — Впрочем, даже для такой небольшой прогулки нужно подготовить тебя. Небирос* на последнем собрании предложил обратиться за помощью к ведьмам — они могут создать отличные доспехи для нас, а также приготовить множество зелий, которые точно не повредят в бою. Правда, проблема в том, что большинство ведьмовских общин находится на Земле.       — Я могу отправиться на Землю, — сверкнула синими глазами Василиса. — Я была там, жила среди людей долгое время, поэтому знаю, как нам не выдать себя. Правда, в переговорах с ведьмами я не буду участвовать, — демонесса смущенно опустила взгляд. — Не моя стезя.       — Я предложу твою кандидатуру Небиросу, но сомневаюсь, что он одобрит вмешательство леди, — медленно, еще продолжая размышлять над чем-то, произнес Кристоф, прохаживаясь по каменному помещению из стороны в сторону.       — Просто он — женоненавистник, — буркнула демонесса. Василиса видела этого взрослого, жесткого демона несколько раз, но издали, всегда опасаясь подходить ближе. Она уже успела изучить этот огромный лагерь, его жителей, и уже слишком скучала, каждый раз надоедая Кристофу своим присутствием и просьбами о ее участии в тех редких разведках, что устраивались под предводительством заведующих их лагерем.       Василиса знала — их положение было очень шатко, потому что отряд могли отследить, найти место их жительства и устроить бомбежки еще и здесь.       — Какой есть, — хмыкнул Кристоф. — Не желаешь навестить свою подружку?       — Если Харри узнает, что я вновь собираюсь подставить себя под удар, она запрет меня в одном из подвалов катакомб и будет лично караулить каждые полчаса, — усмехнулась Василиса, но скорее горько — Захарра ведь искренне за нее переживала, а она…       — Твоя правда.

* * *

      Василиса легла под куст тимьяна, восстанавливая сбившееся после бега дыхание. Рядом упала уставшая Захарра, несколько минут до этого страстно носившаяся по небольшой поляне и швырявшая заклятия и проклятия в демона, с которым участвовала в спарринге.       Тренировки, проходившие каждое утро и каждый вечер, стали привычными, как только Василиса впервые тайком пробралась на очередной рейд демонов. Тогда она поняла, что до уровня боевых ангелов ей далеко, как от окраины Парижа до Сены.       Демонесса зарылась ногтями в холодную землю, выдыхая. На секунду ей показалось, что сейчас пальцы превратятся в корни и прорастут глубоко под почвой, тело одеревенеет и покроется листвой, а сама она соединится с природой, избежав ужасов войны.       — Тот жуткий красноглазый демон сказал, что новый рейд будет завтра, а на прошлом собрании Небирос говорил, что ангелы затевают что-то очень серьезное, отвлекая внимание властей бомбежками и мелкими терактами.       Василиса распахнула глаза. Ослепительно-яркое солнце пронизывало каждую травинку, каждый изумрудный листик на поляне — островке спокойствия, мира и весны. Оно тянулось своими лучами к каждому уголку густого, потерянного для мира леса, играло золотыми бликами на умиротворенной глади озера, расположившегося где-то в самой чаще, заливало просторный травяной покров лимонным соком. Мир с приходом настоящей весны словно расправил уставшие плечи, ожил, потянулся к распахнутому синему небу, цепляясь за ватные края проплывающих облаков своими острыми краями, барьером между мирами. Пропитанный ароматом сирени май уже полностью вступил в свои права. Лес, весь укутанный в зеленую полупрозрачную дымку, манил в свою тень, а поляны поражали разнообразием цветочных красок.       Василиса хотела застрять здесь. Вот так провалиться под прохладную землю, срастись с окружающей средой и более никогда не открывать сизо-синих глаз. Просто уснуть среди этого умиротворения.       Она знала — вот сейчас на поляну ворвутся оживленные после тренировки демоны, Захарра рывком сядет, вернет на лицо холодную маску, уместную, например, в Академии или в Кровавом замке, но не здесь. Не в этом тихом, уютном мирке, окрашенном в яркие краски весны.       Но так — привычно и необходимо. Поэтому Василиса тоже нарисует на губах ледяную улыбку перманентным маркером, окрасит глаза в ледяной цвет и наденет поверх тяжелую каменную маску.       Это ведь было понятно и привычно, хоть и неуместно.       За краями поляны — война, вечное противостояние, и отсюда уходить не хотелось совсем, но Василиса вдохнула аромат тимьяна, цветущей где-то вдалеке дикой розы и еще чего-то медового, что наполняет полупустое сердце красками. Вот так, до основания.       — Я не отпущу тебя на следующую вылазку, так и знай. Это слишком опасно. А я обещала, что уберегу тебя.       — Кому?..       — Марте, Алексею, Фэшу. Твоему отцу. Много кому. Думаешь, никто из них не догадался, что ты порвешься в бой при первой возможности?       Василиса сползла вниз по влажной траве, чувствуя, как та оставляет холодные следы на открытых участках кожи.       — Думала. Что ж, и почему тогда меня никто не остановил?       — Это только твое решение. Только твоя жизнь. Только твоя война, — Василиса с закрытыми глазами представила, как Захарра пожимает в этот момент плечами и улыбается той самой хрупкой, хрустальной улыбкой, которую так легко разрушить — искренней, чистой, грустной. Завораживающе честной.       — Ради чего мы страдаем, Харри?       — Думаю, мы наконец освобождаем то, что изначально принадлежало нам.

* * *

      Василиса сидела у костра, рядом с Кристофом, представляя, как языки пламени обгладывают не влажные поленья, не полусухой хворост, а ее жалкие кости, благородно-белую кожу и кожистые крылья, нелепыми палками торчащие за спиной.       Множество демонов сидели сейчас вот так возле костров, как в Рождество. Кто-то достал в одном из ближних городов алкоголь, и когда сидящая близ демонесса протянула ей фляжку, Василиса хлебнула, не задумываясь. Пламя обожгло горло, демонесса скривилась от крепости напитка, но не выплюнула, продолжая глотать.       — Молодец, малая, — усмехнулся и похлопал по плечу стоящий позади Небирос. Его ладони были жесткими и грубыми, как наждачная бумага, но почему-то успокаивали.       Какая-то неуютная слякоть поселилась на языке. Такое отчаяние, что и алкоголь не спасает, захватило Василису, и она вжалась ладонями в шершавую, нагретую костром древесину. Оно будто бы проводило холодными ладонями по ее коже, провожаемыми стайками мурашек, кружилось ими в необыкновенном танце по неестественно-прямой спине, выгибая ее еще сильнее. Выгибая до хруста в позвоночнике, до боли в лопатках и странной щекотке на ребрах.       Возможно, Василиса сходила с ума.       Но в мыслях был лишь Фэш и предстоящая битва.       Демонесса вцепилась пальцами в кроваво-алые волосы. Весь мир вокруг пылал. Кровавое небо, алые костры, багряный закат.       А потом Василиса сорвалась с места.       — Куда ты, дурная? — прокричал ей в след Кристоф, но Небирос положил тяжелую ладонь ему на плечо, останавливая.       — Дай девчонке накричаться. Завтра ее первый настоящий рейд, а не просто вылазка за едой и одеждой, а ведь ей еще и двух десятков лет нет. И куда только рвется в бой, такая малая ведь, — покачал головой старший демон, усаживая Кристофа на бревно.       А Василиса в это время бежала. Бежала, выбивая весь воздух из легких, пока весь мир размывался перед глазами. Когда она остановилась под косолапой елью, небо уже стало угольно-черным, а рядом не было ни души. Василиса сползла по шершавому стволу под могучие ветви, стараясь отдышаться и вспомнить проделанный ей путь.       Но перед глазами вставал только Фэш.       Со злости она ударила по земле кулаком, но напоролась на камень и взвыла от боли.       — Ну-ну, пожалей несчастный камешек, он уже трепещет от ужаса перед тобой, — рассмеялся рядом кто-то, но Василиса не оглянулась, стараясь согнать со своих мыслей одного надоедливого черноволосого демона. — А если честно, не переживай, что бы не произошло. Мы, демоны, сильные. И ты борись, как в последний раз. Мне это всегда помогает.       Чужое дыхание шевельнуло волосы на затылке, и Василиса обернулась, но ничего не разглядела в кромешной тьме. Она даже не пыталась разобрать, кто с ней говорил — демон или демонесса.       Она криво ухмыльнулась.       И вдруг та страшная сила, то самое отчаяние подтолкнуло ее в спину, и Василиса вцепилась в чужое тело.       — Помоги мне, — прошептала она в чужие губы.       Водоворот эмоций захватил ее. Чужие руки, губы, хриплый шепот — истинная феерия. Василисе вдруг стало тепло, будто камин разожгли в стылой комнате, простоявшей весь зимний день с распахнутыми настежь ставнями. Мысли путались, и демонесса даже не пыталась разгладить их, кусая до крови чужие губы, что пахли лавандой и чем-то приторно-сладким. Амброй.       Она обвила чужую спину ладонями, щупая острые лопатки, тонкие, хрупкие плечи и наконец зарываясь в мягкие волосы, что пахли солью… и… штормом. Штормом в океане, когда весь мир качается из стороны в сторону, и не разобрать, где вода, где небо.       Хотелось раствориться в чужом тепле, забыть о Фэше и любви к нему, что приносила только страдания и боль, забыть его запах, его мягкие вьющиеся волосы, его теплые губы и холодный взгляд.       Хоть на секунду.       Хоть на чертово мгновение — забыть.       И Василиса забыла, слушая стрекот чужого дыхания и чувствуя спиной, сквозь тонкую ткань рубашки мохнатые еловые ветви.       — Ну как, помогло? — воздух наполнился чужим звонким смехом, и Огнева прислушалась к нему.       Она поцеловала демонессу?..       Она поцеловала демонессу.

* * *

      Сольвейг Паркер.       Милая, добрая, яркая. Черные волосы с перламутрово-синим отливом, едва достающие до плеч, кристально-чистые изумрудно-зеленые глаза, что никогда не соврут и не предадут. В них можно прочитать всю жизнь демонессы. И теплые тонкие руки, что никогда не отпустят.       Ее имя — как соль на губах.       Соль Василисиных слез на ее, Сольвейг, мягких губах, которыми она их аккуратно сцеловывала с дрожащих ресниц, призывая к успокоению.       А Василиса лишь разъедала ее теплые чувства и ласковые эмоции своей болью, разрывала молочно-белую кожу ногтями-полумесяцами и выпивала ее до дна, давясь приторной сладостью искренних эмоций.       Она такой не была. Фэш таким не был.       Вообще ни один демон не мог быть таким… искренним? Чувственным? Бесстрашным.       Они все прятались во лжи от своих страхов, скрывая боязнь под маской холода и вежливой грубости.       А Сольвейг пряталась лишь от любопытных жителей катакомб, когда сжимала Василису в объятиях и ее губы — в поцелуе. Горячем, пьянящем.       Ее глаза бутылочного цвета в такие моменты загорались, и Василиса видела в них карамельные, алкогольно-шоколадные вкрапления, каких не замечала до этого. Видела и невероятно-детский восторг, полыхающий в них, когда их губы соприкасались.       Сольвейг поражала.       Она казалась угловатым смущенным мальчишкой, когда говорила о своей жизни, о других демонах, в такие моменты казалась добрым другом, готовым помочь.       А в другой момент уже превращалась в плавную, текучую жидкость, плавилась под прикосновениями Василисы и согревала тем теплом, что дарила Марта, усаживая ее на колени и читая сказки.       Захарра относилась ко всему происходящему скептически, но Василиса тут же отворачивалась, стоило ей об этом заговорить, и собиралась на новый рейд, во время которого петляла по столице Преисподней, преследуя ангелов.       Пока не происходило ничего важного.       — Добро пожаловать в основные силы сопротивления демонов, — задорно улыбнулась Сольвейг, отворяя тяжелую каменную дверь и тут же хватая демонессу за плечи. — А это Василиса, моя девушка, представляете?       — Да уж, такое сложно представить, — Фэш криво улыбнулся, затворяя за собой каменную дверь.       Сольвег тут же посерьезнела, принявшись нашептывать сотни самых сильных охранных чар, проводя ладонями по прохладному щербатому камню.       Фэш смотрел на Василису нечитаемым взглядом.       Он нашел их — демонесса боялась этого больше всего. Боялась вновь встретиться с ним глазами, потому что не было сил даже на это. Рядом с ней — опасность, значит, и ему находиться рядом нельзя, пусть ей и будет больно. Просто нельзя смотреть в льдисто-голубые глаза Фэша, которые, на самом деле, могут согревать. Василиса знала.       Он подошел к ней, и ее сердце ухнуло куда-то в пятки. Демон приподнял ее лицо за подбородок, и пальцы его были прохладными, тонкими и нежными, как лепестки геоцинтов.       — Вот как, Лиса? — хмыкнул он, отпуская, и Василиса тут же резко развернулась, встречая теплый взгляд Сольвейг.       Та тут же подхватила ее под локоть, уводя от ледяного демона.       — Имей в виду, я больше не пущу тебя на поверхность, — донесся до Фэша ее серьезный голос.       Он в сердцах саданул кулаком по холодному камню.       Кровь закапала на такой же каменный пол, напоминая по цвету волосы демонессы, что уже едва виднелась в дали полутемного коридора.       — Глупая девчонка.

* * *

      Василиса сидела на пустом островке, на ковре в комнате Сольвейг, перед ней листопадом рассыпалось множество рисунков, всяких набросков и уже готовых картин.       — У тебя талант, — произнесла она, не отрываясь от разглядывания. Теплый свет керосиновой лампы заливал каменное помещение, делая его чуть более уютным.       — Угу, — отозвалась Сольвейг, проводя пальцами по ее шее, а потом проделывая тот же путь губами. Мягкие и теплые, они нащупали неистово бьющуюся жилку, и Василиса затрепетала.       Они никогда не заходили дальше поцелуев, и демонесса ценила Сольвейг за это. Теплая и милая демонесса была для нее подругой, способной выслушать все ее проблемы и жалобы, а потом утешить, по-особенному, в ее стиле — мягкими, влажными поцелуями, похожими на топленое молоко, теплыми объятиями и ласковой улыбкой.       Василиса, возможно, нравилась ей; Сольвейг же ничего не требовала, лишь радостно улыбаясь и напоминая демонессе задорную младшую сестренку, какой у нее никогда не было.       И она знала, что Василиса горько влюблена в Фэша, того самого демона, что недавно присоединился к их сопротивлению и завтра отправится в рейд вместе с ними.       — Сколько тебе лет, Сольв?       — А это так важно, Василиса? — ее смех был похож на хрусталь, на завораживающий шелест листвы, на мягкий перезвон колокольчиков.       Сольвейг была необъятно доброй, нежной, мягкой и податливой, как глина до обжига, ее лицо светилось золотом, а теплые губы приоткрывались, точно бутон розы, когда Василиса прислонялась к ее плечу прямой спиной.       Сольв была милой квартиркой, в которую всегда хочется вернуться. Там всегда горел золотистый свет электрической лампы, всегда стоял теплый ужин на столе, а мягкая, душистая постель приманивала взгляд.       Но у Василисы был особняк. Мрачный, угрюмый, огромный, полный загадок и тайн. Там изредка горел камин, наполняя пустую гостиную трескучим голосом горящих поленьев, но всюду царило запустение. И у Василисы была вечность и чуточку больше, чтобы захотеть возвращаться в это место, чтобы полюбить его всем сердцем, согреть каждую комнату и стереть пыль со всех каминных полок.       У нее был Фэш.       И его бы она не променяла и на мириады таких прекрасных, теплых и располагающих людей, как Сольвейг.       (К сожалению).       Взгляд Василисы вдруг зацепился за один из рисунков.       На нем была изображена девушка. Демонесса прошлась по листку взглядом несколько раз, прежде чем поняла, что изображена именно она. Сольвейг нарисовала ее так, что она с трудом себя узнавала. Ее черты она немного укрупнила и исказила, рисунок выглядел таким же необычным, как и все, что выходило из-под рук Паркер. Василиса стояла, ее ноги были полусогнуты, как и руки, а на лице виднелся след от сажи. Взгляд был ожесточенным, коса растрепана, а удобные доспехи сидели идеально, подчеркивая ее силу. Позади полыхало пламя, и оно также отражалось в ее огромных оленьих глазах. Из ее рук вытекала тонкая струйка воды, постепенно превращающаяся в целое море, а губы точно шептали что-то. Демонесса на рисунке не выглядела ни сломленной, ни растерянной, ни напуганной. Она выглядела так, будто ей пришлось многое вытерпеть, но она осталась сильной. Выражение лица, вся ее поза была подобна вдоху перед решающим сражением — так солдат перед битвой вдруг вспоминает на мгновенье о семье, друзьях или думает о хрупкости своей жизни, а затем отважно рвется в бой.       Василиса помнила слишком четко, что произошло в тот день — ангельский патруль, заподозрив слежку, поджег пороховой склад, удачно оказавшийся рядом, а следом за одним зданием, подобно щепкам, полыхнули другие. Жилые здания в центре Пандемониума.       Василиса отчаянно рванулась следом за Кристофом и Небиросом в самую гущу, начиная призывать воду из близайших источников, пока другие также призывали мешки с песком из окон домов. Тогда демонесса вдруг услышала детский крик и, испуганно закричав в ответ, призвала крылья и ворвалась в пламя. Это был ад. Не Ад, не Преисподняя, их мир, а именно тот ад, каким его представляют люди: все вокруг пылает пламенем, ужасная жара, копоть и боль, боль, боль… одна сплошная боль и мучения.       Василиса тогда спасла его. Ребенка, зовущего на помощь. Им оказалась пятилетняя девочка, еще не прошедшая посвящение в демоны и бывшая обычным человеком, способным легко умереть. Тогда Василиса долго отбивалась от Сольвейг, Кристофа и других демонов, но оставила уснувшую девчонку у себя, да так и уснула, крепко прижимая к себе дитя.       А на следующее утро Фэш молча подошел к ним и вручил еще одно одеяло, которое демонесса застелила поверх матраса, чтобы девочке было мягче спать, а также горсть леденцов, таких родных, которые на Земле продавались в кондитерской недалеко от школы, что она даже радостно подпрыгнула и захлопала в ладоши вместе с малышкой.       Имя у девочки оказалось прекрасным, как и она сама казалась неземной, с ее потусторонне-серыми глазами и пшеничными волосами, — Николь.       Как она, подбежать и порывисто обнять Фэша Василиса не осмелилась. Но улыбнулась ему, впервые за долгое время.       С тех пор с Сольвейг общаться стало тяжело, ведь та не понимала ее рвения оберегать Николь. Она была доброй, да, но для нее сейчас шла война, а на войне дети и старики — ненужная обуза.       Но не для Василисы.       А потому она резко дернулась, хотя и не хотела этого так сильно, и поспешно встала, отправляя помятую рубашку.       — Я попозже зайду… возможно… м-мне нужно Николь проведать, — быстро пробормотала она, не обращая внимания на заминки, и поспешила выйти из комнаты. Сольвейг ей лишь понятливо кивнула.       Василиса помчалась по каменным коридорам наверх, к воздуху, к миру. Под толщей земли она задыхалась, да и каменные плиты давили на нее.       Быстро нейтрализовав все охранные чары и поставив их вновь, когда оказалась по ту сторону двери, Василиса сползла на сырую землю и часто-часто задышала. Она не знала, что с ней произошло — ей просто захотелось вдруг сделать глубоких вдох, чтобы в легкие попал аромат весны, последождевой влаги и прохладного ветра, и истерически расхохотаться, так, чтобы слезы выступили на глазах и заболел живот.       Вдохнуть.       Прикрыть глаза.       Перестать думать о Фэше.       Но далекий образ стоял перед внутренним взором, как Василиса не пыталась его отогнать. Фэш преследовал ее своей ухмылкой, холодными глазами и бледными, длинными руками. Он крепко обнимал, крепче Сольвейг, и держал ее глупое, доверчивое сердце в своих ладонях, согревая и успокаивая.       Василиса рванулась изо всех сил, резко поднимаясь с сырой земли и ступая тяжелыми ботинками по влажной траве.       Скоро лето.       Воздух уже пах теплым, насыщенным маем, он был густым, в нем смешались пыльца цветов, аромат цветущих лип и чего-то медово-пряного, горько-смолистого. Так пахло приближающееся лето, жаркий июнь и теплое окончание мая.       Василиса подошла к своему шатру, распахивая плотную брезентовую ткань, заменявшую шатер. На ее матрасе сидел Фэш, держа на руках уснувшую Николь.       Теплая улыбка расцвела на губах демонессы при виде сопящей малышки.       — Добрый вечер, — шепнула она демону, надеясь, что он не услышит стук ее громко и отчаянно колотящегося сердца.       Тот кивнул ей.       С Фэшем было нетрудно молчать; молчать с ним было очень даже хорошо. Буквы рассыпались. Стоило Василисе приоткрыть рот, они терялись где-то на корке мироздания, но…, но был черноволосый демон, рядом с которым слова не были нужны. Они казались лишними и пустыми. Ни одно слово не смогло бы вместить в себя всю глубину Василисиных эмоций, всю ее тоску и печаль, ее любовь к родным и близким, ее детский восторг при виде маленькой Николь.       Фэш все это чувствовал и понимал без слов.       — Почему ты живешь на поверхности? Здесь опасно.       — В катакомбах все пропиталось пылью.       Василиса не хотела говорить, что она тоже вся в пыли. Та осела на ее плечах, волосах, забилась в глаза, так что теперь она видела в черно-белом цвете все, кроме глаз Фэша. Василиса была бы рада стряхнуть ее, но не могла. Не было ни сил, ни желания. Она чувствовала, как пыль подбиралась к сердцу, оседала на языке и глотке.       Вообще, многое в ее жизни было серым, монохромным. Лишь только несколько пар глаз сверкали в ночи, потому что они были настолько родными, что образ их не вырвать, не выкорчевать из сердца. Он там навсегда.       — Как бы хотелось, чтобы это все закончилось, — наконец вновь заговорила Василиса, опуская голову на влажный тюфяк, набитый соломой. Он служил ей подушкой.       — Зачем вы сбежали? На Земле безопасно. Ваш отец, леди, переживает за вас двоих, — произнес Фэш, откинув голову на тюфяк, в нескольких сантиметрах от головы Василисы. — И я тоже.       — На Земле не безопаснее, чем здесь, лорд Драгоций. В конце концов, меня нашли бы и там, и тогда бы опасности подверглись близкие мне люди. А они — не демоны. Залечиться не смогут, к сожалению, — Василиса горько усмехнулась, смежая веки. Убаюканная теплом, исходящим от тела Фэша, лежащего рядом, она засыпала.       — Не буду спорить, леди Огнева, хотя останусь при своем мнении.       — Как вам угодно, лорд.

* * *

      Василиса проснулась от ощущения соли на своих губах. Впервые в жизни она плакала во сне.       И снилась ей впервые не боль, не окровавленные тела родных и близких, не испытанная горечь, а что-то размытое, теплое и приятное, неясное. Оно наполняло душу и сердце вдохновением, необъяснимой радостью, что толкает людей на непредвиденные поступки.       Рядом лежал Фэш, и разделяла их только Николь, такая маленькая и хрупкая для пятилетней девочки, но притом сильная, умная и добрая.       «Как же ей не повезло родиться в такие времена», — подумала демонесса, слизывая соленые капли с губ. Непрерывный поток горячих слез все не останавливался, да и Василиса не спешила его прерывать, потому что эти слезы были о несбыточном счастье, о той теплоте, о которой Василиса мечтала уже долгие годы.       Потому что ничто ее не согревало, и она сама не осознавала, что ей холодно.       Не снаружи, внутри. Нестерпимо. До ломоты в костях и пьяного электричества на кончиках ватных пальцев.       — Доброе утро, — прошептал Фэш где-то рядом, боясь разбудить спящую Николь. — Думаю, ваша девушка обидится, если увидит вас рядом со мной сейчас, леди Огнева.       — Не обидится. Она все прекрасно понимает, — также тихо произнесла Василиса с грустной улыбкой.       — Хм, и что же она понимает?       Василиса крепко зажмурилась, отсчитывая удары своего сердца.       — Что мое сердце принадлежит не ей.       — И кому же?       …       — Вам, лорд Драгоций.       Ну вот. Она произнесла это вслух.       Василиса вновь принялась отсчитывать удары сердца, бившегося испуганной пташкой.       Ожидание. Оно хуже отказа, хуже всего, что есть в этой жизни, потому что заставляет самостоятельно рассматривать все варианты исхода, все ситуации, большинство из которых заставляют слезы выступать на глазах.       В этот раз Василиса ненавидела ожидание больше, чем что-либо.       И лучше бы, наверное, в ее легких зацвели цветы от неразделенной любви, от которых, в конце концов, она бы задохнулась.       Фэш осторожно потянулся к ней, подобно цветку, тянущемуся к солнцу, и нашел ее губы своими. Он целовал ее медленно, нежно, то и дело замирая, а Василиса почти не отвечала, изумленная. Она, наверное, меньше бы удивилась отказу.       Демон приобнял ее, стараясь не разбудить Николь, и сжал в объятиях, заставляя Василису задохнуться в его губах — ментоловых с закатными вспышками, в его волосах — угольно-черных, алкогольно-темных, с ароматом темного шоколада и пепла в кофе, в его руках — нестерпимо нежных, мраморно-холодных и сильных.       Столь сильных, что не отпустят.       — Прости, — горько прошептал Фэш ей на ухо, и Василиса попыталась вырваться, но он не пустил. — Нельзя, только не сейчас, когда кругом война.       Кругом война.       …Чувства, возникающие на обломках уже разрушающегося мира, похожи на огонек свечи в бурю — может он что-либо осветить или нет, но люди цепляются за эту надежду…       Василиса цеплялась. Она отчаянно цеплялась за Фэша, за его руки, за его губы, за эту чертову нежность, оплетшую ее тело, не давая ни капли возможности отпустить и смириться. Только не сейчас.       — Не отпускай меня.       — Глупая девчонка, — прошипел Фэш с болью в голосе. — Я не могу подвергать тебя опасности. Они наверняка знают, что ты влюблена в меня. Лисса сказала, что они делают ставки именно на это. Меня могут схватить на каком-нибудь из рейдов, и ты ведь помчишься за мной без раздумий. Они знают.       Василиса наконец расцепила руки, отползая от демона на край матраса и отчаянно мотая головой. Она чувствовала, как от слов Фэша сердце крошилось о ребра, начинали кровоточить губы и где-то внутри шевелилось что-то дикое, дремучее, заставляющее непрерывно страдать.       — Прости, самоубийца.       Прозвище резануло слух, точно нож масло.       — Я не могу быть с тобой и за это ненавижу тебя еще больше. Просто… ненавижу тебя.       Он быстро встал и вышел из-за шатра, где в ногах заворочалась просыпавшаяся Николь.       Василисе просто нужно было смириться с этим. И она смотрела в удаляющуюся спину Драгоция, не задернувшего брезент, и думала, что нужно найти Сольвейг, пожаловаться ей на демона, нужно найти искру тепла и прижаться к ней, потому что Фэш будто бы выпил ее до дна, забрав все силы и весь жар своим ненавистным поцелуем.       Василиса продала бы душу за еще один его поцелуй.

* * *

      Василиса с остервенением натирала уже блестящие от спирта ножи, после чего вновь прошлась по набору отмычек и своему защитному жилету. Вытерла ладони о полотенце, заплела волосы в косу, начав прятать в ней свое оружие.       В тот момент под шатер забежала Николь под руку с Захаррой.       На секунду все помещение заполнилось золотистым светом рассвета, обнажив летающую повсюду пыль, сделав волосы Василисы вишневыми, как венозная кровь.       Она наклонилась вперед и поцеловала сидящую на ее матрасе Сольвейг в уголок двигающихся губ, что повторяли миллионы целительных заклинаний. Это тоже была секунда — она тут же отпрянула, — но потрясающе-зеленые глаза Паркер уже смотрели на нее.       — …Серпанториум, — закончила очередное заклинание Сольвейг, улыбнувшись Василисе теплой, как горячий шоколад, улыбкой. Она протянула руку, и демонесса ухватилась за нее, как за спасательный круг, присаживаясь рядом.       — Скоро пора выходить, — сказала Захарра, вздыхая. — Николь пора отправляться к остальным детям и старикам в катакомбы. Сейчас там утроенная защита.       — Я знаю, — горько усмехнулась Василиса, потянувшись за очередным оружием из своей коллекции. — Я ведь помогала с ней.       На некоторое время они замолчали, лишь Сольвейг продолжила наполнять шатер своим тихим шепотом, похожим на шелест листвы.       Сейчас Василиса обращала внимание на каждую деталь — на выбившуюся прядку из короткого хвостика Паркер, на маленькие морщинки, залегшие в уголках губ Захарры, на небольшую радугу, сверкавшую в отражении одного из ножей, разложенных на матрасе, на нитку, свисавшую с рукава рубашонки Николь, на ее сверкающие серые глаза, яркие и невозможно живые.       Ощущение реальности вдруг накатило на Василису, как приливная морская волна, как в детстве, давно-давно, когда она помогала Марте подстригать розы и укололась до крови, и все вместе — боль, жара, запах цветов, теплые тетины руки — все это было так реально, что слезы покатились по щекам Василисы от осознания того, что она — живая.       Она слушала музыку, и голоса, и шум деревьев, и стрекот насекомых, она видела яркое полуденное солнце и людей, таких же живых, как и она сама, она ощущала дыхание ветра на коже, тепло солнечных лучей, запах травы, пыли и цветов, твердость чернозема под собой, мягкое прикосновение ткани к своему телу… и любовь. Огромную, необъятную, ко всей Преисподней и всем ее жителям. Она согревала ее сердце, дурманила разум, она поселила внутри нее, в районе солнечного сплетения, маленький огонек, что с каждой секундой распалялся сильнее и сильнее на пару с ее решимостью, даруя уверенность и покой.       — Пора выходить, — произнес Кристоф, заглядывая внутрь шатра.       Василиса закрыла глаза.       Потом открыла.       И наконец выдохнула.       Она принялась натягивать эластичные штаны, рубашку и жилет поверх, покрытые сетью тончайших пластинок, способных отразить любое заклинание и спасти от удара ножа. Это были ее доспехи. Они сверкали на солнце, что проникало в шатер ненароком, и облегали тело, будто змеиная кожа.       Сольвейг оправила ее тяжелую косу и также принялась переодеваться, пока Захарра уводила плачущую Николь прочь от шатра, к катакомбам.       — Она, наверное, предчувствует что-то, — вздохнула Василиса, чье сердце сжималось при виде плачущей девочки, что стала ей роднее многих в этом лагере, который тоже скоро придется покинуть.       — Наверное.       Василиса, мысленно повторяя список тех боевых заклятий и проклятий, что удавались ей лучше всего, поспешила выйти из-под шатра. Она шагала одеревенелыми ногами по земле, следом за другими демонами, как вдруг встретилась взглядом с Фэшем.       И всю оставшуюся дорогу она глядела только в два ледяных озерца, на дне которых так легко потеряться. Василиса знала это.       Когда они все подошли к барьеру, отделявшему их лагерь от границ Пандемониума, сотни и тысячи демонов одновременно приподняли руки и начали шептать заклятия отмены. Воздух замерцал, наполнившись магией, и Василиса вдохнула аромат озона, жимолости и сирени.       Наконец сизый барьер растворился, и демоны ровным строем двинулись к Пандемониуму. Василису окружал плотный кокон живых тел.       Наконец, когда ее ноги остановились у самого края, там, где раньше мерцал барьер, она почувствовала прикосновение чужих прохладных, длинных пальцев, что было похоже на нежные лепестки цветов. Василиса сжала чужую ладонь в ответ и запрокинула голову, посмотрев на возвышавшегося над ней, как скала, демона. Холодные, пронзительно-колючие глаза Фэша прищурились, а он сам едва заметно сверкнул полуулыбкой, после чего потянул ее за барьер.       Василиса сделала первый шаг, думая о том, что больше, возможно, никогда не вернется в «Дом спасения».       Сегодня ее сердце билось необычайно громко.       Сегодня было время, когда проявлять эмоции, сходить с ума и обниматься, как в последний раз, простительно, потому что это действительно мог быть последний раз.       Сегодня был июнь, семнадцатое. Сегодня по их следам неотвратимо ступала смерть.