O TEMPORA O MORES

Мама Джона всегда говорила, что его отец становился другим человеком, когда набивал едой живот. Джон в этом похож на него. Наполнив живот предложенными миссис Хадсон вкусностями и полив их сверху чудесным кофе, он вновь бродит по комнате в приподнятом настроении. До его уха доносится цоканье лошадиных копыт, и он подходит к окну, осознав, что фактически до сих пор его избегал. Вид снаружи, так же как и всё остальное, продолжает расшатывать разум Джона, и его мозг настойчиво подбрасывает понятные и безопасные ассоциации. В данном случае - будто Джон смотрит на огромный, специально построенный студийный телеэкран. Или будто Лондонские улицы были перекрыты и переделаны постановочной группой в съёмочную локацию. Он уже собирается отпустить замечание о том, какими пустыми кажутся улицы по сравнению с тем, к чему он привык, когда он замечает предмет, в ассоциациях с которым совершенно нет ничего незнакомого. Кажется, будто при виде него ледяная рука охватила его шею. Ящик стола, стоящего у окна, открыт достаточно, чтобы глаз Джона уловил блик на стекле шприца. После чего следует самый оживлённый обмен словами с тех пор, как Джон здесь очутился. Он бросает вызов Холмсу, перечисляя с уничижающими деталями, какой именно вред тот себе причиняет. Джон обращает особое внимание на пагубные долговременные эффекты на умственные способности – он практически уверен, что в этом времени использование наркотиков окружено романтическим флёром. В ответ Холмс закатывает глаза, холодно информируя Джона, что он не имбецил, потом переходит к обозначению нелестных параллелей между всеми Ватсонами и их докторскими способностями, которые просто не понимают, каково это чувствовать, что твой мозг в застое. - Дайте догадаюсь, - говорит Джон, уперев руки в бедра, - вам иногда интересно, каково жить с нашими маленькими жалкими мозгами. Холмс склоняет голову на бок и прищуривается на него с подозрением. - Я чувствую иронию. Тем не менее - в интересах правды - эта мысль меня посещала. Я удивлён, что вы уловили её суть столь эффективно, хотя и несколько грубо. - Простите, но не могу зачесть это достижение себе, - отвечает Джон с изрядной дозой сарказма, - я цитировал Шерлока. Пауза. - Ах, - говорит Холмс. Ещё более длинная пауза, в течение которой они меряют друг друга упрямыми взглядами. - Что же, - наконец говорит Холмс, пожимая плечами, - если он был под принуждением, он прощён. Могу представить себе, как постоянные поучения в собственном доме, где человек имеет право прибегнуть к использованию определённого освежающего семипроцентного раствора… Смех Джона похож на лай. - Не повезло. Наркотики нелегальны. В отличие от вас, он не может позволить себе разбрасывать их по дому. И он уже какое-то время чист. Как минимум я надеюсь, что он чист и не врёт мне, - добавляет Джон честно. Страх поднимает свою уродливую голову. Вечно присутствующий, вечно подавляемый страх, что однажды он вернётся и найдёт Шерлока, накачанного наркотиками по самые брови, несмотря на объединённые усилия Джона и Майкрофта. - И чтобы вы знали, - говорит он с внезапной неприязнью, - я не поучаю. Холмс долго меряет его взглядом и решает оставить за ним последнее слово. Он начинает бесцельно передвигаться по комнате, пока не останавливается рядом с Джоном у злосчастного стола. Он сдвигает бумаги и под ними обнаруживается скрипка. - Он играет? – спрашивает он. Джон чувствует, что его лицо расслабляется. - Когда он в настроении. Они смотрят друг на друга. Холмс кивает, и его глаза кажутся большими и невероятно прозрачными под щедрым светом из окна. Джон не двигается, но продолжает своё исследование, путешествуя по комнате взглядом. Его восхищение тем, каким живописным кажется пространство, постепенно подавляется новым осознанием: что это тоже, в сущности, очень похоже на их собственную гостиную. Это не просто ощущение. Джон может указать на конкретные детали, такие как цвет и форма отдельных предметов мебели, или стопки книг на полу, или несогласованные кресла и их подушки, или сомнительный набор предметов, которые стоит запатентовать под именем «Холмс». Или даже - удивительно - нож, воткнутый с размаха в каминную полку. Кроме того, это ещё и поток интуитивных ощущений; вибрации, которые он может ощутить так же, как животные ощущают запах своего дома за много-много миль. - Вы не представляете себе, насколько наука шагнула вперёд, - говорит Джон, отталкиваясь от подоконника. Он пересекает комнату и останавливается около разнообразного Холмсовского оборудования, разложенного на тяжёлом столе, который явно видел лучшие дни. Разумеется, пробирки - это пробирки, но микроскоп, коробки химикалий, Бунзенова горелка выглядят антиквариатом, хотя Джон уверен, что это лучшее из современного выбора. Внезапно на него снисходит воодушевление от возможности живописать сияющее будущее науки для кого-то, кто действительно оценит это. Джон знает, что он должен в первую очередь сосредоточиться на прогрессе в криминалистике, произошедшем в прошлом веке – его аудитория вряд ли заинтересуется бозоном Хиггса – но это ограничение не беспокоит его. Его воодушевляет эта идея. Он открывает рот одновременно с тем, как Холмс начинает говорить. - Я могу предсказать с определённой долей уверенности, - говорит Холмс задумчиво, всё ещё сидя на столе у окна, - что в вашем времени преступников можно поймать по отпечаткам пальцев, путём сравнения их с образцами, находящимися в своего рода специальном архиве для отпечатков. Свет падает на спину Холмса, и пылинки, пляшущие в воздухе, очерчивают его светящимся платиновым контуром. Джон вглядывается в него и проглатывает разочарование от того, что ему в очередной раз не удаётся шокировать Шерлока Холмса. Он позволяет восхищению взять верх. Холмс читает это на его лице и вознаграждает Джона улыбкой, начинающейся от самых глаз. - Когда вы эксперт в своей области, коим я являюсь, единственная проблема прогнозирования заключается в степени его точности. Что ещё изменилось? Естественно, компьютерные технологии и интернет возглавили парад. Джон рассказывает о количестве информации, за пределами представления, но доступного в считаные секунды, более того - доступное практически из любого места в Англии и множества мест по всему миру. Он не забывает упомянуть о размере физических носителей этой информации. Он даёт терминам упрощённые определения, используя метафоры и сравнения, используя визуальные образы. (Он очень горд осенившей его идеей сравнить спичечный коробок с хранилищем для тысяч фотографий). Его усилия вознаграждены видом Шерлока Холмса, неотрывно следящего за ним такими сияющими глазами, что Джону кажется, будто его кожа может начать дымиться под их взглядом. Он продолжает говорить, упоминая радио и мобильную связь. Затем несколько значительных медицинских открытий, плюс, естественно, прорыв в патологоанатомии. Он говорит о видах транспорта, о синтетических материалах, о банках данных: на оружие, на молекулы тканей, на грязь, на пепел… Холмс практически перестаёт дышать; его лицо всё больше и больше каменеет. Оно светится оживлением, только когда Джон меняет тему, чтобы рассказать – с как он уверен, чрезмерно явной симпатией – что существование всех этих банков данных не остановило Шерлока от внесения своего вклада в виде крайне скучных, предназначенных для определённой публики статей. И наконец, Джон рассказывает про ДНК. Холмс остаётся тихим после того, как Джон ставит виртуальную точку в последнем предложении. Всё это время он задавал Джону удивительно точные вопросы, которые показывали, что он понимает всё гораздо лучше, чем большинство людей, живущих в двадцать первом веке. Было нетрудно проследить направления, в которые устремилась мысль Холмса – этот невероятный мозг просеивал всю информацию и организовывал её в соответствии с отношением и полезностью к раскрытию преступлений. В последние несколько минут Джон начал чувствовать странный дискомфорт. Теперь, в последовавшей тишине, он превращается в острую напряжённость. За то время, что потребовалось ему, чтобы дойти до стола и налить в стакан воды, он осознает, что именно он ощущает. Вина. И не только от возможности ошеломить один из величайших умов своего времени, всех времён. Чувство вины от попытки ошеломить его по эгоистическим причинам. У него нет времени, чтобы отделить их друг от друга, но они разделяются сами тем ловким способом, к которому психика прибегает, обрабатывая информацию быстрее, чем любое продвинутое порождение технологии. Простая истина заключается в том, что нелегко всегда быть тем, кто постоянно ошеломлён. Джон живёт с самым настоящим гением. Который, чтобы сделать всё это ещё более ошеломительным на совершенно ином уровне, был очень человечным. Невероятно близким. Шерлок - это пижамные штаны в непривычное время суток, и варенье из апельсиновых корок на завтрак, и желудочные колики после того, как он набивает живот разогретой едой на вынос из азиатского ресторана. Он лучший друг Джона. Тем не менее, он совершенно недосягаем, как недосягаемы некоторые люди для тех, кто никогда, никогда с ними не сравняется. Иногда это заставляет Джона почувствовать себя ужасно одиноким, но для Шерлока это означает разобщение с окружающими на совершенно ином уровне, более глубоком уровне. Джон знал только двух людей, равных Шерлоку, и Шерлок считал их обоих врагами. Размышления о том, насколько Шерлок изолирован от остального человечества, всегда заканчивается тем, что сердце Джона сжимается сильнее, чем от его собственных мук одиночества. Шерлок не просто ошеломляет Джона своим великолепием, своей личностью, своим направленным взрывом в жизнь Джона, всё ещё продолжающим расширять его вселенную. Шерлок ослепляет Джона своим блеском. Он выбивает из Джона дух, неважно, сколько раз тот думал, что его уже ничем не удивить. А еще Шерлок опутывает Джона верёвками вопросов и запирает его в лабиринт замешательства без малейшего намерения или осознания этого. Шерлок человек-парадокс, но для Джона он парадокс Джоновых нужд, некоторые из которых неназываемы, а некоторые безымянны. Так что Джон глотает воду как сыворотку правды и знает, что глубоко внутри он, возможно, скрывает также некоторое чувство обиды, вместе с очарованностью, уважением, восхищением, готовностью практически умереть за этого человека. Шерлок незамысловато не даёт Джону принадлежать самому себе, принадлежать своей собственной жизни. Джон ставит назад пустой стакан, и Холмс, остававшийся тихим за его спиной, помогает, наконец, понять, что произошло. Джон только что выпендрился, единственный раз ведя в счёте. Ощущается, будто он воткнул Шерлоку нож в спину, а Холмса ударил кулаком в живот. Воспользовался нечестным преимуществом, если оно вообще было. Джон был подобен Луне; он сиял, но его свет был отражённым светом других небесных тел, а он гордился им, как будто тот был его собственным. Как будто это он изобрёл электронный чип или автомобильный двигатель. - Ну, - сказал Холмс Джоновой опущенной голове, заставляя того вздрогнуть, - что за неудачное время, чтобы жить в нём, - он делает паузу, потом заканчивает, - для моего коллеги. Вся путаница мыслей и эмоций испаряется из Джона. Он вглядывается в Холмса в замешательстве. Холмс разводит руками. - Это очень просто, мой дорогой друг. Со всеми ресурсами, которые вы описываете, полиция, должно быть, раскрывает огромное количество преступлений, несмотря на прискорбное отсутствие навыков наблюдательности и мыслительных способностей у должностных лиц. Сами преступления, должно быть, стали гораздо продуманнее, а не совершаются под влиянием момента. Кто будет рисковать своим будущим, зная, как высоки шансы быть пойманным? Кто будет планировать ограбление, зная, что скорее всего будет запечатлён на серии изображений? История учит нас, что настоящих мастеров преступлений очень мало и они очень редки в любом случае. Таким образом, то, что вы описываете, в наибольшей степени выгодно для общества и для спокойного сна обывателей. Но, боюсь, что для единственного в мире консультирующего детектива двадцать первый век должно быть унылое, монотонное место, полное скуки. Холмс начинает перечислять на пальцах: - Меньше преступлений, меньше нераскрытых преступлений, меньше интересных преступлений, и когда он, наконец, находит достаточно стимулирующую загадку, то где место для дедукции? Где упражнение для мозга? Большинство работы осуществляется машинами, по вашим словам. Нет, нет, я вижу моральные преимущества такого мира, но я эгоистичный малый, и сам лично не хотел бы быть его частью. Джон чувствует, что должен что-то противопоставить ему в защиту Шерлока. - Преступники тоже изменились, знаете ли, - говорит он. – Они… адаптировались, я полагаю. Ему действительно скучно, вы правы в этом. Но чувствую - вам тоже. – Джон бросает не особо сдержанный взгляд на ящик стола. – Вы оба скучаете, когда нет дела, нет погони. На самом деле он вполне занят, несмотря на все стенания. Лестрад возникает с делом чуть ли не каждую неделю. Холмс вскакивает на ноги. - Лестрад! Хороший человек! Как поживает инспектор? Джон улыбается, ностальгия снова настигает его. Странно, учитывая, что прошло менее суток с тех пор как… - У Грега все хорошо, - говорит он. – Было немного проблем по работе некоторое время назад, из-за всех этих дел с Мориарти, но… Холмс резко поднимает подбородок, прерывая Джона. - Ага! Профессор обеспечил несколько интересных дел, я уверен. - Профессор? Какой профессор? Это был мерзкий беспринципный преступник в… - Джон машет рукой, подыскивая подходящее оскорбление, - модном костюме. Это не то, на что он надеялся. Холмс, похоже, разрывается между смехом и возмущением. - Оставляя в стороне вашу понятную неприязнь к покойному – да? – покойному Джеймсу Мориарти, он, должно быть, был одним из самых выдающихся умов своего поколения? Джон поджимает губы. Жёстко кивает. - Он был умён, да. - Да, - Холмс тихо затягивается, глаза смотрят куда-то поверх плеча Джона. Когда взгляд возвращается к Джону, Холмс щёлкает языком. - Так, так. Давайте вернёмся к более безопасным темам. Расскажите мне о Лестраде. Он та же собака-ищейка, как и тот человек, которого я знаю? Джон размышляет над закрученностью фразы. - Хмм, - соглашается он, - он славный парень. Учитывая дерь… учитывая, как Шерлок иногда ведёт себя по отношению к нему и как он бесит - эмм – как он восстанавливает всех в полиции против себя, ему повезло, что Лестрад остаётся на его стороне, несмотря ни на что. Холмс напевает что-то согласное в ответ, но Джон видит, что его мысли где-то в другом месте. Холмс подтверждает это, произнося: - Я так понимаю, он обладает не самым мягким характером, ваш… Шерлок? Джон смеётся. - Он высокомерный поганец, цель жизни которого - портить с людьми отношения. И он ужасный сосед. Также он блестящий, невероятный, и эхм, - Джон кашляет, будучи сам в шоке от американских горок, которые представляют из себя его эмоции. Слава Богу, он не сказал, что у Шерлока переменчивое настроение. – Он хороший человек, - заканчивает он, чувствуя, что у него сжимается горло. Холмс наблюдает за ним с каким-то беззащитным выражением лица, но у Джона нет шанса сделать из этого какие-либо выводы. В дверь стучат. - Входите, - кричит Холмс. Миссис Хадсон с достоинством входит в комнату. - Ещё одна телеграмма для вас, мистер Холмс. Вы закончили завтракать? – вопрос обращён одновременно и к Холмсу, и к Джону. Джон кивает и благодарит миссис Хадсон так вежливо, как только может. Она признательно улыбается и начинает убирать со стола. Холмс, конечно, не отвечает, оставляя другим такие незначительные вещи, как общение. Он прочитал телеграмму и сейчас ожидает, когда миссис Хадсон закончит, мягко напевая какую-то мелодию. Джон отмечает приятный баритон и вспоминает, как часто он слышал, как Шерлок напевает в ванной комнате. Миссис Хадсон выходит, унося последнюю тарелку и блюдце. - Мой брат Майкрофт скоро прибудет, - объявляет Холмс.