Попытки двойного самоубийства

      Ацуши не знал, что такое просыпаться в объятиях любимого человека. Он даже не думал об этом — ему хватало работы со скромной зарплатой и крыши над головой, он был так счастлив им, что даже не задумывался о таком. К тому же, вряд ли кто-нибудь полюбил бы такое отродье, как он, но Осаму ведь в нем что-то нашел. Было даже интересно, что, хотя оставаться в неведении было приятно, это создавало некую иллюзию безопасности, в которой хотелось тонуть как можно дольше. Намечался план на будущее: задавать поменьше вопросов и стараться ничего не испортить.       Яркое солнце освещало душную комнату, просачиваясь через закрытое окно, в воздухе витали едва заметные на свету пылинки, и утро в целом казалось хорошим. Приоткрыв глаза, Накаджима зевнул, осознавая, где находится, и чьи руки обнимают его за талию. Дазай признался ему в любви? Или это был сон, больная шутка воспаленного мозга, потешавшаяся над разумом после потери сознания от недостатка кислорода? Парень так и не смог понять, даже хорошенько пошевелив извилинами, поэтому решил насладиться моментом, пока есть возможность. Телефон в кармане завибрировал и приглушенно запищал, а затем резко замолк. Будильник? Нет, он опять забыл поставить. Сообщение? Ацуши просунул руку под одеяло и нашарил в кармане штанов сотовый.        «Можешь не приходить, работы все еще нет», — от Куникиды.       Через пару мгновений завибрировало где-то еще — на полу, рядом с футоном — это был телефон Дазая. Тоже сообщение от Куникиды? У них обоих внеплановый выходной? Накаджима решил не лезть в чужие вещи и просто понадеялся, чтобы так оно и было, хотя и не знал, зачем ему это надо. Он не представлял, чем можно заняться с Дазаем наедине — в квартире было скучно, города он особо не знал, так что их совместное времяпрепровождение существенно ограничивалось. Заняться новой попыткой самоубийства? А потом утонуть в объятиях и поцелуях друг друга, изнывая от простого плотского голода по чужому телу? Не могут же их отношения ограничиваться только этим. Но Ацуши подумал, что это приятно — просыпаться в чужих объятиях. Теплые забинтованные руки, греющие голый живот, лоб, упирающийся куда-то в спину. Наверное, еще приятнее просыпаться от поцелуя или запаха горячего завтрака в постель — возлюбленные же занимаются такими вещами? Появилась навязчивая идея, и парень не мог ей сопротивляться — осторожно перевернулся на другой бок, лицом к Дазаю, стараясь не расцепить его рук вокруг своей талии, и замер, невольно залюбовавшись его спящей мордашкой: прижатая к подушке щека, приоткрытый рот, благо, слюнки во сне не текли. Ацуши легонько улыбнулся, наслаждаясь видом, и все-таки решился, накрыл правой ладонью его щеку, приблизил свое лицо к его губам, мягко коснулся их, чуть надавливая, сжимая между своих. Осаму не просыпался, и это придавало уверенности; парень решил использовать язык и скользнул им внутрь, очерчивая контур зубов, касаясь неба и внутренней стороны щек, медленно, лаская каждую клеточку. Чужие руки внезапно сжались на талии, и Дазай ответил, переплетая с Накаджимой языки. Этот поцелуй продлился еще некоторое время; шершавые от бинтов ладони гладили спину, ноги терлись и жались друг о друга, но в итоге им все равно пришлось отстраниться друг от друга, глядя друг другу в глаза: Ацуши — смущенно и радостно, а Осаму — ласково и довольно.       — Привет, — выдавил из себя хриплым голосом Дазай.       — Привет, — ответил Накаджима с улыбкой, и забинтованные руки покрепче прижались к нему.       Они молчали и смотрели друг на друга до тех пор, пока Ацуши не смутился и не отвел взгляд, придвигаясь ближе, утыкаясь лбом Осаму в ключицы. Теплая мягкая тишина. Ее не хотелось нарушать, не в такой хороший день, не после такого хорошего пробуждения, одного из немногих за последнее время. Руки Дазая все еще поглаживали спину, заставляя мурашки разбегаться по коже, тепло ног чувствовалось даже сквозь ткань брюк, и сердце приятно ухало в груди, разгоняя по венам бурлящую кровь.       Осаму не мог поверить своему счастью, и хоть это не отражалось на его лице, он, напряженный, был готов проснуться в любой момент в объятиях бутылки, разбалованный слишком приятным сном. Все казалось таким нереальным, но вот же он, Ацуши, нежится в его теплых руках и крепко прижимается, положив ладони ему на грудь.       — Куникида-сан написал, что я могу не приходить, — тихо начал он, разрывая эту утопическую тишину. — Работы нет. Тебе тоже что-то пришло, может, то же самое.       — Где мой телефон? — спросил мужчина, приподнимаясь и осматривая комнату. Ацуши отвернулся и выгнулся дугой, наклоняясь к тому месту, где должен был быть мобильник. Пошарив руками по полу, он почувствовал его под пальцами и взял, протягивая Дазаю.       Осаму скептично пялился в экран.       — Кто бы мог подумать. — Он показал Ацуши содержимое сообщения: «В десять часов судебный процесс, не придешь — останешься без зарплаты с о в с е м». — Я достаточно отлынивал в этом месяце, так что придется пойти, — разочарованно выдохнул он и сел, подобрал с пола боло, поднял воротник рубашки, чтобы затянуть ленту на шее.       — Ладно, — как-то грустно протянул Накаджима и тоже поднялся, потирая глаза. Одеяло соскользнуло с плеч, резко стало холодно. «Под одеялом было лучше, — подумал он. — С Осаму было лучше».       — У тебя были какие-то планы? — спросил Дазай, глянув на него.       — Нет, просто... Наверное, было бы неплохо провести время вместе, пока есть возможность. Только теперь ее нет.       Осаму тепло улыбнулся и пододвинулся ближе, обнимая Ацуши за плечи.       — У нас еще будет много времени, — шепнул он ему на ухо и нежно коснулся губами мочки, отчего парень блаженно задрожал, накрывая своей ладонью его. Так и хотелось сказать что-нибудь вроде: «Не уходи, останься со мной», — но Куникида бы этого не оценил, да и финансовое положение Дазая пошло бы ко дну.       — Хорошо. — Накаджима натянуто улыбнулся и, коротко чмокнув Осаму в щеку, поднялся на ноги, ища глазами свою одежду.       Рубашка была совсем недалеко, галстук с ремнем — тоже, а вот подтяжки обнаружились в районе кухни. Когда он начал искать перчатки, Дазай уже вдевал руки в рукава плаща. Одна нашлась у двери, где они вчера сидели с петлями на шеях, а вторая как будто испарилась, ее не было ни у футона, ни по углам, и парень решил зайти поискать в другой раз, чтобы не мешать Осаму пить черный растворимый кофе, который тот уже успел заварить. Накинув рубашку и застегнув пару пуговиц, Ацуши прижал к груди оставшуюся одежду и обратился к Дазаю:       — Ну, я пойду.       Он уже направился к двери, но вдруг остановился на полпути, развернулся и подбежал к нему, встав на цыпочки.       Губы Осаму были горячие и чуть горьковатые от кофе.       Парень смущенно улыбнулся напоследок и все-таки покинул его квартиру, спешно и неудобно обувшись. Надо ли говорить, как потеплело у Дазая на душе и как часто забилось его сердце от этого невинного, но такого приятного поцелуя.       Он сжал в ладони перчатку в кармане плаща.       Оказавшись у двери своей квартиры, Накаджима понял, что забыл ключи внутри. Он повернул ручку в надежде, что дверь откроется, и та поддалась — точно, он же не запирал ее, когда несся к Дазаю сломя голову. Тяжело вздохнув, он оглядел комнату, как будто это могло помочь ему найти занятие на оставшийся день — он и в обычные выходные не знал, чем себя занять, что уж говорить о внеплановых, но, вообще-то, близился конец месяца. Это значило стирку, уборку, закупку продуктов и сортировку мусора, это ведь удобно: не заморачиваться целый месяц и делать все сразу в одно время, чтобы забыть об этом еще на один. Для начала не мешало бы искупаться, а остальным можно заняться и после.       Горячая вода наполняла ванну, Ацуши раздевался, уже предвкушая, как он будет лежать в тепле и томиться, согреваясь и расслабляя затекшие мышцы — он давненько не двигался как следует, не было погонь и битв в последнее время, и тело периодически побаливало, давая знать о том, что и отдыхать нужно в меру. Сняв трусы, парень со смущением и неудовольствием отметил, что те все были в смазке — неужели ему было так хорошо с Дазаем, что член начал сочиться? Черт, он ведь не касался его своим стояком? Он не мог не касаться — они так сильно прижимались друг к другу, что этого нельзя было скрыть. Какой стыд! Ацуши опустился под воду почти полностью, оставив на поверхности только нос и макушку, и начал пускать ртом пузыри, выдыхая в воду. Он не мог выкинуть это из головы и очень скоро покраснел, хотя нельзя было сказать точно, из-за смущения это было или из-за горячей воды. «Это нормально, — успокаивал себя Накаджима, — так реагировать на Осаму вполне себе нормально». В голову начали лезть всякие мысли, в основном про то, что это еще не все, и они обязательно зайдут дальше, и тогда смущаться будет просто глупо, но, черт, если это действительно произойдет, он просто помрет со стыда. Разум накрыло пикантными предположениями, где, как и по чьей инициативе это может произойти, и все варианты были крайне возбуждающими. Стыдно. Никогда не думать о подобном, а потом резко начать... Ацуши почти отрезвил себя, опустившись под воду полностью, с головой, и тут же дернулся, вспомнив слова Дазая. «Опускаться под воду, выдыхая из легких весь воздух», — так он говорил? Теперь в нем загорелся яркий огонек любопытства и, черт, его некому осуждать, поэтому, зажав нос, он глубоко вдохнул и резко выдохнул, вновь опускаясь под воду. В груди как будто образовался вакуум, и что-то слегка сдавило грудину, но ничего необычного — так можно было пролежать полминуты и даже больше, пока не начинало сдавливать горло, требуя вдохнуть кислорода. Он не выдержал и резко вынырнул, хватая ртом воздух, и голову слегка закружило. У него стояло. «Правильно, больше обо всяких пошлостях думай, Дурацуши», — корил себя он, намыливая тело. Парень вспомнил фотографии из дел Дазая, и вроде как от воспоминаний повешенной на балке девушки и литров крови на полу вокруг двух сестер полегчало. Накаджима смыл с себя пену, вылез из ванны, насухо обтерся полотенцем, и, обернув его вокруг бедер, направился за чистой одеждой.       В шкафу царил беспорядок, и хоть чистые вещи были сложены в аккуратные стопки, грязные крупными комьями занимали пространство, создавая полнейший хаос. В стирку, в стирку, а это надеть. Трусы, джинсовые бриджи и белая футболка — чем проще, тем лучше — и, еще раз встряхнув полотенцем волосы, он поднял таз, полный грязного белья, направился на улицу, щурясь яркому солнцу. Здесь придется обойтись в два захода; закинув первую партию одежды в стиральную машину, Ацуши поспешил вернуться в комнату, чтобы посмотреть, насколько плачевно обстоят другие дела.       Он споласкивал посуду сразу после того, как поест, но это в лучшие деньки — в обычные парень был уставшим и валился с ног, было лень даже подносить палочки с едой ко рту, не то что там что-то мыть, поэтому в раковине его ожидала замоченная посуда, ничего не поделаешь. Перемыв все до последней тарелки, Накаджима расставил посуду по местам и заварил себе зеленый чай, направляясь в подвал, чтобы проверить, как скоро отстирает машинка. Сделав глоток, он поставил чашку на лавку и сел напротив беспокойной, дрожащей от напряженной работы техники, истерично крутящей в своем барабане его одежду. Хотелось погладить ее по корпусу и прошептать что-нибудь успокаивающее, но это маразм — разговаривать со стиральной машиной — поэтому Ацуши молча дождался, когда она в муках закончит, и перебросил белье в сушилку. Здесь была одна розетка и два варианта: первый — отсушить первую партию, а потом заняться второй, или же сразу заняться второй и бросить на полпути первую. Первый казался более здравым, и парень поменял вилки, чтобы включить сушильную машину.       Сидя на лавке и попивая чай, он думал о Дазае; как там написал Куникида — судебный процесс? Не Мураками-сана ли? Было бы логичнее взять с собой Накаджиму, он ведь занимался слежкой и должен был закончить дело, собственноручно арестовав его, но, похоже, Осаму так сильно довел Доппо до белой горячки, что тот просто не мог не взять его с собой, в наказание.       Пустая кружка, висящая на тигрином хвосте, таз с чистым сухим бельем на руках — Ацуши возвращался обратно и по пути встретил Кенджи, лениво потягивающегося у своей двери.       — М-м-м... Утра, Ацуши, — жизнерадостно, но как-то вяло поздоровался Миязава, было видно, что он только-только проснулся.       — Доброго, — приветливо ответил Накаджима и махнул пальцами, придержав таз ребром ладони.       — Стираешь? — спросил он, кивая на одежду.       — А... Ага.       — А я вот собирался сходить на рынок. — Он замолчал, все еще подставляя лицо теплому весеннему солнцу, и его словно озарило: — Не хочешь со мной?       Он весь просиял от этой идеи, и Ацуши не мог не улыбнуться.       — Конечно, — ответил он, кивая. — Я и сам хотел пойти закупаться, а вдвоем и нескучно будет. Подождешь меня? Закину вещи в комнату.       — О, не торопись, мне еще нужно покушать, — махнул рукой Кенджи и развернулся к своей комнате.       Накаджима проводил его взглядом и поднялся к себе с явно приподнятым настроением. Отозвав хвост, он сполоснул чашку и принялся разбирать одежду, расправляя складки пальцами и укладывая ее в аккуратные стопки. Неглаженная, да — он так и не научился управляться с утюгом и боялся его, как огня (что было недалеко от истины). С глажкой ему всегда помогала Акико, и хотя было стыдно каждый раз просить ее об этом, она никогда не отказывала и помогала с радостью, безрезультатно пытаясь научить Ацуши так, чтобы он не обжег пальцы и не спалил общежитие ко всем чертям. Перебирая в руках ткань, парень прищурился, заметив что-то незнакомое. Серое белье Дазая, то самое, которое он надел... после какой попытки? В любом случае, он его не вернул, и нужно было заняться этим. Но потом. Отложив чужую вещь в сторону, он закончил раскладывать свою одежду и, с гордостью оглядев проделанную работу, заглянул в холодильник, прошелся по кухонным шкафам, мысленно составляя список покупок.       Внизу уже ждал Кенджи, и Ацуши подошел к нему с сумкой наперевес, всем своим видом показывая, что готов идти. Не спеша они дошли до остановки, перебрасываясь короткими фразами: Миязава высказал свое желание переделать двор перед общежитием в сад, и Ацуши одобрил эту идею, обещая помочь всем, чем сможет. В автобусе они разговорились о работе и о том, какой же Куникида-сан трудоголик, а Дазай-сан — лентяй и прохиндей, и посмеялись, обсуждая недавние дела. Ацуши гордо рассказал о том, как справился с тренировкой Осаму, и Кенджи искренне удивился и горячо похвалил его, дружелюбно похлопав по спине. Дойдя до огромного рынка, они заговорили о продуктах, которые им нужны, и беседа плавно перетекла в обсуждение хозяйства семьи Миязава: Кенджи рассказывал, как все упорно трудятся с начала весны, и какой урожай может ожидать их в конце осени, а Ацуши внимательно слушал, периодически спрашивая, что именно должна была сделать его родня, и молча дивился — Кенджи ведь точно так же упорно трудился в своей деревне.       Зацепившись взглядом за овощи и фрукты, Накаджима стал их набирать и отдавать продавцу для взвешивания. Особенно его интересовала цветная капуста — он хотел попробовать зажарить ее и съесть вместе с рисом; Кенджи поддакнул, что и впрямь должно получиться вкусно. Проходя мимо жарящейся под навесом темпуры, он не смог сопротивляться внезапно разыгравшемуся голоду и купил целый бумажный пакет, уплетая рыбу в кляре прямо по пути, пока горячая. Съесть все сразу у Ацуши не получилось; он предложил немного Кенджи, но тот отмахнулся, и пришлось отложить пакет до дома.       Они распрощались, не наступило и полудня, и Накаджима забежал в комбини за нори, умэбоси и рисом. Поездка в душном, полном народа транспорте даже не была неприятной, и Ацуши умиротворенно покачивался на поворотах, крепко стоя на ногах в густой толпе. Он вышел на пару остановок раньше, решив пройтись, и глубоко вдохнул прохладный, хотя и пыльный воздух, медленно шагая в сторону общежития. Дома.       Приятное слово — дом. Почти такое же приятное, как любовь или семья. И у всех этих слов была одна общая черта — ни одно из них Ацуши не собирался употреблять после выпуска из приюта: у него не было ничего из этого и уж тем более не предвиделось, так зачем попусту молоть о них языком? Но все изменил один — лишь один! — случай. В смысле, каковы были шансы? Встретить именно у той реки под тем мостом в то время именно того человека, который даст ему все это. Дом-общежитие, любовь-самоубийцу, семью-Агентство. И как же было радостно быть кому-то нужным!       Дома он вымел весь сор из своей комнаты и принялся за готовку — вареный рис с кусочками жареной курицы и цветной капусты получился необыкновенным. В сковороде оставался сытный жирный сок с приправами и кусочками репчатого лука — сошло за подливку, и получилось даже еще вкуснее. Запивая все это яблочным соком, оставшимся на дне упаковки, Ацуши чувствовал себя необыкновенно живым и счастливым. Мыть за собой и разбирать мусор после было не в тягость, и, закончив, Накаджима покосился на белье Осаму. Он вернулся? Или все еще был занят с Куникидой? Не мешало бы проверить, а если он окажется у себя — то и отдать злосчастную вещь, вызывающую целую бурю эмоций и кучу ненужных мыслей.       Когда он взялся за дверную ручку, показалось, будто кто-то выходит из комнаты Дазая. Парень уже хотел было струсить и развернуться обратно на сто восемьдесят, но рука сама дрогнула, дверь открылась, и он вышел на негнущихся ногах, встречаясь с Осаму взглядами. Тот стоял поодаль, внимательно уставившись на него, а Накаджима смотрел в ответ, ничего не соображая. Колени онемели, руки не могли удержать легкое сложенное в небольшой прямоугольник белье, и он покраснел от щек до кончиков ушей, прерывисто дыша. Дазай медленно подошел, и Ацуши спохватился:       — Я-я... З-забыл отдать. Вот, д-держи, постиранное.       Он зажмурился и отдал Осаму его вещь; тот слабо ухмыльнулся, приняв ее, шаря другой рукой в кармане.       — Твоя перчатка, — проговорил он, и парень разлепил веки, неуверенно забрал свою перчатку, боязливо посмотрев ему в глаза.       — С-спасибо, — тихо поблагодарил Ацуши. Сердце не выдерживало такой близости, отдаваясь в груди громкими глухими ударами, а лицо Дазая уже было прямо напротив его, опаляя теплым дыханием его губы. Он поднял руку, упираясь ей Осаму в грудь, и в животе закопошились бабочки от легкого ненапористого поцелуя.       Дазай обнял его за талию, мягко прижимая ладони к теплой спине, качнул головой, задев губами щеку, и положил голову Накаджиме на плечо, произнося:       — Я устал.       Ацуши замешкался, но потом слабо неуверенно улыбнулся, положил на грудь Осаму вторую ладонь, чуть подаваясь вперед, и потихоньку расслабился, вдыхая родной запах, блаженно прикрыв глаза. И чего он боялся? Что Дазай снова предложит ему обо всем забыть? Больше никогда не обнимет, не поцелует? Или, может, он сам боялся налажать и сделать что-нибудь не так? Парень понятия не имел, как вообще возлюбленные умудряются смотреть друг другу в глаза без этого всепоглощающего стыда, и не мог с собой ничего поделать, но Осаму, кажется, это не особо волновало. Он такой терпеливый и решительный, что аж зависть брала.       — Он просто монстр, — продолжал мужчина, и улыбка Ацуши стала еще шире. Комментарии по поводу Куникиды явно были лишними, хотя отчего-то они придавали уверенности.       Парень встал на цыпочки, касаясь губами шеи Дазая где-то за ухом, на границе между бинтами и горячей кожей, и перебрался выше, чмокнул его в щеку, скользя ладонями вверх, чтобы обхватить ими острое лицо и отстранить от себя, посмотреть в теплые, искрящиеся нежностью красно-карие глаза. Накаджима поцеловал его в губы, неуверенно, зато честно и искренне, и Дазай охотно ответил, углубляя поцелуй, но не настолько, чтобы вводить Ацуши в смятение.       — Ты хочешь чего-нибудь? — спросил Осаму, чуть касаясь его рта, и скользнул носом по щеке, прижимаясь совсем на мгновение. — Сходить куда-нибудь, или..?       — Куда-нибудь, — ответил Ацуши, обвивая руками его шею. — С тобой.       Он не назвал конкретного места — ему было не важно, где. Ему было важно с ним. Дазай вздрогнул, осознав это, и в груди распустились горячие цветы, опаляющие любовью сердце и душу, по венам словно заструилась кипящая лава, и от одних лишь слов стало так тепло, что можно было растопить Антарктиду. «Что же ты со мной творишь?» — пронеслась мысль в голове, но ответ был очевиден. Он глубоко вдохнул запах волос Накаджимы, мысленно прикидывая, где можно провести время вдвоем, и проговорил:       — Тогда мне нужно переодеться.       Ацуши кивнул, но не сдвинулся с места, все так же обнимая его. Пару мгновений спустя, вдоволь насладившись моментом, он нехотя опустил руки и отстранился от него, сделав шаг назад.       — Я подожду, — мягко улыбнулся он, обнимая себя одной рукой, и Осаму, на секунду-другую выпав из реальности, моргнул и улыбнулся в ответ, разворачиваясь к своей квартире.       Когда он скрылся за дверью, Ацуши прижал ладони к груди и резко выдохнул, преисполненный самыми теплыми и сильными чувствами. Он в действительности без ума от Дазая. Если раньше и были сомнения — копошащиеся в подкорке мозга назойливыми тараканами — то сейчас он был абсолютно уверен, что Осаму был именно тем человеком, с которым хотелось... Просто хотелось. Он любил его глаза, его улыбку, даже склонность к самоповреждениям в нем была привлекательна, и, соединяя все кусочки пазла — беспечность, назойливость, скрытую боль и жесткий злой голос, нежные прикосновения, сменяющиеся поцелуями; все это и даже большее, связанное с Дазаем — Накаджима получал самого любимого человека, без которого жизнь не была бы жизнью. Осаму спас его. Ацуши мог покончить с собой у той реки или нарваться на неприятности и умереть, пытаясь выжить, но Дазай просто протянул ему руку и вытянул из пучины извечной боли и одиночества. Накаджима принадлежал ему, если подумать. Его нынешняя жизнь — плод, заботливо взращенный Осаму, и ведь именно об этом он думал, предлагая двойное самоубийство.       Если срубить дерево, плоды больше не будут на нем расти.       Ацуши покачал головой, отгоняя ненужные мысли, быстро сбегал в свою комнату, забрал оттуда сумку с ключами, деньгами и телефоном, вернулся на веранду, облокачиваясь о перила и глядя на двор общежития, поросший осокой и сорняками. «Было бы неплохо устроить здесь сад», — подумал он, вспомнив разговор с Кенджи, и нахмурился, сосредотачиваясь на названиях цветов, которые можно было бы здесь посадить. Задумавшись, он не заметил, как тихо закрылась дверь и щелкнул замок, не услышал тихих шагов, и из размышлений его вывели внезапные объятия — Дазай подошел к нему со спины и крепко обхватил его талию руками.       — Пойдем? — спросил он, отстраняясь, и Ацуши обернулся, разглядывая его: рубашка с закатанными рукавами, расстегнутая на две пуговицы, черные брюки, поблескивающие металлической пряжкой ремня.       — Пойдем, — ответил парень и коротко коснулся его губ, уходя вперед.       Когда они поравнялись, Осаму взял его под руку и дошел с ним так до самой остановки.