Их любовники не выживают

***

Через неделю, когда Адам забылся мёртвым дневным сном, Ева открыла почту и обнаружила сообщение без обратного адреса. Текст был набран на машинке, отсканирован и прикреплён как изображение. Так делал только один человек на свете. «Дети мои, я не мёртв, хотя мне этого стоило. Кровь, которой меня отравили, была заражена намеренно. Не случайность, не загрязнение. Кто-то охотится на нас. Не пейте ничего, что не добыли сами. Не доверяйте докторам. Не возвращайтесь в Танжер. Встретимся на старом месте. Вы знаете, где. К.» Ева прочла дважды. Потом закрыла ноутбук и долго сидела в темноте, слушая, как Адам дышит во сне. Кристофер жив. Кто-то охотится. Круг вращается, но на этот раз в нём появился новый, незнакомый зубец. Она подошла к окну. Сена лежала внизу, серая в предрассветных сумерках. На том берегу загорелось первое окно, и за ним мелькнула чья-то тень. Ева стояла и смотрела, и внутри неё, там, где у людей живёт страх, поднималось нечто другое: древнее, холодное, острое. Готовность.

***

Адам проснулся с закатом. Первое, что он увидел: Ева сидит на полу, скрестив ноги, перед ней веером разложены книги, раскрытые на разных страницах, и старая карта Европы, придавленная по углам чашками. — Что происходит? Она протянула ему распечатку. Он читал медленно. Дважды, как и она. Потом посмотрел на жену. — Кит жив. — Кит жив. — Он написал «старое место». Флоренция? — Флоренция. Палаццо, который он снимал при Медичи. Там теперь отель, но подвалы остались те же. — Кто-то охотится на нас. На вампиров. Целенаправленно. — Да. Адам сел рядом с ней на пол. Посмотрел на карту. Провёл пальцем от Парижа до Флоренции. — Заражённая кровь, — произнёс он задумчиво. — Если это не случайность, если кто-то отравил поставки намеренно, значит, этот кто-то знает, как мы питаемся. Знает про докторов, знает про больницы, знает про подпольные каналы. — Знает про нас, — закончила Ева. Тишина. — Ева. — Да? — Мне нужен инструмент. Хороший. Настоящий. Если мы едем во Флоренцию, я хочу иметь при себе что-то, кроме зубов. Она подняла бровь. — Музыка? — Музыка. Если я умру, я хочу умереть с гитарой в руках, а не с чьей-то веной в зубах. Разница невелика, но она мне важна. Ева рассмеялась. Тихо, нежно, как умела только она. — Хорошо, любимый. Добудем тебе гитару. А потом поедем спасать Марло от его собственной беспечности. В сотый раз. — В сто первый. — Кто считает. Адам взял её руку и поднёс к губам. Не укусил. Просто прижался. За окном Париж зажигал огни, и Сена несла свою тёмную воду к морю, терпеливо, равнодушно, как несла её тысячу лет назад, когда их ещё не было в этом городе, и как будет нести тысячу лет спустя, когда они, возможно, вернутся. А может, и не вернутся. Но пока они были живы. Пока они были вместе. И пока это оставалось правдой, у мира были неплохие шансы.

***

Они ехали ночью. Арендованный «Ситроен» был старый, с облупившейся краской цвета мокрого асфальта, и двигатель его стучал, как больное сердце. Адам вёл молча, вцепившись в руль обеими руками в перчатках. Фары вырезали из темноты узкий тоннель автострады, и по обе стороны от него мир не существовал. Ева дремала на пассажирском сиденье, свернувшись, как кошка, подложив под щёку томик Данте в оригинале. На заднем сиденье лежал футляр с гитарой. Не той, что он хотел. Не «Supro» из детройтского дома, не та, к которой прикасался Хендрикс. Обычная классическая «Alhambra», купленная в парижской лавке за последние деньги у старика, который не задавал вопросов. Адам посмотрел в зеркало заднего вида. Темнота. Никого. За Дижоном он свернул на второстепенную дорогу. Автострады он не любил. Слишком прямые, слишком логичные, слишком человеческие в своём стремлении сократить путь. Старые дороги петляли, повторяя рельеф земли, и в этом было что-то честное. — Где мы? — Ева открыла глаза. — Бургундия. Проехали Дижон. — Останови. Он съехал на обочину. Ева вышла и стояла некоторое время, глядя на виноградники, серебрящиеся в лунном свете. Ряды лоз тянулись до горизонта, ровные и бесконечные, как строчки в книге. — Здесь был монастырь, — сказала она. — Цистерцианский. Я приходила к ним за рукописями. Монах по имени Бернар делал лучшие копии Вергилия, какие я видела. Он не знал латыни, просто срисовывал буквы. И ни разу не ошибся. — Когда это было? — Двенадцатый век. Может, тринадцатый. Они сливаются. Адам вышел из машины и встал рядом. Ночной воздух пах землёй, виноградным листом и чем-то железистым, что шло, вероятно, от почвы. — Ева. — Да? — Если Кит прав. Если кто-то действительно охотится. Значит, нас можно убить. По-настоящему. Не деревянной пулей и не солнечным светом, а медленно, отравив кровь, отрезав от источника, заставив голодать. Это другое. Это… системно. — Я знаю. — Ты боишься? Ева повернулась к нему. В лунном свете её лицо было совсем белым, почти фарфоровым, и только глаза жили, глубокие, тёмные, как два колодца. — Я боюсь одного, Адам. Что ты снова решишь, что проще уйти, чем бороться. Он не ответил. Она попала в точку. Они стояли среди виноградников, двое бледных призраков на фоне чёрных холмов, и молчали, потому что за тысячи лет научились говорить тишиной больше, чем словами. Потом сели в машину и поехали дальше.