Dip Your Feather Wisely

      Красные глаза. Они всегда были его самой яркой чертой. Красные глаза. Не ярко-красные, а более темно-багровые, одновременно пугающие и такие пробирающие насквозь. Он их любил, потому что ни у кого больше не было таких глаз. Они были только его, и когда кто-то думал о красных глазах, то мгновенно думали о Гилберте или Пруссии. А теперь…       Глядя на себя в зеркале и видя эти уставившиеся на него глаза, он не мог сказать на кого он черт возьми смотрит.       Практически на автомате он поднял руку и пропустил пряди белых волос между пальцами. Другой его отличительной чертой были белые волосы, такие же ненатуральные, как и его глаза. Он немного повернул руку, позволяя жирным и потным прядям пробежать через его пальцы. Когда он убрал руку, то увидел, что к ней прилипло несколько кусков бледных волос. Он отер руку о полотенце и повернулся назад к зеркалу. Он знал, что это пустое лицо в зеркале его, но не мог его узнать. Оно было другим.       В качестве Германской Демократической Республики его лицо осунулось, но не настолько, как сейчас. Его губы были тонкими и скрученными в какую-то постоянную гримасу, а в его глазах был какой-то ожесточенный гнев на весь мир.       Свободное государство Пруссия было ещё в более-менее хорошем состоянии. Его щеки имели цвет, а его глаза сияли, но когда никто не смотрел на него, в них появлялась тень, как будто бы он знал, что произойдёт. Он все ещё был достаточно сильным, века мышц все ещё строили то, что скрывалось под его обманчивой униформой.       Королевство Пруссия было его золотой эпохой. Сильный, здоровый, практически светящийся от своего богатства и власти. Можно было смотреть на него с восхищением. Он всегда держал голову высоко, его глаза бросали всем вызов, сверкая жизнью. Он был ключевой частью групп или конфедераций, а не какой-то тенью, маячившей на заднем плане, чтобы никому не мешать. Он все ещё был важен.       Во времена Герцогства он был все ещё молод, так что выглядел больше как юноша, а не взрослый мужчина. Тем не менее он все ещё выглядел твёрдым и гордым, как всегда, потому что у него все ещё было чувство цели в жизни. Он помнил, что в те дни много улыбался (что было теперь ему совершенно не свойственно), смеялся и шутил, наполненный счастливой невинностью того, кто верил, что с ним ничего плохого никогда не случится.       Тевтонский орден. Тогда он был ребёнком, однако этот период зацепил и пару лет его юности. Дикое время, наполненное завоеваниями и крестоносцами. Он был так полон энергии, несущийся по миру, чтобы привести свой Орден на земли язычников. Он был тогда таким ребёнком, но, боги, он помнил, что был счастлив. В те дни все было одним размытым счастьем, приходящим одно за другим… Конечно, после того как ушло безумие. В те дни его глаза были как свежепролитая кровь, острые, злые и пронзающие душу. Глаза будто сами по себе были живые. «Глаза демона», — как однажды сказал ему крестьянин.       Но теперь…       Думая о тех временах, вспоминая своё лицо, когда он смотрел в зеркало, меч, пруд, полированную поверхность щита… он не мог нигде найти того лица, которое он видел теперь. Это даже не была Deutsche Demokratische Republik; как будто в момент, когда они с Западом были объединены, он стал совершенно другой личностью. Не то чтобы ему было с чего начать, но с какого-то космического хрена он остался жив тогда, много лет назад. Но не сейчас, о нет. Возможно у Гилберта и не было идей, на кого он смотрел, но он знал, что это мертвец. Пустое лицо, кожа настолько бледная, что можно было увидеть голубые вены под ней, почти вся его плоть исчезла, и он мог видеть кости его лица и рук. Вот чем он теперь был. Кожей и костьми. Не тем, что можно было назвать страной.       Он не только выглядел так, будто умирает, он и чувствовал себя так, будто умирает. Он больше не был страной, больше не было ГДР, и его люди… они тоже исчезли. Теперь они все принадлежали Западу, и он чувствовал себя таким бесполезным и пустым, как один из этих пластиковых стаканчиков, который вы выбрасываете из окна машины на обочину, где он будет валяться неделями, пока дождь не смоет его в канаву навсегда. Он немного подался вперёд, ухватившись за края раковины и напрасно пытаясь поймать какой-то ответ в глазах незнакомца. Что? Таков был вопрос. Что ему теперь делать? Что с ним будет? Что думал мир, когда они обращали свои взоры на Германию? Что теперь он из себя представлял?       Ему было больно от того, что у него не было ответа ни на один из этих вопросов.       Его колени дрожали. Не от страха или тревоги, а от усталости. Он слишком долго стоял. Это было совершенно смешно: он устал, потому что стоял. Он стиснул зубы и попытался распрямиться. И даже это причинило ему боль. Его тело подводило его, у него не было причин оставаться живым, когда цель жизни исчезла. Это было неправильно, это было несправедливо. Он сжал руку в кулак, трясясь от напряжения, которое для этого потребовалось. Он был великим королевством Пруссия, и он не мог даже вылезти из постели, чтобы посмотреть на своё отражение в зеркале?       Был. Это ключевое слово.       Его кулак встретился с зеркалом прежде, чем он понял, что происходит. Резкий треск, наполнивший всю комнату, привёл его в чувства, и он довольно удивился, обнаружив, что его кулак прижат к зеркалу и от его растянулись тысячи трещин маленькими паутинками. Он не почувствовал прикосновения к стеклу. Он даже не почувствовал движения руки. После пары секунд, что он смотрел на разбитое зеркало в каком-то ошеломлённом шоке, острая боль в пальцах заставила его зашипеть и рефлекторно отпрянуть. Он посмотрел вниз на порезанные костяшки и вырывающиеся из кожи осколки стекла. Кровь, удивительно яркая и красная на форе его бледной кожи, огибала основание каждого пальца и нежно стекала в промежутки между пальцами вниз по тыльной стороне руки, оставляя после себя маленькие кровавые дорожки. Он уставился на них в странном увлечении, ошеломлённый их спокойствием. Он ожидал, что кровь начнёт вырываться фонтаном, но это больше было похоже на глубокий подземный источник, поднимающийся к поверхности. Он поднял руку к лицу, наблюдая, как струйки крови проделывают свой путь по его руке.       Это напомнило ему слезы. Кровавые слёзы. Его тело рыдало, когда из него вырывали остатки жизни. Он двигался медленно, как под водой, и провёл пальцем по одной из этих алых дорожек. С любопытством он поднял его ко рту и лизнул. Он тут же скривился; его кровь казалась неправильной, в отличие от тех раз, когда он пробовал ее до этого, как будто она была отравлена. Он сплюнул в раковину и посмотрел на свою окровавленную руку. Кровь начала капать на пол, создавая мягкий стук, совершенно безумный в своей мягкости. Смерть кого-то такого великого, как он, должна была наделать шуму, который услышал бы весь мир, а не нежный звук, который даже он с трудом заметил. Он снова сжал руку в кулак, не обращая внимания на то, как это было больно, и посмотрел в разбитое зеркало.       На него смотрели сотни пар незнакомых алых глаз.       Он ахнул и отпрыгнул назад, ударившись об стену. Глаза тоже были потрясены, но, боги, кому они принадлежали? Они были слишком тупыми и безжизненными, чтобы быть его, но они смотрели на него с оболочки лица, за которым находился дух сломленной нации. Принадлежали ли эти глаза ГДР? Пруссии? Тевтонскому ордену? Он не знал, Старый Фриц помоги, он этого не знал. Он даже не мог сказал, кем он теперь был.       Он скользнул вниз по стене, милосердно скрывшись от взгляда этих глаз, и сел, свернувшись на полу калачиком. Он прижимал к себе раненую руку, чувствуя, как сквозь рубашку просачивается тепло, и гадая, чем же теперь он был.