Dip Your Feather Wisely

      Щелчок.              Фридрих провел пальцем по краю коробки, играя с крошечным зазором между двумя половинками, которые были прижаты друг к другу. Он провел линию вдоль крошечных петель и до самого замка на противоположной стороне. Он на мгновение замер, положив кончик пальца на маленький замок, прежде чем открыть его щелчком ногтя. Крышка шкатулки приподнялась, открывая сокровище, спрятанное внутри. При других обстоятельствах предметы внутри шкатулки вызвали бы у него чувство ужаса и даже отвращения, но сейчас они были для короля дороже золота. Горсть таблеток, все маленькие и белые. Внешне они были совершенно невинны, но в то же время и обманчивы; содержимого его шкатулки было достаточно, чтобы убить его пять раз подряд, во всяком случае, в этом он был уверен. Предполагалось, что опиум действует совершенно безболезненно, и это было бы похоже на засыпание. Но он не проснулся бы от этого смертельного сна.              Щелчок.              Крышка снова захлопнулась, накрывая металлическим покрывалом и драгоценными камнями маленькие кусочки смерти, лежавшие в его ладони. Как старая лошадь, бредущая по той же самой протоптанной дорожке, его палец ощупывал драгоценные камни и узоры, встроенные в металл, рассеянно рисуя узоры, пока он неизбежно не нашёл защёлку снова. Его тусклые голубые глаза долго смотрели на нее с непроницаемым выражением, пока его палец снова не щелкнул защелкой и не открыл крышку. Таблетки все еще были там, тихие и незаметные. Они напоминали ему маленькие пальчики, жаждущие протянуть руку и затащить его в землю, чтобы никогда больше не подняться.              Щелчок.              Это был резкий звук, как будто мать хлопнула по руке своенравного ребенка. Это было полное отрицание того, что произойдет, что может повлечь за собой будущее, если он пойдет по этому пути. Каждый раз, когда он слышал этот щелчок, его мысли отрывались от своих болезненных блужданий и возвращались в настоящее.              Несмотря на положительный аспект звука, он был источником большого раздражения для другого обитателя комнаты.              — Может ты прекратишь это? — рявкнул наконец Пруссия, когда крышка снова захлопнулась. Вот уже десять минут это действовало ему на нервы, и он больше не мог этого выносить.              Фридрих вздрогнул и взглянул на него так, словно забыл о присутствии альбиноса. Он несколько раз моргнул, словно собираясь с мыслями.              — Но почему? Тебя это беспокоит? — наконец спросил он. Его обычный резкий тон покинул его, оставив голос серьезным и простым.              Однако в Пруссии ничего этого не было.              — Да, это чертовски беспокоит меня! — коротко ответил он. — Просто… перестань играть с ним, меня от него тошнит.              Он действительно выглядел немного больным, и его глаза были демонстративно отведены от Фридриха и его собственности. Фриц знал, что нация едва может смотреть на коробочку, как будто само ее существование было занозой, терзающей его душу.              Король молчал, все еще внимательно наблюдая за своей добычей, как будто она могла внезапно выплюнуть ответ на его проблемы. Желательно такой, чтобы не пришлось глотать эти таблетки. Через мгновение он вздохнул и послушно сунул его обратно под рубашку, чувствуя, как металл холодом покоится над его сердцем. Мысль о том, что бесшумное оружие лежит так близко от него, способное навсегда остановить этот ровный ритм, вызвала у него трепет. Он не боялся, он давно перестал бояться смерти, но был более осторожен, как он полагал.Как осторожное животное, очень осторожно выбирающееся из своего укрытия, не уверенное, ждет ли хищник нападения.              — Просто предосторожность, — пробормотал он себе под нос.              Тем не менее Пруссия услышал его. Он застонал и провел рукой по глазам, устало потирая их.              — Пожалуйста, больше так не делай, — сказал он очень старым и усталым голосом. — Я серьезно, если мне придется еще раз услышать эту речь, я… Я даже не знаю. Я что-нибудь сделаю.              — Что-нибудь потрясающее, я надеюсь, — ответил Фриц таким ровным и безрадостным голосом, что Пруссия почувствовал, как у него перехватило горло.              — Да, — с трудом выдавил он сквозь комок в горле. — Это будет потрясающе… Но было бы еще более потрясающе, если бы ты выбросил эту коробку, или сжег ее, или еще что-нибудь.              — Нет, пока она еще может пригодиться, — мягко ответил Фридрих, чувствуя приближение грозовых туч.              — Зачем? — Недоверчиво повторил Гилберт. — Ты обращаешься с этим так, словно это какой-то инструмент, вроде лопаты, которой мы копаем траншеи! Ты говоришь о самоубийстве, ради всего святого!              И вот снова этот разговор. Он хотел бы сделать замечание по поводу иронии в словах Гилберта, о самоубийстве себя и Рае, но у него не было настроения даже для этого.              — Но это так, не правда ли? Это способ для моей смерти, если ситуация требует этого.              Пруссия вздрогнул, как будто его только что ударили.              — Прекрати так говорить! — почти закричал он, наконец повернувшись к нему и вперив в него горящий взгляд, который был одновременно злым, мучительным и совершенно беспомощным. — Все еще есть надежда, так что ты можешь просто забыть об этих дурацких таблетках.              — Ты пытаешься убедить меня или себя? — Тихо спросил Фридрих.              Он старался не смотреть Гилберту в глаза, потому что от этих слов его душу пронзила волна боли. Он знал, что если они потерпят поражение и все надежды на выживание будут полностью разрушены, то он покончит с собой прежде, чем увидит падение своего драгоценного королевства. Его решимость была твердой, но каждый раз, когда он видел это выражение на лице Пруссии, он чувствовал, что эта решимость начинает рушиться.              — Я ни в чем не пытаюсь тебя убедить, — сказал Гилберт, его голос был резким из-за комка в горле. — Я же тебе говорю. Не все потеряно, и даже если бы это было так, я бы не позволил тебе принять их.              — Мне не нужно твое разрешение, — ответил Фриц. -Это мой выбор, и я не доставлю своим врагам удовольствия видеть, как я преклоняю перед ними колени, и меня не заставят отдать им тебя. Я закончу свою жизнь прежде, чем дам им то, что они хотят.              — И что, с твоим уходом все волшебным образом наладится? — Рявкнул Гилберт, вцепившись руками в подлокотники кресла. — Ты знаешь, что будет, если ты умрешь, Фриц? Все развалится, вот что! Ты один удерживаешь эту проклятую армию вместе; люди любят тебя, Фриц, и когда ты умрешь, их воля сражаться — тоже. Вся эта чертова страна рухнет, потому что даже ты знаешь, что твой идиот племянник не сможет удержать ее вместе, и вот черед Пруссии! Я никогда не рассказывал тебе, что происходит с завоеванной страной, не так ли? Они разделяют ее, что означает разорвать на части, примерно так же, как вы четвертуете кого-то с лошадьми. Ты знаешь, Восточная Пруссия аннексирована, и Россия приходит, отрубает мне руку и забирает ее. Австрия хочет вернуть Силезию, хороший кусок ноги и мяса. — Он провел линию вдоль бедра, бедра и части живота.              Фриц отвел взгляд, чувствуя отвращение от того, что подразумевал Пруссия. Неужели они буквально пришли и отрезали от тебя кусок, как местный мясник отрезает кусок говядины? Он хотел закрыть уши от слов Гилберта, но они продолжали звучать.              — Что, не можешь это слышать? Не думай только о том, что будет с моими людьми и землями, думай о том, что будет со мной. Ты когда-нибудь думал об этом? Как ты думаешь, что я почувствую, если ты умрешь, оставив меня наедине с ними? — Его голос повысился, и ему пришлось сделать усилие, чтобы успокоиться.              Нет, он так не думал. Он не хотел думать, чтобы не передумать.              — Гилберт, не усложняй все это еще больше, чем должно быть… — начал он, но тут его прервала страна.              — Я ничего не делаю, просто указываю на факты, которые ты, кажется, готов игнорировать! Как ты думаешь, что бы я чувствовал, если бы мой возлюбленный покончил с собой и оставил меня умирать? О, не смотри на меня так, это именно то, что произойдет, я умру, и ты тоже умрешь, потому чтотвоя чертова «благородная» жертва абсолютно бессмысленна! — Гилберт снова закричал, не в силах сдержаться. Он вскочил на ноги, но остался стоять как вкопанный, глядя на своего короля сверху вниз. — Но мы все еще можем сражаться, мы можем победить их. У них есть слабости, как и у всех наших врагов, но нам просто нужно время, чтобы использовать их. Нам просто нужно… —на мгновение он задохнулся, словно понимая, как безнадежно звучат его слова, — еще немного времени.              Фридрих понял, что ему вообще не следовало показывать Гилберту шкатулку. С тех пор как тот узнал о ее существовании, он не слышал от своего народа ничего, кроме бесконечного горя и споров, и постоянно повторял одно и то же.              — У нас нет времени, — сказал он, казалось, в тысячный раз за последние месяцы. — Я делаю это ради тебя, Гилберт! Если я уйду тогда может быть…              — С тобой мы сильнее, чем без тебя, Фриц! — Пруссия снова прервал его дрожащим голосом: — Почему ты этого не понимаешь? Разве ты не видишь, что ты нужен нам, что ты нужен мне здесь?              Вся энергия, которая питала его раньше, казалось, иссякла, и он просто смотрел на Фрица затравленными и измученными глазами. Затем, пока Фриц смотрел, из каждого алого глаза выкатилась большая слеза и покатилась по бледному лицу мужчины. Очевидно, Гилберт тоже заметил это, потому что его губы скривились от отвращения, и он повернулся к нему спиной, почти сердито вытирая лицо.              — Нет, я не буду плакать из-за тебя. Ты так чертовски хочешь покончить с собой, и я не собираюсь тратить свои слезы сейчас, когда они просто выставляют меня дураком.              Его слезы, его голос, его простое согласие и побежденное отношение также заставили Фрица подняться на ноги. Он мог вынести многое в этом мире, но по какой-то причине вид плачущего Гилберта, человека, которого он всегда считал непобедимым и незавоевываемым, поразил его в самое сердце так же, как смерть его матери и сестры. Гилберт не должен был плакать, это было что-то глубоко неправильное и чуждое монарху, и он не мог этого вынести. Фридрих схватил Гилберта за рукав и притянул к себе.              — Пожалуйста, перестань плакать, ты же знаешь, что я ненавижу это, — прошептал он, роясь в кармане в поисках носового платка.              Он протянул руку и нежно погладил мокрые отметины на лице Гилберта, когда альбинос сдавленно всхлипнул и просто упал на него. Фриц едва успел подхватить его, как они рухнули обратно на стул, на котором он только что сидел. Сначала он подумал, что Гилберт ранен, но потом заметил, что Гилберт забрался к нему на колени и вцепился в него, как будто боялся, что смерть уже пришла за ним.              — Гилберт? — спросил он.              Единственным ответом ему были непрерывные всхлипывания, которые Гилберт выдыхал ему в плечо.              — Не оставляй меня, — выдохнул он, уткнувшись лицом в форму Фрица. — Пожалуйста, не уходи, ты понятия не имеешь, ты не знаешь. Я… я не мог этого вынести, пожалуйста, не оставляй меня одного… — он вздрогнул и оборвал свои слова, когда начал по-настоящему плакать, крепче обнимая своего любимого короля, как утопающий цепляется за воду.              Если бы это был кто-то другой, Фриц оттолкнул бы его и велел немедленно прекратить нести чушь. Но Гилберт был другим, его плач вызвал более нежную и мягкую сторону, о существовании которой даже друзья короля не подозревали. Фриц медленно обнял его в ответ и успокаивающе погладил по волосам.       — Тише, тише, — тихо прошептал он, не обращая внимания на отчаянные пальцы, дергавшие его за мундир, и слезы, которые, без сомнения, пачкали его. — Тише, liebling, все в порядке, я здесь. Я рядом.              Гилберт продолжал плакать, выплескивая то, что должно было быть годами разочарования, страха и горя на своего короля, который выносил это без жалоб и продолжал свой поток утешительных заверений. Пруссия была полностью потерян в его собственном мире горя, который он прятал неизвестно сколько времени, и мысль о потере человека, который значил для него весь мир, выводила этот мир на поверхность. Обычно его жалкие рыдания вызывали у него отвращение, но сейчас ему было так больно, что он не мог себя контролировать.              Казалось, что они оставались в таком положении часами, и, честно говоря, Фриц не следил за временем, но в конце концов Гилберт стал тише, и с каждой минутой его задыхающиеся рыдания становились все более прерывистыми. Он дрожал всем телом, как испуганный зверь, и все еще крепко сжимал пальцами мундир Фрица. Фридрих все еще проводил пальцами по волосам, потирая голову так, чтобы успокоить его, в то время как его свободная рука пробегала вверх и вниз по спине, рисуя нежные круги вдоль плеч.              Только когда Пруссия совсем затих, Фриц осмелился немного отодвинуться, чтобы посмотреть ему в лицо. Его руки все еще гладили и ласкали, ни разу не остановившись.              — Прости, — прошептал он, нежно целуя его в висок. Это было единственное, что он мог сказать.              Гилберт слегка вздрогнул, но он не мог сказать, был ли это ответ или нет. Одна из рук, сжимавших его, ослабла и начала шарить вокруг выреза рубашки.              — Сними его, — сказал Гилберт, поворачивая голову, чтобы видеть, что он делает.              На мгновение Фриц был совершенно сбит с толку, и он уже собирался оттолкнуть руку Гилберта, когда понял, что Гилберт тянется к его ожерелью.              — Я не могу смотреть на это, — сказал Пруссия, прежде чем смог даже вздохнуть, чтобы возразить. — Мне невыносимо знать, что ты держишь его так близко к себе, и в любую секунду ты можешь просто открыть его и… взять их. — он выдернул медальон из рубашки, и они оба уставились на него, наблюдая, как свет отражается от драгоценных камней и полированной кожи.              Это действительно была довольно красивая коробка, учитывая все обстоятельства. Гилберт крепко схватил его и сдернул бы, если бы Фриц не схватил его за запястье.              — Фриц, прошу, — взмолился он, снова содрогнувшись.              — Не ломай его, — мягко сказал Фриц, отцепляяего пальцы. Он задумчиво прикусил губу. — Ну, хорошо, я сниму его на сегодня. В конце концов, сегодня сочельник, и ни у кого из нас нет причин делать что-то нездоровое. — Он чувствовал на себе взгляд Гилберта, когда снял ожерелье через голову и положил на стол рядом со стулом. — И я не хочу, чтобы ты прикасался к нему. Он останется там, вне досягаемости. Он попытался подчеркнуть свои чувства жестким взглядом, но это ему не удалось.              Но Гилберт только кивнул и расслабился, снова упав в объятия Фрица. Его бормочущее «Спасибо» почти потерялось в складках куртки Фрица.              Фриц вздохнул.              — Не за что, — сказал он и провелбольшим пальцем по мокрому следу от слез. — Ты настоящий кошмар, ты это знаешь?              Сдавленный смешок вырвался из горла Гилберта, шокировав его владельца не меньше, чем Фрица.              — Ну, это твоя вина, — огрызнулся Гилберт, вытирая глаза рукавом.              Фриц неодобрительно нахмурился.              — Ради бога, не трогай рукав, — сказал он и протянул ему забытый носовой платок.              Пруссия ухмыльнулся бы в ответ, будь он в лучшем настроении.              — Я серьезно, ты же знаешь, — сказал он после того, как долго вытираллицо. — Кое-что еще может случиться. Насколько вам известно, наша судьба вот-вот изменится к лучшему.              Фриц снова вздохнул.              — Понятия не имею, как ты можешь быть таким оптимистом, — ответил он. Несмотря на его слова, рука снова начала пробегать по волосам Гилберта.              — Ну, не каждый может быть таким мистером Роком и Мраком, как ты, — ответил Гилберт, наклоняясь к нему. — Кто-то должен быть уверен, иначе это место будет похоже на похороны.              А Гилберт с самого начала не был слишком позитивным человеком. Это было очень маленькое изменение.              — Возможно, ты и прав, — сказал Фридрих, хотя он говорил это, чтобы угодить Гилберту, и они оба это знали. — В конце концов, может быть, нас ждет что-то хорошее.              После этого они замолчали, стараясь хоть как-то утешиться тем, что, что бы ни случилось до сих пор, они все еще были вместе, хотя как долго это продолжится, оставалось под вопросом.              Это было 24 декабря 1762 года.