Dip Your Feather Wisely

      Пруссия — это катастрофа.       Шверин вздохнул, когда проскользнул в комнату и увидел натянутую, как струна, спину Пруссии, смотрящего в окно. Прошёл день с того момента, как короля похитили, и все самые энергичные поиски не принесли даже его волоска. Генерал не мог поверить, что такое зверство было совершено на их собственной территории, прямо под носом. Это было непростительно. Как они могли всё так испортить?       Он подошёл к молчаливой фигуре, его шаги были мягкими и осторожными. Гилберт не двинулся, не замечая его присутствия. Он просто стоял и смотрел в окно, позволив руке покоиться на шляпе Фридриха, что лежала на столе рядом. Шверин всё ещё отчетливо помнил тот момент, когда Гил ворвался в их штаб, бледный, как полотно, сжимая в руках треуголку с чёрным пером, как будто это было единственное, что удерживало его в живых. В каком-то смысле так и было. Он помнил, как слушал Пруссию, когда последний, заикаясь, бормотал что-то совершенно сумасшедшее, о том, что их король был захвачен врагом, и почти вся его охрана была убита.       Пруссия винил себя. Он имел право так думать, учитывая его навязчивое изучение местности в округе вдоль и поперёк. После этого Гилберт никогда не расставался с той самой шляпой, всегда держа её в пределах досягаемости.       Шверин остановился прямо рядом с ним, на секунду задумавшись, не зная, что сказать.       — Вы ничего не нашли, не так ли? — спросил Пруссия, спасая его от неудобства.       Конечно, они не нашли. И Шверин ненавидел себя за это.       — Нет, — ответил он, звуча более удручённо, чем когда-либо в жизни. — Ни следа.       Пруссия вздохнул и гулко ударился лбом о стекло. Шверин заметил, как его рука сжала шляпу, подобно утопающему, что хватается за спасательный круг.       — Не знаю, почему я не удивлён, — прошептал он и его дыхание туманом осело на окне. — Это тот же самый ответ, что я получал каждый раз, когда спрашивал. Не знаю, почему я ожидал чего-то другого. — Он замолчал на секунду, когда понял, что только что сказал. — Но я всё равно благодарю Вас за Ваши усилия. Это много для меня значит.       Генерал сглотнул и не ответил. Он просто делал то, что сделал бы любой солдат, любой благородный человек. Почему его собственная страна лично благодарила его — было за гранью понимания, особенно когда он так ужасно потерпел неудачу. Похитители не могли уйти слишком далеко, ведь было бы гораздо разумнее спрятать своего заключённого в соседнем округе, вместо того, чтобы убегать куда-то. Так почему они не смогли их найти? Такой отряд гусар не мог просто исчезнуть с лица земли! Он крепко сжал руками трость, невероятно разочаровавшись. Король много лет был одним из его ближайших друзей, и генерал был уверен, что сможет поистине быть полезным.       И всё же маленькая, особо сентиментальная часть его души жалела бедную страну, стоящую перед ним, потому что он знал, что горе Пруссии намного глубже. Шверин знал короля многие годы, но Гилберт знал его с рождения. Шверин не был с королём в пути, а Пруссия был. Это была задача Гилберта, служить и защищать Фридриха ценой своей жизни, и когда он был нужен королю больше всего — его не было рядом. Он понимал, что Пруссия позволяет чувству своей вины съедать его изнутри, поскольку Шверин делал то же самое.       — Мы не сдадимся, — Шверин и сам не заметил, как начал говорить. С таким же успехом он мог бы беседовать с безжизненной стеной. Он видел, как взгляд Гилберта мечется из стороны в сторону, но оставалось только догадываться, на что же он смотрел.       В тот момент Шверин не хотел делать ничего особенного, кроме как заползти в постель и уснуть. Он непрерывно работал, тратя на сон всего пару часов, прежде чем снова вернуться к работе. Пруссия не спал вообще. Генерал слышал от помощников, что он всю ночь вышагивал из стороны в сторону, накидываясь на любой клочок информации, что у них был. Вся еда, принесённая ему, осталась нетронута. Несмотря на то, что прошло всего полтора дня, глаза Гилберта были воспалены, щеки осунулись, а одежда как-то болталась на теле. Они все чувствовали себя ужасно, но один только Пруссия выглядел так потрёпанно. По самой странной причине, Шверин ощущал себя от этого ещё более виноватым.       Он впервые осознал, насколько их дорогой король важен для Гилберта. Он никогда не видел, чтобы раньше Гил выглядел настолько потерянным. Генерал открыл рот, чтобы что-то сказать, — что угодно, — чтобы успокоить страну, но Пруссия снова перебил его.       — Я найду его.       Пруссия повернул к нему голову, и Шверин со смятением заметил, что его глаза всё ещё дьявольски живые. Они пылали дерзким вызовом… венграм? Австрийцам? Миру? Самой судьбе? Этот взгляд, казалось, дотягивался до него и крепко держал, словно что-то невидимое парализовало его тело. Сердце билось так неистово, будто ужас, исходящий от страны, пробрал его до самых костей, острыми коготками впиваясь в плоть посильнее. Именно такие моменты, как этот, позволяли легко поверить в то, что Гилберт — не человек. Мгновение, и это неестественное чувство исчезло. Взгляд Пруссии медленно скользнул к шляпе, словно что-то притягивало его.       — Клянусь, — проговорил он и руки его задрожали. — Может я больше ничего и не способен сделать в своей жизни, но я найду его.       Шверин кивнул и вместе с ним уставился на шляпу. Это было единственное, что осталось от короля, которого они оба так любили. Это была убогая, жалкая замена. Ему было плевать, если им пришлось бы убить каждого венгерского гусара в стране — он просто хотел вернуть друга.       — Мы найдём его, — сказал генерал, глядя в эти холодные глаза. — Мы все постараемся, господин.       Ему было трудно сказать «Пруссия»; это бы звучало неестественно.       Пруссия долго смотрел на него, а затем улыбнулся. Устало и разбито, но совершенно искренне.       — Просто Гилберт, Шверин, — мягко сказал пруссак.       Он был удивлён, но это было настолько тепло, что Шверин непроизвольно улыбнулся в ответ.       — Я знаю, что ты чувствуешь себя обязанным называть меня каким-нибудь титулом согласно положению, но я настаиваю, чтобы ты звал меня Гилбертом. — Он выпрямился и взял шляпу в руки, держа её так, словно это был ребёнок. — Да, мы найдём его. А затем мы покажем австрийцам, что не нужно связываться с нашим королём.       Теперь его улыбка была безумной, но в его походке, когда он направился к двери, определённо была рвущаяся наружу энергия.