Образ
21 марта 2021 г., 12:00
Он ничего не видел.
Он научился довольно хорошо относиться к этому факту, хотя по большей части это было потому, что он все еще пребывал в оцепенении от шока, так что первобытный ужас и боль еще не полностью просочились в его запутанное сознание. Он не видел, и вероятно его травмы были слишком существенными для его тела, чтобы сразу исцелиться, потому как перед глазами все еще стояла тьма. Это не мешало ему видеть, вспоминая. Его разум атаковали воспоминания момента перед слепотой: он все еще видел зеленую траву на поле, дым от пороха и линию австрийцев перед ними. Но больше всего его преследовал момент, когда яркая вспышка взорвалась прямо перед ним ослепительно невыносимой болью, пронзающей его череп. Он все еще видел эту белую вспышку, снова и снова, каждый раз когда его глаза щипало от ветра, дыма и еще чего-то, сквозь что они проезжали.
Он вздрогнул не в силах помочь себе. Его глаза все еще оставались такими чувствительными. Все причиняло им боль.
Лошадь, на которой он и его помощник ехали, подпрыгнула, и шок от удара о землю снова послал в его разум волну головокружительной боли. Он сжимал переднюю луку седла изо всех сил — он был дезориентирован, потеряв зрение, и прекрасно знал, что даже не сможет самостоятельно ходить, чтобы не упасть. Это было самое приводящее в ярость и страшное ощущение, какое он испытывал в своей жизни.
«Хо!» — услышал он, как кто-то закричал, когда они подъехали. Он попытался представить себе лицо, подходящее этому голосу, но вместо этого в его голове промелькнули лица людей, которых он уже знал. Лошадь резко остановилась, вырвав его из размышлений.
«Что тут у вас?»
Помощник проворно спешился, но твердая рука все еще держала его за запястье.
«Король прикзал привести к вам генерала Байльшмидта», — объяснил мужчина, помогая ему слезть с лошади. Он был терпелив, и все же единственное, что он сделал, это позволил Пруссии опереться на себя. Пруссия был гораздо более благодарен, чем пытался это показать, потому что он скорее всего накричал бы на того, кто попытался бы с ним нянчиться.
«О Господи!» — он услышал, как выдохнул хирург, когда они приблизились. — «Чего же, черт возьми, ожидает от нас Его Величество? Мы может быть и имеет опыт с ранами, но мы не волшебники!»
Пруссия хотел заметить, что его уши все еще работают и он может слышать их обоих, но предпочел промолчать. В его животе появилось неприятное кислое ощущение, и он боялся, что же может произойти, если он откроет рот.
«Я не знаю, но это приказ короля, — ответил помощник, направляя его вперед. — Просто сделайте, что сможете.»
На мгновение рука отпустила его, бросая в запутанный шторм мира, но ее заменила другая, возможно хирурга. Он ненавидел то, как руки поддерживают его, как якорь, удерживающий корабль на одном месте. Ему не нужна была эта помощь, он должен был быть хотя бы в состоянии встать самостоятельно! Он услышал, как помощник вскочил на лошадь и поскакал обратно к битве.
Повисло неловкое молчание. Затем раздался вздох.
«Мне жаль, генерал, — сказал ему хирург. — Но я просто хочу, чтобы сейчас вы знали, что вероятно мы не сможем спасти ваши глаза. Мне больно говорить вам, но я не хочу давать ложную надежду, чтобы потом ее разрушить.»
Он кивнул. В каком-то роде этот человек был похож на него, такой же реалист.
— Я знаю, — ровно произнес он, стараясь не дрожать. Он не стал говорить ему о том, что его глаза в конечном итоге сами исцелятся. Так как он страна, никакая рана не могла бы оставить на нем вечный след. Однако только королевский хирург и специальная группа его собственных врачей знали, кто он на самом деле, поэтому он оставил этого человека в темноте. Он поежился от неудачной шутки.
Он почувствовал, как человек немного подпрыгнул, когда он заговорил, и внутри него поднялся не логичный гнев. Он хотел наброситься на что-нибудь, причинить кому-нибудь боль точно так же, как жестянка, полная шрапнели, бездумно покалечила его.
— Это всего лишь глаза, хирург, — прорычал он, чувствуя, как его губы скривились. — Остальная часть меня прекрасно работает.
Этот человек думал, что он глуп? Как будто потеря одного из органов чувств как-то повредила его разум?
Он почувствовал, как хирург отшатнулся, но от чувства вины.
«Конечно, генерал. Мои искренние извинения, — по крайней мере это звучало искренне. — Пойдемте со мной, пожалуйста. Я могу найти для нас безопасное место.»
Он чувствовал, как его куда-то ведут, осторожно поворачивая таким образом, чтобы не задеть раненых солдат, которых лечили на земле. Вокруг себя он слышал крики раненых и умирающих, а их боль вонзилась в него со всех сторон, как иглы. Когда они обошли человека с простреленной грудью, его собственная запылала. Его нога закричала в агонии, когда они прошли мимо человека, чью сломанную ногу закрепили шиной. Там было так много раненых, и пусть даже этих людей лечили, их товарищи умирали на поле, что Пруссия очень хорошо чувствовал. Только сила тех, что были еще живы, удерживала его от того, чтобы свалиться под тяжестью слабости.
Звук хлопнувшей материи палатки сообщил ему о их новом местоположении.
«Цанер, у меня здесь генерал Байльшмидт! — крикнул хирург. — Мы должны о нем позаботиться. Это приказ короля.»
«Боже мой! — услышал он новый восклицающий голос. — Генерал, что, скажите на милость, привело вас в такое печальное состояние?»
— Артиллерия, — вяло ответил Пруссия, пытаясь не вздрогнуть и не дрожать, как ему хотелось.
Боги, его медленно разрывает на части. Он хотел видеть. Он хотел посмотреть на того, с кем он говорит. Он хотел иметь возможность делать что-то без посторонней помощи.
Руки, что были на нем, быстро направили его к койке.
«Присаживайтесь, — сказал человек по имени Цанер. — Или на самом деле было бы лучше лечь.»
Так и было, потому что теперь его голова перестала кружиться, но он почувствовал, как кровь и жидкость потекли из его глаз на волосы.
«А теперь, вы это видите?»
У Пруссии не было ни малейшего представления, на что он в первую очередь должен смотреть, но это не имело значения.
— Нет, — ответил он, преодолевая застрявший в горле ком.
Ему было холодно. Так холодно. По телу прошла легкая дрожь.
«Так я и думал, — с сожалением ответил Цанер, вызывая в Пруссии желание кричать: если он так и думал, так зачем так мучить его? Он почувствовал, что тот наклонился ближе. Затем был вздох. — В ваших глазах все еще есть шрапнель, — с остолбеневшим ужасом прошепал он. — Байер! Иди найди ассистентов, они нам вскоре понадобятся.»
Он услышал, как другой мужчина убежал.
«Скажите мне, генерал, ваши глаза все еще болят?»
Он пытался контролировать дыхание. Чувство надвигающегося на него рока ползло по нему, он просто знал, что произойдет что-то ужасное.
— Да, — прошептал он. — Да, болят.
«Вы чувствуете это?»
Внезапно до его глаз дотронулись, и что-то, что было в его глазах, дрогнуло. Из его горла вырвался вопль, когда боль, словно копьем, пронзила его до затылка.
«Мне жаль, генерал, но я должен был проверить.»
Его дыхание стало тяжелым. Его сердце колотилось, как бешеное, выдавливая из его глаз больше крови и заставляя его нервы пульсировать с каждым ударом. Несмотря на все попытки, которые он предпринимал, чтобы держать себя под контролем, страх, боль, шок и крики его людей разрушали его. Он просто хотел забраться в норку и спрятаться там ото всего, что могло бы причинить ему боль.
«Вы, быстро идите сюда, — услышал он слова Цанера. Он почувствовал двух своих людей в палатке, включая Байера. — Держите его. Я должен убрать шрапнель из ваших глаз, генерал, и мне не нужно, чтобы вы дергались.»
Словно его только что облили холодной водой. Что? Ох, боги, нет, пожалуйста, больше не надо. Он вряд ли бы смог пережить еще одно прикосновение к глазам. Он сделает все, чтобы этому помешать. Его страх и ужас скрутили слова, которые он хотел сказать, и запихнули ему их в горло, так что он не мог говорить. Внезапно, его руки прижали две крепкие руки, и кто-то сделал то же самое с его ногами. Тут же он захотел извернуться и сбросить их, но люди были очень крепкими и сильными. Ему бы это удалось, так как он был страной, но по какой-то причине его тело отказывалось правильно работать.
«Прикусите это», — приказал Цанер и положил в рот полоску кожи.
Ох нет, ох нет, ох нет нет нет нет. Он видел это бесчисленное количество раз, как хирурги запихивают ткань или кожу в рот пациентов, чтобы те не откусили язык. Потому что их боль была настолько сильной, что они были в абсолютном беспамятстве и их нужно было сдерживать, иначе они могли навредить и себе и другим.
Его мысли отвлекли его и как следствие он не был готов к той агонии, что прошла сквозь его голову. Его позвоночник выгнулся, и он приглушенно закричал сквозь кляп от неожиданной боли. Казалось, будто каждая клеточка его тела вырывается через глаза и сгорает. Он вздрогнул, и боль усилилась, его живот сжался и он боролся с желочью подступившей к горлу.
«Черт возьми, Байер, держи его голову!»
На его голову опустились руки, и теперь он уже и вправду не мог двигаться. Боль пришла вновь и он почувствовал, как что-то вытаскивали из его головы, скребясь о плоть острыми, неестественно грубыми краями. Он снова закричал, потому что услышал отвратительный хлюпающий звук, когда это вытащили из глаз.
Полностью под действием собственной силы, его тело снова дернулось, пытаясь сросить своих поработителей. Как и любое животное, которому было больно, он хотел убежать и спрятаться, чтобы уйти от боли, но он не мог пошевелиться. Его удерживали, пока его мучитель принес ему очередной круг боли. Боль заставила его зрение вспыхнуть белым и он снова мог видеть картинки в своей голове, изображения взрыва и тел, усеявших поле битвы, ворон, что спускались, чтобы оторвать теплую плоть от их костей. Боль больше не была его собственной. Это была боль многих. Это был не просто его голос, что взывал к небесам, а крики его людей, собирающиеся в его груди и вырывающиеся на свободу. И независимо от того, сколько он кричал, чтобы облегчить боль, она все еще была там, под его кожей и в его венах, танцуя на нервах и обещая что-то большее. Он больше не мог контролировать свое тело, оно реагировало исключительно само по себе и билось, брыкалось, царапало простыни на койке, как дикий зверь, в то время как другие так крепко удерживали его, что у него останутся после этого синяки на несколько дней. Длинный осколок осторожно вытащили из его головы, но именно потому, что это было так нежно и медленно, ему было больно. Нежность превращала боль в невыносимые часы, что было больше, чем он мог вынести.
Чему-то нравилось терзать его, он знал это, потому что еще один кусок чего-то, черт возьми, все еще было в его глазах, снова потянули, — о, боги, их было так много! Это когда-нибудь закончится? — из из его глаз вырвались яркие молнии боли, обожгли голову и понеслись по спине; казалось, что каждого сантиметра его кожи касается раскаленная кочерга. Было больно, все болело, все горело, и он был загнан в ловушку мучений, крича и зная, что всем плевать, что они продолжат свою работу, несмотря на его крики боли. Его тело превратилось в бесполезную пылающую тюрьму, которая шла против всего, для чего она была создана, и внутри нее он барахтался в море мучений. Время больше не измерялось в секундах или минутах, но в волнах и гребнях боли и том, сколько времени боли понадобится, чтобы пронзить его, прежде чем милосердно отступить. И это бесконечно повторялось по кругу.
Поскольку он потерял счет времени, он понятия не имел, сколько он пролежал под этой неотвратимой пыткой. Наконец, он сломался и начал бессмысленно кричать… и кричать… и кричать…
