Тюрьма
2 мая 2021 г., 12:00
Если на Земле и было место, куда можно было бы перенести ад, то это был Кюстрин. Это было совершенно ужасно, с его влажным ознобом и ужасным зловонием, исходившим от близлежащих болот, безликих солдат, которые не смотрели на него и даже не замечали его присутствия, скудной пищи, от которой даже нищий мог бы отвернуться, и полной тишины и запустения во всей округе. Это были те самые вещи, которые терзали душу Фридриха, и она уже достаточно натерпелась за последние несколько недель. Он чувствовал себя так, словно шел по краю пропасти, и один легкий толчок вернет его в то забытье безумия, из которого он так недавно выбрался.
Но хуже всего была скука. Это было то, что Фридрих ненавидел больше всего, и те немногие книги, которые он раздобыл (с помощью подкупа и обаяния, конечно), в конце концов врезались в его память и больше не могли облегчить его страдания. В те долгие часы между встречами с Мюллером у него не было ничего, что могло бы занять время, поэтому его мысли очень неохотно приходили мучить его.
Катте всегда был рядом, его улыбающееся лицо маячило где-то в глубине сознания (и больше не стояло рядом с ним, как будто он был в той же комнате, слава Богу), Его голос успокаивающе шептал ему, как это было много раз в прошлом. А потом образ превращался в кровь и смерть, и видение обезглавленного тела его возлюбленного, лежащего на песке, продолжало преследовать его. Это зрелище запечатлелось в его памяти, возможно, на всю оставшуюся жизнь, и он был захвачен им, утонул в нем. Горе было его постоянным спутником, но и страх тоже. Он едва ли мог припомнить, чтобы испытывал подобное в своей жизни. Он знал, что отец с нетерпением ждет, когда он совершит еще одну ошибку и даст повод сделать то же самое со своим сыном, а Фридрих, несмотря на все его стоны и жалобы на то, как плохо ему живется, совершенно определенно не хотел умирать. По крайней мере, теперь.
Так что же ему делать? С одной стороны, он все еще ненавидел отца всеми фибрами души и хотел показать это, но с другой стороны, вновь обретенные страх и осторожность связывали его и заставляли молчать. Он обнаружил, что оба желания тянут его в разные стороны, и в данный момент он не был уверен, что хочет сделать. Он играл свою роль перед Мюллером и всеми остальными, но что он на самом деле собирался делать? Все эти мысли и эмоции создавали еще более ужасную клетку, чем каменные стены или зарешеченное окно.
Поэтому он буквально вскочил на ноги от радости, когда услышал, что к нему пришел неожиданный, незапланированный гость.
Пока он не увидел, кто это.
Он воспрял духм, когда услышал новости, но затем застыл, заледенел и внутри все оборвалось, когда Фриц увидел, что слишком знакомая бледная фигура появилась за дверью. Пруссия ничуть не изменился с тех пор, как он видел его в последний раз, разве что его рот был мрачно искривлен, а под глазами залегли круги. Вспыхнуло воспоминание — непрошеное и нежеланное — о Пруссии, стоящем во дворе под его окном, с прямой спиной и непоколебимой, как всегда, шпагой, сверкающей в холодном солнечном свете… Он вырвал эти воспоминания из своей головы и уставился на страну.
Глаза Пруссии блуждали по камере в течение минуты, и солдату пришлось подавить дрожь. Никакой мебели, кроме слишком маленькой койки и мусора. Конечно, его тренированный глаз сразу же заметил очень уродливую подушку, без сомнения, набитую в ее теперешнем состоянии из книг и свечей, которые были засунуты в нее. Конечно, он не собирался никому об этом рассказывать. Он заметил, что Фриц все равно задрожал, когда его взгляд остановился на нем. Или это был страх перед ним? Неужели казнь Катте окончательно вбила клин между ними?
Глаза Фридриха встретились с его собственными. Огонь в них теперь превратился в пепел, пронзительная голубизна неба поблекла до тусклого голубовато-серого цвета. Прошла долгая минута, в течение которой ни один из них не произнес ни слова, и они просто смотрели друг на друга. Воздух между ними был тяжелым, и вовсе не потому, что болота у реки Одер в этом году были ледяными.
Наконец Фриц первым нарушил молчание.
— Чего ты хочешь, Пруссия? — спросил он таким же пустым голосом, как и глаза.
Эта простая фраза пронзила сердце Пруссии пятью различными способами. Значит, теперь он просто Пруссия, а не Гилберт? Фриц никогда не называл его королевским именем. И то, как он это сказал, без злобы и обвинения, но апатично и безразлично, как будто из него высосали всю жизнь, вонзило гвоздь агонии прямо в плоть бессмертного. Гилберт боялся, что Фриц возненавидит его навсегда после того, что он сделал, но слышать, как он говорит своим обычным голосом, было намного, намного хуже. По крайней мере, ненависть показала бы, что принц, которого он знал, все еще здесь, все еще сражается. Гилберт сглотнул и постарался сохранить спокойное выражение лица. На самом деле ему вообще нечего было делать в этой камере, но Фридрих Вильгельм никогда не говорил, что он не может навестить принца.
— Я… — его голос потрескивал, и ему пришлось откашляться, прежде чем начать снова. — Я хотел посмотреть, как у тебя дела.
Это было правдой, хотя он и откладывал свой приезд, потому что не был уверен, как отреагирует Фридрих, и только сейчас набрался храбрости.
Это был совсем не страшно — могущественная Пруссия, заботящийся о мнении восемнадцатилетнего юноши. Но он полагал, что у Фрица была определенная привилегия заставить его это сделать.
Глаза Фрица сузились, хотя он и не пытался скрыть этого. Он задумчиво опустил глаза и случайно заметил отблеск света, отражающегося от металла. У него кровь застыла в жилах, когда он понял, что Пруссия принес с собой меч, этот странный длинный меч, который он отказался обменять на один из самых современных и модных и всегда держал его при себе. Это был очень старый меч, предположительно тот же самый, которым Гилберт пользовался в бытность свою рыцарем, но все еще острый. Фриц на самом деле не видел обезглавливания, поскольку потерял сознание еще до того, как меч ударил, но ему сказали, что лезвие аккуратно разрезало кожу, мышцы и кости, как будто все было сделано из теплого масла. Волосы на его шее встали дыбом, когда он представил себе происходящее.
Пруссия проследил за его взглядом и чуть не поперхнулся. Он незаметно сдвинул ремень так, чтобы меч почти не было видно, мысленно ругая себя за то, что не снял его перед тем, как войти. Его движения, казалось, вернули Фрица в настоящее.
— Ты можешь пойти и сказать моему отцу, что я очень несчастен, так как ничто не доставляет ему большего удовольствия, — сказал принц, и его обычная маска высокомерия и надменности вернулась на место.
Он постарался не вздохнуть.
— Я здесь не из-за короля, Фриц, — тихо сказал Гилберт. Он мог сказать, что Фриц не совсем ему поверил, но он также мог сказать, что у Фритца были свои сомнения. — Я здесь, потому что хотел прийти.
— Тогда почему ты не пришел раньше? — Спросил Фридрих.
— Я хотел. Пробовал и… Ну, несколько дней назад ты был сам не свой, — сказал он, тактично избегая любого оскорбления, которое мог нанести. — Я ждал, пока ты немного поправишься.
Фриц закрыл глаза и тихо выдохнул через нос, затем снова поднял глаза. Пруссия заметил, как что-то промелькнуло на его лице, но он не был уверен, что именно. Фридриху так сильно хотелось крикнуть: «Ну и как, черт возьми, ты думаешь, у меня дела?» — но он знал, что это скорее всего вызовет ссору, и сейчас ему не хотелось спорить ни с кем, особенно с Гилбертом.
— Я не собираюсь лгать и говорить, что я в порядке, — это дало ему небольшое, извращенное удовлетворение оттого, что Пруссия вздрогнул немного, когда он сказал это, — но я поправлюсь.
Гилберт молча кивнул и почувствовал, как страх в его груди становится все сильнее. Ладно, официально это была плохая идея. Он был рад видеть, что Фриц по крайней мере вменяем, больше нет припадков и галлюцинаций, но тут, похоже, возникло новое препятствие. Он вообще едва мог читать мысли подростка. Он прекрасно видел выражение его лица, но до этого он всегда мог сказать, что происходит внутри острого ума принца. Теперь он тупо смотрел на пленника, и столько слов застряло у него в горле, слов, которые он отчаянно хотел сказать, но боялся произнести, потому что не знал, как отреагирует Фридрих. Казалось, будто между ними встала стеклянная стена, где они могли видеть и слышать друг друга, но не могли дотронуться, и почти невидимый барьер преграждал ту близость, которая была между ними в прошлом. Фриц пристально смотрел на него, явно ожидая ответа, и он выбрал одну из многих вещей, которые хотел спросить.
— И что ты теперь собираешься делать? Наверное, не самая безопасная тема для разговора, но, без сомнения, самая важная.
Вместо ответа Фриц пожал плечами.
— Я не уверен, — сказал он. — То, что я хочу сделать, вступает в противоречие с тем, что мне нужно сделать. — Он сделал паузу на мгновение. — И, без сомнения, ты уже хочешь мне что-то сказать.
Ладно, эта маленькая пессимистическая штука начинала действовать ему на нервы. Единственная причина, по которой он не набросился на Фрица, заключалась в том, что Фриц был на самом деле прав.
— Я бы посоветовал тебе просто делать то, что говорит твой отец, — сказал Гилберт.
Фриц вскинул голову и уставился на него в полном шоке.
— Что? Только пока старик не помрет.
— Ты с ума сошел? — Спросил Фридрих. — Как же я могу делать то, что он говорит? Неужели я должен подчиниться ему и прогнуться, как какой-то раб?
— Именно, потому что если ты этого не сделаешь, то окажешься в еще более глубокой яме, чем сейчас. Она уже достаточно большая, чтобы быть твоей могилой, и это было чудом, что король не похоронил тебя в ней! — Пруссия на мгновение отшатнулся, стараясь не кричать на него. — Ты был на волосок от смерти, Фриц, и король все еще ищет способ наказать тебя. По крайней мере, имей хоть каплю здравого смысла не бросаться в беду и игнорировать опасности! Что бы подумал Катте, если бы узнал, что его жертва была напрасной?
Черт возьми! Он чуть не ударил себя по лицу. Он уже говорил себе раньше, что не собирается поднимать вопрос о Катте, но слова, казалось, сами собой сорвались с языка.
Глаза Фрица тут же потемнели от гнева.
— Не смей говорить о Катте! — прошипел он, сжимая кулаки. — Ты не имеешь права после того, что сделал.
Соль, втираемая в уже кровоточащие раны, заставила его напрячься в гневе. Ни с кем другим он, вероятно, не имел права говорить о Катте, особенно после казни.
— Он был одним из моих людей, — огрызнулся Пруссия в ответ. — Моя кровь и моя жизнь, мой ребенок. Я имею полное право говорить о нем! — Он заговорил прежде, чем Фриц успел придумать ответ. — Но довольно о Катте. Ты должен это сделать, Фридрих, это твой единственный шанс выбраться отсюда.
Фриц покачал головой с обиженным видом.
— Я не могу. Я не могу позволить, чтобы меня дергали, как собаку на цепи, и приказывали так и этак. Принимать все с поклоном и улыбкой. Я не стану впадать в рабскую покорность так же, как ты.
Эти слова прозвучали как новая пощечина. Фриц сразу же ударил его в одно из самых чувствительных мест; он ненавидел необходимость подчиняться воле других, и он ненавидел тот факт, что он должен был делать буквально все, что его король приказывал сделать. Его гнев вспыхнул, и он выпалил в ответ:
— Я могу быть слугой, но если ты не заметил, что это не моим друзьям отрубают головы!
Это было мелочно до крайности, придираясь к слабостям друг друга, но в каком-то смысле это было к лучшему.
Еще до того, как эти слова слетели с его губ, он знал, что это самые худшие слова, и то, как лицо Фрица исказилось от боли, было тому подтверждением. Принц вскочил на ноги, и ярость, вспыхнувшая в его глазах, заставила его сделать шаг назад. Это был гнев, который он искал, и который одновременно успокаивал и мучил его. Он знал, что если бы он стоял ближе, то Фриц ударил бы его прямо в челюсть.
— Уходи, — прорычал Фридрих.
— Ты не можешь выгнать меня из тюремной камеры.
Боги, ну почему за ним всегда последнее слово? Не обращая внимания на то, что он только что сказал, Пруссия повернулся и направился к двери, не забыв захлопнуть ее и запереть на ключ. Стражники снаружи как-то странно посмотрели на него, но ему было все равно. Он просто хотел выбраться из этой сырой крепости, чтобы солнечный свет и воздух прогнали слова, которые все еще звучали в голове.
«Так же, как и ты.»
