Dip Your Feather Wisely

Жаркое полуденное солнце опаляло корабль, который бороздил океанские волны, посылая обжигающие лучи тепла в несчастные души, случайно оказавшиеся на палубах. Те, кто нёс вахту, натягивали шляпы (если они у них были) пониже, а те, кто был без головных уборов, обмахивались руками, платками или чем-то еще, что могли найти. Единственное, что не давало этому дню превратиться в одну из адских ям, так это то, что было очень ветрено, и моряки приветствовали каждый маленький порыв ветра, который приходил. Капитана Фридриха жара беспокоила не так сильно, как остальных членов его команды. Да, было невыносимо жарко, но он оказался на квартердеке, где дул самый сильный ветер. Он тихо прошёлся вдоль борта корабля, проводя рукой по дереву, которое было гладким и тёплым под его рукой. Без сомнения бесчисленные руки рисовали те же узоры, что и он сейчас, что, в свою очередь, стёрло дерево. «Пруссия», возможно, была немного старовата для корабля, но она была быстра и заряжена огневой мощью. Его недавние нововведения вернули старому фрегату прежнюю форму, и он, вероятно, мог бы противостоять одному из драгоценных флагманов Королевского флота. По крайней мере, в теории. Они еще не наткнулись на флагманский корабль, чтобы испытать его. Он задумчиво постучал ногтями по перилам, затем повернулся и посмотрел на рулевого, сидевшего за штурвалом. Несмотря на то, что Шверин был занят поворотом корабля, он все еще чувствовал, что за ним наблюдают. — Да, Капитан? — спросил он, поворачиваяголову так, чтобы видеть его краем глаза. — Во сколько мы прибудем в Чарльстон? — Спросил Фридрих, немного пристыженный тем, что его застукали за этим занятием. Обычно он действовал более тонко. Шверин повернулся к штурману, который давал ему указания. Парень тут же постучал пальцем куда-то по карте и ответил: — Примерно через два дня, если погода не испортится. Фридрих кивнул, поблагодарил его и снова повернулся к морю. Оно было таким синим и бесконечным, темным и спокойным, и они были единственными, кто видел его. «Пруссия» разрезала волны, заставляя брызги пены плескаться о борта корабля. Покачивание воды успокаивало своей привычностью, и он поймал себя на том, что думает о берегах Чарльстона в один из спокойных дней. Тепло и красиво, и все французские жители, живущие там, сделали это бонусом, особенно когда так много из них были его друзьями, д’Аржаном и Мопертюи, например. — Ты самый космический человек, которого я когда-либо видел. Знакомый голос мгновенно вызвал улыбку на его лице, и он обернулся, чтобы увидеть своего первого помощника, Гилберта. Было довольно удивительно, что он решился бросить вызов солнечному свету, так как его чувствительная кожа так легко сгорала. Широкополая шляпа закрывала большую часть его лица, а руки были тщательно затянуты в перчатки. — Только когда нечего делать, — ответил Фридрих, улыбаясь и снова поворачиваясь к морю. Он ждал, чувствуя, как его улыбка становится шире с каждой секундой. Через несколько секунд Гилберт оказался рядом с ним, как он и предполагал. Бледный мужчина оперся локтями о перила, алые глаза смотрели на него. — Тогда почему ты здесь, если тебе нечего делать? — сказал он, его голос был едва слышен. — Потому что внутри тоже нечего делать, — сказал Фридрих. Он услышал фырканье и сам не смог сдержать смешок. — Не надо мне этого дерьма. А как насчёт того ящика с книгами, который чуть не сломал мне спину, когда мне пришлось тащить его на борт? Твоя флейта? Я могу сосчитать по пальцам одной руки, сколько дней этот корабль прошёл без единой сыгранной ноты. — Говоря это, он наклонился ближе к своему капитану, так что их лица почти соприкоснулись. Их шляпы слегка стукнулись друг о друга, и Фридрих услышал сонный писк — это проснулся цыплёнок, живший в шляпе Гилберта. — Убирайся с этого некрутого солнца. Ты, конечно же, не хочешь обжечь свою прелестную кожу. В прежние времена Фридрих был бы встревожен тем, как близко они находились, особенно если учесть, что они находились прямо на палубе, но теперь он знал, что никто из команды ничего не скажет. На самом деле отношения между капитаном и первым помощником долгое время были предметом слухов и сплетен, прежде чем кто-либо из них узнал об этом. Это было то, что команда просто знала, даже до того, как Гилберт однажды решил подтвердить это, поцеловав его буквально перед всеми. Команда восприняла его на удивление хорошо, и, если не считать нескольких шуток Винтерфельдта и Зейдлица, Фридрих почти ничего не услышал об их отношениях. Теперь он почти видел, как напряглись уши, когда все на палубе пытались слушать, отчаянно пытаясь выглядеть так, будто они делают что-то важное. Казалось, они так и не узнали, что эти двое были мастерами вести личные беседы. — Ты, — сказал Фридрих, вложив в это единственное слово как можно больше обвинений, — просто пытаешься заманить меня в мою каюту. Одного. При этих словах Гилберт ухмыльнулся одной из своих гнусных ухмылок. — Да, — ответил он без малейшего намёка на стыд. — А теперь пошли, пока мне не пришлось нести тебя туда, как невесту. — Двадцать плетей, если ты это сделаешь, — ответил Фридрих, не сбиваясь с ритма. Гилберт выглядел обиженным. — Что? Боги, ты слишком остро реагируешь! — На самом деле он выглядел так, словно его немного укачало. Фридрих закатил глаза и успокаивающе похлопал его по руке. — О, тише. Хотя и есть несколько вещей, которые я позволяю тебе сделать перед командой, публично унижать меня и выставлять на посмешище — не одно из них, — сказал он самым ободряющим тоном, давая понять Гилберту, что не питает к нему никакой злобы. Гилберт слегка надул губы. — Хм. Ты совсем невесёлый, — пробормотал он. — Нет, просто у тебя извращённое представление о том, что такое веселье. — Да, конечно. Моё веселье потрясающе. — Иногда, — согласился Фридрих, стараясь не улыбаться. Он заметил, что его рука все еще лежит на руке Гилберта, и, вероятно, все на палубе тоже это заметили, но на этот раз он не мог заставить себя волноваться. Пусть пялятся, чёртовы сплетники. Они долго смотрели на океан, пока Гилберт, который не мог долго держать рот на замке, если в этом не было крайней необходимости, не ткнул его в бок. — Итак, — начал бледный человек, довольно хищно ухмыляясь. — В твоей каюте? Фридрих закатил глаза. — Нет. Капитану не разрешается быть в своей каюте одному. Каждый раз, когда он цитировал кодекс Гилберту, тот неизменно отвечал насмешкой, и на этот раз все было точно так же. — Ты не будешь один, ты будешь со мной, — сказал Гилберт. — Нет. Может быть, позже вечером, но не сейчас. Гилберт усмехнулся. — Ну, мы не обязаны этого делать, но я не откажусь от этого предложения. Ты можешь просто играть на своей флейте или, черт возьми, цитировать мне эту чёртову философию, лишь бы убраться подальше от солнца. — Он потянулся, сдвинул шляпу Фридриха пониже на затылок, и от него раздражённо отмахнулись. — Прекрати, — сказал Фридрих и сдвинул шляпу на затылок. — Это очень лестно, но ты слишком много беспокоишься. — Говорит человек, который чуть не упал в обморок посреди улицы, потому что не хотел слушать, что говорят о жаре, и получил великолепный солнечный ожог на руках. Капитан замер при этих словах, затем повернулся и очень медленно уставился на Гилберта пристальным взглядом. — Мы не будем об этом говорить, — медленно произнёс он. — Никогда. Гилберт попытался небрежно пожать плечами. — Как хочешь, но не хочешь ли ты провести еще неделю, жалуясь, что не можешь писать или играть на флейте? При этих словах Фридрих остановился на несколько секунд. — Ты ведь не сдаёшься, да? — наконец спросил он. Понимая, что наконец-то он победил, Гилберт улыбнулся. — Нет, рад, что ты уже это понял. Прежде чем кто-либо из них успел пошевелиться или спуститься вниз, на главной палубе поднялась суматоха. Мгновение спустя раздался голос: «Извините, что прерываю ваше одиночество, капитан, но впереди корабль!» Он принадлежал младшему лейтенанту, смелому молодому человеку по фамилии Зейдлиц. Он был единственным человеком на корабле, кроме Гилберта, который мог спокойно разговаривать с капитаном подобным образом, но опять же, команда «Пруссии» руководствовалась больше преданностью, чем правилами, так что речь была намного свободнее. Вместо того чтобы сделать офицеру выговор, как сделал бы любой другой капитан, Фридрих просто дружелюбно улыбнулся ему и сказал самым добрым, самым тёплым голосом, на какой только был способен: — Иди к черту, Зейдлиц. Те, кто находился в пределах слышимости, засмеялись, и даже Зейдлиц, поднимавшийся по ступенькам, улыбнулся. За ним следовали старший лейтенант Цитен и боцман Винтерфельдт. — Что это за корабль? — Спросил Фридрих, когда они собрались. — Определенно шхуна, — тут же ответил Цитен. Из всех них он больше всего походил на типичного пирата, с кривым шрамом вокруг правого глаза и виска. — Торговая? — Несомненно. — Прекрасно. Поднимите цвета, какой бы флаг ни соответствовал их цвету, и продолжайте неуклонно приближаться. Приготовьте оружие! При последнем приказе он повысил голос до крика, и все разошлись по своим местам. Еще через мгновение паруса начали разворачиваться и ловить ветер, а флаг, по иронии судьбы французский, поднялся на мачту. — Что, никаких настоящих цветов? — Спросил Гилберт, идя следом за Фридрихом. Они подошли к штурвалу, где Шверин вёл их по курсу, по которому можно было использовать ветер в своих интересах. — Что случилось с джентльменом-пиратом, который заранее показывает своё истинное лицо, чтобы предупредить свою жертву? Фридрих со щелчком вытащил подзорную трубу и поднёс ее к глазу. — Он сегодня немного озорной и хочет подшутить, — ответил он. — Спокойно, Шверин. Гилберт рассмеялся. — Хи-хи. Как тебе не стыдно нарушать свой собственный кодекс. — Это не кодекс, а просто привычка, — сказал Фридрих с такой же усмешкой, как у Гилберта. — Давай, если ты будешь хорошо себя вести, я позволю тебе возглавить абордажную команду.