Мороз по коже

музыка: Jon Schmidt - All of Me

День, в который открывалась моя выставка, я провел как на иголках. Я ничем не мог заниматься, сидел, запершись в своей квартире на Манхеттене, беспрестанно пил чай и повторял речь, сочиненную Ванессой. Сумку для Африки я собрал накануне, и теперь она скромно стояла в углу, словно молчаливое напоминание о принятом решении. Через каждые полчаса я замечал перемену на электронном циферблате, и волнение мое росло пропорционально прошедшему с момента пробуждения времени. Я знал, что с приездом в галерею успокоюсь, мои снимки и общая атмосфера помогут мне избавиться от дилетантских треволнений, и даже если критики напишут разгромные рецензии, я об этом узнаю только через четыре месяца. Мои российские друзья не смогли приехать, но от Евгения я получил длинное электронное письмо, в котором он так мучительно старался быть милым, что я почти поверил, а Ася прислала очень эмоциональное видео-обращение, где пожелала мне «слоновьего успеха». Что касается Дербышевых, то они позвонили мне в Skype в день открытия выставки, всей семьей сгрудившись перед веб-камерой. На переднем плане я увидел Оксану, выполнявшую неизбежный труд переводчика. Она стала как будто еще красивее, улыбалась сдержанно и очаровательно, помахала мне, точно старому приятелю, а я в свою очередь, вопреки всему на свете, самой возможности этой дружбы, был очень рад ее видеть. Вокруг нее веером расположились Ирина, Сергей, Галина Ивановна с новым идеально-оранжевым цветом волос и Николай Василич, который по такому случаю надел старый темно-серый костюм, и все они, увидев меня, наперебой заголосили по-русски и отчасти на ужасном английском, хваля мой новый цвет волос, желая мне большой удачи, успеха, здоровья, денег, исполнения желаний, в общем всего, что стандартно желают в День рождения. Боже, у меня не было слов — так безбрежно растроган я был от зернистого заедающего видео и счастливых Дербышевых на фоне ковра, висевшего у них в гостиной. — Адам, — с правильным ударением обратилась ко мне Галина Ивановна, — ты еще не женился? — Нет, — улыбнулся я. — Вот когда соберешься, напиши нам. Мы на свадьбу, может быть, приедем. — Хорошо, — я кивнул, и мы с Оксаной обменялись шутливыми многозначительными взглядами. — У тебя будут фотки с открытия? — спросила она. — Ну где ты весь такой стильный, и куча гостей с шампанским... — Думаю, да, — если честно, я бы не хотел быть фотографом на выставке фотографа. — Я пришлю вам. — Было бы круто. — Обязательно позвони или напиши Оксане, как все прошло, — озабоченно потребовала Ирина. — Мы будем переживать. Ну как я мог не обожать этих людей? Разговор с Дербышевыми на некоторое время совсем усмирил мое разошедшееся волнение. Но когда в семь вечера за мной заехали Джек и Эдди, оба одетые в костюмы с иголочки — боже, я никогда не видел Эдди в костюме и со швейцарскими часами вместо фенечек — паника моя достигла таких баснословных масштабов, что я даже забыл взять дома речь и Джеку пришлось, ворча и цокая языком, разворачивать на полдороге черный Range Rover, позаимствованный ради выставки у отца. — Вам не кажется, что мы выглядим, как братья-близнецы? — я в сотый раз поправлял манжеты и запонки. — Скорее как этапы белковой диеты, — хохотнул Джек, и Эдди, сидевший рядом, легко пихнул его в бок. Я пригладил выбившиеся пряди, аккуратно уложенные в начес на косой пробор. — Мы точно не опаздываем? — Ой да перестань ты дергаться, — Джек свернул к галерее, в вечерней темноте расцвеченной великолепными огнями. Количество дорогих автомобилей просто зашкаливало, и я решил было, что мы зря полезли на парковку, пока не вспомнил, что мы организаторы выставки и мы на Range Rover. — Успокойся и улыбайся, — сказал Джек, заглушая мотор. — Я буду рядом. Солнце, ты доведешь эту принцессу до входа? — Ты не хочешь пройти до галереи со мной? — удивленно спросил Эдди. — Так, малыш, не усложняй, — Джек наклонился к нему и поцеловал в губы. — Большинство моих партнеров гомофобы, так что придется им сегодня подыграть. Не обижайся. — Бу, — беззлобно отозвался Эдди. Это был такой пафосный выход из автомобиля, что я даже удивился, как на фоне не включили какой-нибудь мощный голливудский саундтрек. Мы шли размеренно, точно три мушкетера, и люди, встречавшиеся по пути, приветливо здоровались с нами, хоть абсолютное большинство из них я знал лишь мельком. Начиналась главная ночь всей моей жизни, и сквозь паническое волнение я вдруг услышал трепет приближающегося триумфа. Мужчины в костюмах от Армани и женщины в длинных платьях, расшитых бриллиантами, улыбались мне первыми и первыми спрашивали, как у меня дела. Словно собравшись прямиком после концерта NY City Orchestra, публика, для которой я всегда оставался незаметным фотографом, теперь рукоплескала, когда я перерезал красную ленту на входе в зал цвета слоновой кости. Первым делом мы с Джеком поднялись на небольшой белый подиум, где заблаговременно подготовили микрофон. Мог ли я вообразить в бесславные дни прошлого, что буду стоять рядом с ним перед сотней человек и что именно он, мужчина, с которым меня связывал когда-то лишь секс, будет открывать мою выставку? Джек взял вступительное слово, рассказал о фонде «Вдохновение», о благородной миссии поддержки искусства, о чудесном конкурсе, который был организован, разумеется, под его чутким наблюдением, ведь он, Джек Картер, всей душой рдеет за сохранение и преумножение прекрасного, а затем, совершенно неожиданно изрек: — Что ж, позвольте представить вам героя сегодняшнего вечера, человека, который заставляет нас с вами верить в красоту! Леди и джентльмены, Адам Миллер! Зала наполнилась громкими аплодисментами, и я, едва не вздрогнув, умудрился спрятать волнение за самой лучезарной из своих улыбок. Джек легко приобнял меня за талию и шепнул: «Не психуй», прежде чем я подошел к микрофону. — Дорогие друзья, — я услышал собственный голос, усиленный и чуть искаженный динамиками, — я бесконечно рад видеть вас всех на моей выставке Russian Inside. Я... — аплодисменты прервали следующее заготовленное предложение. — Прежде всего, я бы хотел выразить благодарность фонду «Вдохновение» и лично Джеку Картеру, — я поглядел на него с улыбкой, — за оказанную поддержку. Именно благодаря ему мы смогли организовать эту выставку. В своих работах я стремился показать, что искусство безгранично, что оно не зависит от политических, экономических и... — я вдруг встретился глазами с Евгением, который подмигивал мне с противоположного конца залы, восседая на старом «Иже», и в этот момент словно услышал его смешливый голос с рубленым акцентом: «Несешь какую-то галиматью, как будто и не был у нас никогда. Скажи что-нибудь нормальное». Я думал, так бывает только в фильмах: герой аккуратно сворачивает листок с речью, убирает его в карман и начинает говорить от сердца. Но сейчас, стоя перед публикой, которая ничегошеньки не знала о российской деревне, я понял, что не могу произнести слова Ванессы, бездушные и лишенные всякого смысла. — Знаете, — начал я, опустив и снова подняв глаза, — делая эти снимки, я ни на что не рассчитывал. Моя поездка в деревню была побегом. Я искал покой и гармонию, я хотел выбросить из себя очень сильные чувства, которые мешали мне жить. И фотография была моей сублимацией боли. Я всегда прятался от настоящего мира за объективом, потому что тогда казалось, что я наблюдаю, а не участвую, а потому я в безопасности. Но Россия дала мне понять, что жизнь прекрасна и многообразна и нужно проживать ее, дышать полной грудью. Что бы ни делал человек, всегда найдутся те, кто поддержит его и осудит, поэтому я бы хотел заявить не только о важности культурного плюрализма и взаимного уважения, но и том, что путь каждого из нас, каким бы странным и неправильным он ни казался со стороны, несет в себе смысл. И если вдруг кому-то покажется на секунду, что его путь плох, потому что не похож на остальные, я прошу: не позвольте этим мыслям одурачить себя. Каждый из нас уникален и прекрасен, каким бы он ни был. Я приглашаю вас всех на свою выставку. Спасибо. Я думал, Джек убьет меня за это, но аплодисменты, в которых растворилось мое «Спасибо», все сказали сами за себя. — Ванесса, между прочим, старалась, — сквозь фальшивую улыбку проговорил Джек и, легко прихлопнув меня по пояснице, отправил к гостям, первый из которых, Эдди, безо всякого стеснения бросился мне на шею. — Я едва не заплакал, — горячо признался он. — Ты такой умничка, я так тобой горжусь! — Спасибо, — я сжал его ладони, рассеянно глядя по сторонам. Меня будто обнесло, я не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Гости медленно перемещались по зале, рассматривали мои работы, беседовали друг с другом. Из колонок негромко звучала музыка русских композиторов, я слышал где-то неподалеку искусственный смех Джека, и общая атмосфера элегантной эстетики, окруженная снимками размашистой русской жизни, создавала потрясающий контраст. Эдди отбежал от меня, и в следующую секунду кто-то сунул мне в руку бокал шампанского: — Адам! — воскликнул мужчина лет сорока, которого я совершенно не помнил. — Я хочу выпить с вами за этот потрясающий вечер и за вашу удивительную речь! — О, благодарю, — я сдержанно улыбнулся, и наши бокалы звонко соприкоснулись. — Приятного вечера. — И вам. Я понемногу входил в публику, переговаривался то с одним знакомым, то с другим, изящно подхватывал шампанское с подносов, раздал даже несколько автографов. Я встретил Стивена, который по-братски обнял меня и сказал, как и Эдди, что очень мной гордится. Гости интересовались моей творческой жизнью и видением мира, мы обсуждали художников и фотографов, мотивации современного искусства и вплетения классики в современность. Мои деревенские снимки взывали к светлым чувствам, и я был счастлив видеть улыбки на лицах собравшихся. В тот момент, когда я ненадолго остался один, кто-то подошел ко мне сзади, и неожиданно холодные пальчики закрыли мне глаза. Внутри меня взметнулся вихрь. — Привет, — нежно шепнул родной голосок. Я ахнул от изумления, схватил тонкие ладошки, развернулся, не в силах вымолвить ни слова, — Дженнифер смотрела на меня с игривой улыбкой. — Скучал по мне? — спросила она. — Боже, ты поседел или что это у тебя на голове? — Дженни... — только и выдохнул я и, бросившись к ней, обнял так крепко, что она даже вскрикнула. Моя дорогая девочка, она смотрела на меня с неподдельным счастьем, она отряхивала невидимые пылинки с моих плеч, она смеялась моей растерянности, а я был готов рыдать от одной мысли о том, что она меня простила. На ней было прекрасное алое платье в пол, ее прямые светлые волосы доходили до самой поясницы, и вся она, словно сотканная из чистейшего нежного света, озарила мой мир долгожданным теплом. Она сказала, что очень удивилась и обрадовалась приглашению, что давным-давно перестала злиться и поняла, как глупо было с ее стороны требовать от меня каких-то чувств. Я прервал ее извинениями в бестактности и бестолковости, на которые она лишь махнула рукой. Мы обязательно должны встретиться и обсудить все, что произошло за время нашей ссоры, сказала она, но я виновато сообщил о завтрашнем отъезде в Африку. Дженнифер ошеломленно выпучила глаза, воскликнув: «Адам Миллер! Что у тебя здесь вообще происходит?!» Да, это был, безусловно, хороший вопрос. Она потащила меня к самым интересным снимкам и заставила подробно рассказывать о каждом, так что к третьей работе я, точно экскурсовод, собрал вокруг себя приличную компанию, а к пятой даже начал получать удовольствие от собственных историй. Я вспоминал случаи из деревенской жизни, которые вызывали у собравшихся шок или восхищение, хотя в Ясной никто не придавал значения подобной ерунде. Я рассказал, что научился ездить на мотоцикле, топить баню и отличать съедобные грибы от несъедобных. На мои деревенские приключения гости реагировали добродушными улыбками. Сама тематика сегодняшней выставки заставляла обычную чопорную атмосферу несколько смягчаться, и я с радостью... Яркая зеленая вспышка. Как от удара под дых, я пошатнулся и прервал речь. Тадеуш стоял позади окружавших меня гостей. Он слушал, так же как они, только гораздо внимательнее. В черных брюках и черном свитере, он походил на ворона, омрачавшего сказку. Лицо его было таким жестким, а взгляд таким мучительно тяжелым, что я поспешил свернуть импровизированную экскурсию и быстро ушел к Стивену в противоположный угол. — Что он здесь делает? — быстро спросил я. — Кто? — удивленно отозвался Стивен. — А, Тадеуш? Культурно просвещается, очевидно. — Ты его привел? — Я никого не приводил, я не папа, — ответил он. — Пришел он со мной, да. — Большое спасибо, — выплюнул я. Стивен устало вздохнул. — Слушай, он сам захотел здесь быть. Может, вы просто поговорите? Я крутанулся на каблуках и пошел в направлении, максимально далеком от Тадеуша. Если он притащился, чтобы испортить мой вечер, то у него ничего не получится. Я пытался вести беседы, обсуждать с гостями свои работы и российскую культуру, но все. Тадеуш был здесь, а значит, мой взгляд бесконечно прыгал к нему, следил за ним, внутри меня сражались полки безумия и здравомыслия, а самому мне вдруг до ужаса захотелось закончить мероприятие и уехать домой. Я понимал, что он здесь не просто так, что он будет искать разговора, так же, как на лестнице нашего дома несколько дней назад, и я избегал этого разговора как мог, ускользая при единственном его шаге в мою сторону. В какой-то момент он не выдержал и подошел ко мне прямо посреди диалога с очередным знакомым. — Адам. — Простите, я подойду к вам позже, — на автомате отозвался я, сверкнув светлейшей из улыбок. Я не знаю, как в следующие мгновения мне удалось сохранить самообладание. Он отступил назад, смерив меня испепеляющим взглядом, развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу. По пути ему попался мальчик, разносивший шампанское, и он на ходу с силой ударил по подносу, выбив его из рук официанта. Бокалы с оглушительным звоном посыпались на пол. Зал озарился тишиной. Я увидел Дженнифер, которая, зажав руками рот, в ужасе посмотрела на меня. Как, в общем-то, и все остальные. Я обвел глазами залу, задержавшись на стремительно удалявшейся спине, и вдруг улыбнулся на выдохе. — Разбитые бокалы — это к счастью. Стоит ли говорить о том, что до самого конца выставки, а это еще час, я унимал трясущиеся руки. Я так надеялся унести с собой ощущение пусть не победы, но хотя бы праздника, но теперь это казалось почти недостижимой мечтой. Надо же, завтра я уеду на четыре месяца, и все, что останется со мной от этой выставки, — воспоминание о его психозной выходке. Классический Тадеуш. Когда я, Джек и Эдди вышли на парковку, там был лишь старенький пикап Дженнифер и еще — черный лексус невдалеке. Господи, серьезно?! — Ты уверен, что не хочешь поговорить с ним? — тихо спросила Дженнифер, застегивая не по погоде легкую кожаную куртку. — Нет, я лучше домой, — отозвался я. — Так у меня будет еще полчаса, чтобы подготовиться к встрече. — Ты думаешь, он придет к тебе? — Дженнифер недоверчиво нахмурилась. — Придет, — кивнул я и, еще раз взглянув на растворявшийся в зимней темноте автомобиль, быстро поцеловал Дженнифер в щеку. — Я буду звонить тебе из Африки. Если там есть связь. — Лучше бы ей там быть, — усмехнулась она. Range Rover посигналил мне фарами. — Мне пора, — шепнул я. — Я чувствую себя ужасно, оттого что бросаю тебя вот так. — Давай проваливай, мне холодно, — засмеялась она, и, обняв ее на прощание, я быстро пошел к Джеку и Эдди.