Melting sand

      Утренний воздух, свежий и чистый, ещё не успевший как следует прогреться, приятно холодит кожу. Летний ветерок ласково колышет занавески больничной палаты; ирисы в вазе с незащищённой нежностью дрожат от легкого дуновения природы; цветочный аромат смешивается с девичьим – мокрыми листьями и мятой.       Врачи с присущей им заботой сумели смыть с её тела кровь, не оставив и следа от бездушных побоев, вправили суставы и наложили бинты на открытые раны. Ли и Наруто не обделяли ещё не пришедшую в себя куноичи вниманием, часто навещали её и с каждым днем бережно отдаляли от событий минувшего прошлого.       Она лежит в чистой, приятно похрустывающей накрахмаленной одежде, в удобной постели и комфортных условиях. Каждый день видит яркие, цветные сны, орошённые багром её крови. Один за другим они всплывают в сознании, хватают незримыми силками за шиворот и тащат по раскалённой песочной гальке, ужасая, изумляя из раза в раз. Словно в замедленной съёмке жестоко истощают её морально, каждый раз уничтожая с изощрённым разнообразием. По несколько раз она умирает каждый день.       Она стоит в потоке разрастающегося шума, в самом центре кровавой бойни, и ждёт, когда оглушительный треск ломающихся костей дойдёт до неё. Землю выбили из-под ног, пальцы не гнутся, отчего розоволосая не может достать сюрикены, которые не помогут в любом случае. Она хочет умереть – нет. Просто в голову, наконец, пришло осознание. Она смотрит вокруг, и видит падающих оземь товарищей. Она смотрит вокруг и видит кровь, брызгами долетающую до собственной одежды. Она смотрит вокруг и не видит ничего, кроме боли и угнетающего отчаяния. Сакура понимает, что всему виной – она. У неё в глазах стоят слёзы, мир в абстракции переворачивается с ног на голову и безостановочно крутится ураганом, так быстро, что к горлу подступает тошнота. Но даже этот бешеный круговорот, эти слёзы, мешающие обзору, не влияют на чётко вырисованный образ кровавого монстра, неотрывно смотрящего на неё с варварского пьедестала изуродованных трупов. Его обезумевшая зубастая улыбка и чудовищный блеск в расширившихся глазах с сетью налившихся кровью прожилок готовят её стать последней жертвой из числа всех тех, кто уже бездыханно лежит у его ног. – Мне жаль, – шепчет девушка, пустыми глазами глядя в удушающе-бешеные глаза Гаары, песчаными силками уже сковавшего её ноги, чтобы не сбежала. Она и не смогла бы, как бы ни старалась. У Харуно слишком хриплый, сдавленный голос, который уходит к перекатывающемуся шелесту песка, Гааре под ноги. – Мне так жаль. Мне очень жаль… – она, как не скорбно это осознавать, не на радостном завтраке в семейном кругу – она на живом кладбище, поле битвы со смертью, исход которой уже предрешён. А Сакура, неразборчиво хрипя в замызганную землю: «Простите, мне правда очень жаль», – старается извиниться перед каждым убитым, которого она не смогла спасти из-за своей никчёмной трусости, и первое время даже не замечает, как колючий песок, тая и обмякая, выпускает её из смертельной хватки отчего-то отступившего демона.       Сакура, очнувшись от мучительно долгого сна, словно вынырнув из ледяной глубины, часто-часто дыша с обрывистым свистом из лёгких, хватается ледяными пальцами за горло и недолго кашляет, как если бы до сих пор не могла прийти в сознание. Фактически здесь, а разумом всё ещё в зверском багровом сне. Она не может избавиться от мутящего вкуса крови во рту и въевшихся в подсознание образов, которые, стоит ей закрыть глаза, появляются снова и снова – выжженные на обратной стороне век, они больше её не отпустят.       Когда куноичи, наконец, понимает, что впечатления от сна постепенно её отпускают, она вяло приподнимается на взмокшей от холодного пота постели и проводит подрагивающей рукой по мертвенно-бледному лицу, безжизненным, ничуть не заинтересованным взглядом изучая палату, в которой оказалась. Память медленно возвращается, позволяя воспоминаниям приобрести хронологическую последовательность, и, кажется, она почти успокаивается, пока взгляд не нашаривает в темноте дальнего угла смутные очертания широкого покроя брюк, и чуть выше, в районе плеч, выглядывающий из власти мрака рукав-сеточку в три четверти. Она судорожно выдыхает, хватая себя за запястье, в которое до боли впивается ногтями с надеждой убедиться, что увиденное не более, чем ещё один кошмар. Но ощущения не притупляются. Они реальны, как и тот, кто стоит совсем неподалеку. Рядом, в одном с ней пространстве. И снова не сбежать.

***

      Я просыпаюсь в каменной коробке, стальная дверь открыта, крики пленных эхом разбиваются о стены. Здесь ледяной холод, я дышу облаками, на мне только брюки и сандалии. Песок исчез. Его попросту нет, где ты, помоги мне, не дай им меня ранить! Они недовольны – визжит палка, опускается на лицо, и плечи, и спину, у меня тонкая кожа, буду далматинцем, весь в чернильных пятнах. Новый свист над ухом, я зажмуриваюсь с готовностью принять удар, и песок, окрыляющей надеждой защитивший меня непробиваемым барьером, возвращает уверенность в опьяняющей силе. Песчаные оковы сдерживают трепыхания врагов, и острым кунаем я стремительным порывом вспарываю одному из них живот. Не могу удержаться, руки лезут в рану, в плоть и кровь, всё чавкает и тянется, там тугая мембрана и плотные, волокнистые органы. Дёргаю, кромсаю лезвием, моя жертва кричит и изгибается, мои руки по локоть в крови, пол в крови, на лице – кровь, мне мало, мало, мало! – Умоляю... Убей меня, умоляю...

Я убью тебя. Ты рада, мама? Я хороший, милосердный мальчик.

      Что это? Что это за чувство? Мне три, я снова на крыше, в круговороте того самого дня, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после». Вокруг темнота, освещаемая одиноким светом холодной луны, перед глазами лицо умирающего Яшамару. Экстаз тает.       Либо здесь темно, либо я действительно ослеп. Я один. Пытаюсь пошевелиться, но не могу. Мне становится страшно. Я плачу. Яшамару... Яшамару, где ты? Очнись и забери меня отсюда, прошу... Умоляю тебя, я раскаиваюсь, мне очень-очень жаль, я был плохой, но я стану лучше, мне страшно, Яшамару, Яшамару, Яшамару...       ...Стоп. Хватит, хватит, хватит! Я всхлипываю и умолкаю, сжимаю зубы. Я всё ещё жив. Жалость к себе – всего лишь эмоция, фундаментально выстроенная на инстинкте самосохранения. Жалость необходима для сохранения границ личности. Но я не хочу оков, я должен выйти за грань. Я приду к власти над духом путём саморазрушения.       Шукаку заговорщически нашёптывает на ухо, разрушая остатки человечности, я хватаюсь за голову, до боли впиваясь в неё пальцами, натягивая волосы, и оглушительно вою от ноющей в груди боли, впервые настолько ясной, что путём катарсиса обретаю нечто ценное. А именно – смысл жизни.       Я существую только ради себя. Я люблю только себя. Я буду существовать до тех пор, пока на Земле будут люди, которых можно убивать.       Гаара приходит в себя после короткого забвения, безумия, которое у простого человека называлось бы сном. Но он не спал. Это была вспышка, одна из несчётного множества тех, что мучили его с детства, но теперь, после отборочного тура экзамена – особенно часто.       Из-за остаточных эмоций после всплывших наружу воспоминаний сердце тоскливо сжимается в комок, скулит, и он вновь запирает чувства на замок. Мозговой штурм.       Шукаку насмехается над ним, распаляя ненависть до требуемого предела, неровными звуковыми волнами шипит в голове его голос – шиноби не может сопротивляться. Он должен доказать преданность – убить одного из его окружения. Это просто. Он убьёт любого, и на его лице не дрогнет ни один мускул. Он пустит песок в рот Баки, чтобы задыхался, разобьёт очки и вгонит стёкла в глаза Шино, песчаными лезвиями перережет глотку Канкуро, чтобы хрипел, истекая кровью, он утопит Темари, проткнёт сердце Саске, свернёт шею Наруто, мощным порывом снесёт голову Неджи, задушит голыми руками Ли, столкнёт Шикамару в пропасть... «Нет, – обрывает мысли Гаары раскатистый рык монстра, и рычание это эхом стучит в висках возобновившейся мигренью, – мне нужна девчонка, которую ты не убил. Ты должен закончить начатое. Твоя ненависть слишком слаба, и вместе с ней слабеешь ты сам. Убей её. Убей, убей, убей!»

***

      Неслышной поступью ниндзя Суны ступает по безлюдным коридорам госпиталя, незримой тенью песка парит в воздухе, растворяется в пространстве при появлении малейшего шороха шагающих посетителей. Прозрачным песчаным туманом просачивается в дверную щель палаты, где восполняет истраченные силы его жертва, и останавливается у смирно лежащего тела. С высокомерием смотрит сверху вниз на бледное, искажённое страданием лицо, обводит взглядом сведённые к переносице брови, замирает на тонкой залёгшей складочке между ними. Кожей чувствует исходящий от Сакуры ужас, понимает – ей снится кошмар, – и садистски скалится, до боли довольный тем, что подвёл её к грани.       Немеркнущая красота солнца искрится слепящими солнечными лучиками в отблесках стеклянной вазы. Гаара, едва-едва касаясь, проводит кончиками пальцев по фиолетовым цветочным лепесткам в попытках прочувствовать их жизнь, ощутить её вкус, насладиться увядающей грацией распустившихся бутонов. Совсем скоро они погибнут, а их выбросят и заменят другими. Вечный цикл завуалированной под благом жестокости.       Рыжеволосый на удивление спокоен. Он не рыщет с бешенством по её телу, не пытается проломить хрупкие рёбра, чтобы скорее добраться до трепетно стучащего сердца, не улыбается безумно, охваченный властью демона. Гаара с присущей ему безразличной невозмутимостью оглядывает палату, цепким взглядом останавливаясь на более примечательных её чертах, и снова медлит. Песок парит в воздухе скрытой угрозой, крошечные песчинки попеременно колют израненную кожу. Ниндзя наблюдает. Слушает порывистое дыхание изнеможённого тела, наблюдает за первыми капельками холодной испарины на лбу, за упрямо подрагивающими губами, сжатыми в волевую тонкую нить. Парень поворачивает голову в сторону входа, когда чувствует приближение знакомой ему чакры, и таинственным шелестом скрывается в тени за дверью.       Сакура просыпается с лихорадочным мандражем в глазах и надрывно кашляет, вынырнув наконец из кровавой пучины сна. Простое совпадение? Или проснулась, почувствовав его присутствие?       Гаара неотрывно смотрит на неё нарочно, чтобы привлечь к себе внимание, и ему это удаётся. Жертва открыто смотрит на него в ответ и чувствует, какой ничтожно маленькой становится в глазах Гаары. Страх забирается куда-то в душу, липким скользким червём роя в ней глубокую дыру, и Сакура чувствует, как витающие в воздухе песчинки неумолимо колют ей кожу. Дрожащий кролик перед готовым к броску удавом.       За дверью эхом стучит топот ног, спасение уже близко, и Сакура приподнимается на кровати, готовая с сердечной радостью встретить любого, кто поможет ей оборвать эту пытку. Гаара с угрозой смотрит на неё исподлобья и плавным жестом прижимает к губам указательный палец, немым приказом призывая её хранить их секрет так же тщательно, как разрушающие душу кошмары, непрерывно снящиеся ей последние три дня.       Дверная ручка осторожно поворачивается в сторону, противно скрипят давно не смазываемые петли. В проёме возникает блондинистая голова с непослушными вихрами колючих волос, а вместе с ней широко открытые, полные восторженного удивления голубые глаза. – Очнулась! Сакура! – парень восклицает настолько оглушительно, что отвыкшие от шума уши первое время закладывает. – Как твоё самочувствие?       Она неопределённо пожимает плечами, улыбается Наруто непривычно широко и счастливо, с отдушиной отдаляя момент смерти до следующего раза, когда увидит его до скрежета неприятные, пробирающие ужасом глаза.       Пока Узумаки нетерпеливо оглядывает её, сидя напротив, она украдкой вглядывается в неподвижную тень и с безграничным облегчением осознаёт, что опасность миновала. Гаара оставил их одних, и она как никогда чувствует в себе бурлящую силу жизни, ломающую выстроенную преграду страха в необратимую горсть щепок. Когда они встретятся снова, она будет готова. Не испугается, ни за что не побежит.       Гаара ушёл, и только незначительный налёт крупиц песка, осевших на лепестках ирисов, позволяет ему быть в шаге от её растерзанной, незащищённой хрупкости.