Часть 4
24 сентября 2016 г., 22:56
Волевой стержень бесстрашия, ставший её закалённой силой, позволяет Сакуре напасть на него сразу после выписки из больницы, встретить его рядом с входом и атаковать обвинением.
– В следующий раз ты принесёшь мне мёртвую птицу?! Или, может, жабу?! – Сакура скрипит зубами и вжимает голову в плечи так, будто в ней вот-вот всколыхнётся, калёной вспышкой извергнется вулкан. В груди кипит и клокочет от злости, и лава испепеляет вены пышущей кровью.
– Тебе стоит просить об этом вежливее, – Гаара намеренно издевается, знающий заранее, что этот поступок выведет её из равновесия.
– Я не прошу! – она задыхается от возмущения, так запросто ведётся на его провокации, – зачем ты сделал это? Потому что я сказала, что она мне нравится?
– Верно, – он немного вздёргивает острый подбородок и продолжительно смотрит сверху вниз, словно проверяет, на сколько хватит её выдержки, – разве ты не хочешь поставить её в рамку? Ты ведь планируешь сделать гербарий из цветов того парня. Они нравятся тебе, как и эта бабочка. Или она нравилась тебе только до тех пор, пока была жива?
Уязвлённая его словами, Сакура часто моргает и силится парировать столь же колко и лаконично, как это сделал он.
– Это разные вещи. Ты не должен их сравнивать и пытаться в чём-то меня укорить, – твёрдо уверенная в своей правоте, она настырно стоит на своём и складывает руки на груди так, как это обычно делает Гаара.
– Не-у-же-ли, – он с точностью воспроизводит каждый звук, шевеля одними губами, и на четвёртом слоге кончиком языка спотыкается о ровный ряд зубов, – а разве ты не обвиняешь меня в том, что я, по сути, поступил так же, как ты?
– О чём ты говоришь?
– Ты делаешь то же самое, – упиваясь своим главенством, он чванно добавляет: – С цветами. Ты поступаешь с ними так же. Ты любовалась ими, пока они были живыми, а когда увяли – высушила и решила приклеить на бумагу. И тебе ли, подавшей мне пример, пытаться задавать тон?
Молчание давит им на голову, плечи и ноги, валуном притягивая к земле. Сакура не может согласиться с ним вслух, поэтому ищет причины, которые заставили бы её сменить тему; он разрезает затянувшуюся тишину раньше, чем она их находит.
– Но ты была рада. Это стало одним из моментов счастья, о которых ты говорила?
– Ты ошибаешься. Я ни на секунду не обрадовалась, – враждебная резкость её голоса никак не влияет на его настроение, или кажется, что не влияет.
– Тебя выписали сразу после вчерашнего. Разве не ты говорила, что положительные эмоции помогают поправиться?
– Меня выписали, потому что пришло время. И я заранее об этом знала, – тонкие бледные брови, сумрачно сведённые к переносице, едва подрагивают от напряжения.
– Ты строила догадки: «Если повезёт», – а значит, не была уверена. Но врачи, осмотревшие тебя с утра, решили, что ты окончательно выздоровела, потому в заключение я имею право считать, что мой подарок стал решающим грузом на чаше весов, – Гаара отвратительно самоуверен, и эта нетерпеливая самоуверенность не даёт девушке как следует продумать ответ. Ей не нравится Гаара, считающий, что в этом мире прав только он и его сила.
– Ты имеешь право считать как угодно, – соглашаясь, она решительно обходит его стороной, намереваясь как минимум вернуться домой, а максимум – встретить по дороге Саске, который пропал с того самого дня, когда покинул арену вместе с сенсеем Какаши. И ей совершенно нет дела до распрей с Гаарой.
Рыжеволосый ничуть не задет невежеством Сакуры, потому что краешек пёстрых крыльев, нелепо торчащий из набедренной сумки, даёт ему право считать, что он не ошибся.
***
Сакура безжизненно смотрит на разделочную доску, которую ей дала мама, и механическими движениями ножа режет почищенную морковку. Мимо ушей тоскливо пролетают слова отца, делящегося с семьёй обрывками фраз о работе, а Сакура, с холодным безразличием сосредоточившаяся на себе, не может думать ни о ком, кроме Саске, ставшим её навязчивой идеей. Беспокойство нарастает с каждой секундой даже ночами, сворачивается в груди тугим, щемящим сердце сгустком нервов, колючим комом встаёт в пересохшем горле и резью подкрадывается к отчаянно всматривающимся в окрестности глазам – но куноичи, всё свободное время проводящая у окна, не видит ни одного признака присутствия Учихи. Наруто уже сообщил ей, что на третьем этапе брюнету предстоит встретиться с Гаарой, и это не прибавляет девушке уверенности. Она ни на секунду не сомневается – её Саске самый ловкий, смелый и сильный. Но отчего-то набежавшие к её голове хмурые тучи, украдшие свет её солнца, спрятали его в своей мрачной тени. Разверзлись мрачные образы воспоминаний о потерявшем контроль монстре, и ей стало невыносимо страшно за жизнь любимого. Там, где был её Саске, высоко-высоко над облаками, никаких туч не было и в помине – там было ясно и светло, там всё цвело, и сладким нектаром пропах воздух, от приятных ассоциаций на секунду наполнивший её легкие. Но, позволяя насладиться тягучей нежностью всего на пару мгновений, крылья за спиной опадают, и глубокими ранами саднят лопатки. Сакура выходит из дома редко и только по просьбам матери: купить продукты, забрать из ремонта обувь или, в особых случаях, подарком отнести в семью Ино свежую выпечку. Когда она, забрав у улыбчивой госпожи Яманака ответный презент в качестве сочных розовых яблок, по пути встречает скрывающегося в тени деревьев Гаару, то почти не удивляется. Слегка притормаживает, чтобы понять его намерения, и когда шиноби встаёт неподалеку от её правого плеча – продолжает идти в том же темпе. – Я почти не чувствую твоей чакры, – не тратя время на формальные приветствия, ниндзя заговаривает с ней первым, очевидно, ожидая объяснений. Розоволосая не готова к разговору с ним – это вытягивает слишком много сил, если не сказать, что истощает морально. У парня своеобразные способы вести диалог, и это заставляет промелькнуть в её голове мысли, что он, очевидно, ещё никогда не сталкивался со сложным переплетением девичьих чувств. Впрочем, отмечает она, не похоже, что Гаару волнуют тонкости чьего-либо характера, помимо его собственного. Он идёт рядом, задумчиво-отрешённый, совершенно глухой и слепой к её переживаниям, не спрашивает лишнего и не сверлит взглядом. Но даже это не помогает Сакуре избавиться от чувства, что он непрестанно, неконтролируемо на неё давит. – Я не знаю, где Саске и что с ним, – девушка сжимает губы и пытается закрыться изнутри, чтобы не позволить колючим атакам его песка заново ранить чувственное сердце. Саске – тот человек, о котором с ней лучше не разговаривать, поэтому вначале куноичи размышляет над тем, чтобы соврать – и всё равно говорит правду из-за неосознанно тронувшего грудь чувства ответственности, толкнувшего её на искренность с неожиданной настойчивостью; Гаара всегда честен по отношению к тому, что творится в его голове. – Ты никогда не станешь хорошей куноичи, если не прекратишь давать волю эмоциям, уничтожающим твою силу. С учётом того, что её и так почти нет, ты долго не протянешь. Ниндзя Суны не приходится ждать, когда Харуно отреагирует на его колкости волнующе всколыхнувшейся свирепостью во взгляде. Они идут молча, пока он, призрачно утоляющий жажду садизма, бросает короткие взгляды на её искажённый унынием профиль. Едва заметно подрагивают гадко приподнятые уголки губ, и демон внутри, куражась и хохоча, упивается болью раздавленной чувствами глупышки. Гаара всегда будет сильнее Сакуры – он прячет чувства глубоко и надёжно, на отравленном дне бесцветной ямы присыпая грязью, так, чтобы они никогда не были найдены даже им самим. И когда, наконец, демоническая сущность достаточно насыщается муками Харуно, рыжеволосый позволяет себе милосердно прогнать её навязчивую печаль хотя бы частично. – Он тренируется под руководством вашего сенсея. Тяжелый камень в её сердце разом крошится, спадая оземь пыльной завесой. Восторгаемая радостным известием, Сакура незамедлительно поворачивает голову, смотрит на Гаару взволнованно и удивительно мягко. – Откуда ты знаешь? – Важно лишь то, что я говорю правду. Сакура не может избавиться от мысли, что его нужно отблагодарить. Пытаясь преодолеть барьер глубоко въевшейся неприязни к рыжеволосому, она достаёт из пакета бликующее в лучах солнца яблоко и протягивает рядом идущему. – Я не домашний зверёк, чтобы есть с чужих рук. Реагируя на его привычки со смиренной толерантностью, она убирает фрукт обратно и продолжает путь, пока не осознаёт в один миг, что добровольно показывает ему дорогу к своему дому. Дав этой мысли достаточно ясно осесть в голове, куноичи резко останавливается, будто пытается провести Гаару таким глупым трюком, и пристально следит за выражением его лица, когда он оборачивается. – В чём дело? Она молча сжимает губы, не зная, как ему сказать, но собеседнику, кажется, это уже не требуется. – Твоя голова слишком часто забита бесполезными вещами. Я и так знаю, где ты живёшь. – Хочешь сказать, что меня должен беспокоить только ты? – стараясь не задерживать внимание на том факте, что он каким-то образом имеет представление о её маршруте до дома, она убеждает себя, что сейчас куда важнее пресечь его нападки. – Пока твои друзья оттачивают навыки на тренировках, ты не делаешь ничего, кроме как разрушаешь себя и питаешься нелепыми иллюзиями. Займись делом, и тогда, может быть, ты больше не проиграешь с таким треском, как на отборочном испытании. Харуно может плюнуть в него ядовитой фразой вроде тех, которыми он унижает её из раза в раз, хочет развернуться и сейчас же уйти, а в итоге, делая глубокий вдох, медленно считает до десяти и ровным шагом возобновляет путь вперёд. Учится выдержке, о значении которой периодически упоминает Хатаке. И лишь после того, как цепь её импульсов трескается, Сакура с поразительной ясностью осмысляет его правоту.***
Дни начинаются душным дыханием ветра в лицо и кончаются порывами пыли в спину, гонящими её до дома. Условия для тренировок самые отвратительные: липкая духота с монотонной периодичностью сменяется проливными дождями, и Сакура может только дивиться тому, что до сих пор не подхватила простуду. Она не желает отступать даже мысленно: приходит на одно и то же место каждый день, сражается с высоким деревянным столбом, оттачивая удары с разворота, делает короткие передышки, а затем приседает, отжимается, прыгает и сыпет ударами кулаков, от которых на деревянной поверхности остаются чёткие, покрытые сетью прожилок вмятины. Она не хочет быть слабым звеном в команде. Она не позволит ему в который раз оказаться правым. У Сакуры в кровь сбиты ладони и пальцы, на костяшках – россыпь заусенцев и фиолетовых синяков. Гаара даёт ей понять, что он рядом, когда на содранной коже рук появляются колкие вкрапления песка. Они впиваются в саднящую плоть и мельчайшими вспышками боли заставляют её кисть дрогнуть, а её саму – обернуться и найти взглядом того, кто стал причиной прерванной тренировки. – Так значит, ты признаёшь, что тебе стоит уделять больше внимания физической подготовке. – Я планировала заняться ею ещё до того, как поговорила с тобой. – А я думал, ты планировала запереться в комнате и упиваться своей болью и сантиментами до самого экзамена. Ты ведь это и делала до нашей встречи, – его зубастый оскал сквозит садистской формой развлечения, заставляя её приподнявшиеся брови задрожать от недовольства. – Ты меня преследуешь? – Верно. – Зачем? – У меня ещё никогда... – он чудовищно расширяет глаза от пылкого возбуждения и восторга, – ...не было жертвы, с которой бы я играл больше пары часов. Сакура сжимает зубы и тяжело сглатывает, вспоминая, что значит – стоять перед ним без права пошевелиться из-за сковавшего тело ужаса. – А теперь, хочешь сказать, есть? – она панически комкает в кулаке ткань измазанного грязью платья и безуспешно силится подавить дрожь в голосе. Гаара скалится шире, и, пренебрежительно игнорируя заданный ему вопрос, исчезает в крошечном вихре песка с характерным запахом её крови.
