Melting sand

      На небе сгущается блеск пышущих жаром красок: подобно языкам пламени они омывают небо жёлтым, розоватым и ярко-красным, обостряя воспоминания до предельной чёткости. У ниндзя песка никак не выходят из головы смазанные картинки случившегося: запыхавшаяся Сакура, низко склонившаяся над землёй, её надсадный кашель из самого нутра, и судорожно сжимающая горло рука, брызги крови, наискось обезображивающие землю тёмно-бордовыми полосами. Гаара думает о её пробудившейся после долгого сна силе, а ещё о ранах в груди, сопровождающих каждый вздох режущей болью. Она не станет сильнее, если потратит на лечение целый месяц.       «Тёплые чувства и забота, которые в нас вкладывают близкие, помогают стать сильнее».       У Гаары в голове звучит нежный девичий голос, навязчиво стучит в висках и выворачивает наружу вялые трепыхания возвратившегося наития. Рыжеволосый жмурится, зарывается пальцами в волосы и до боли оттягивает короткие пряди, тщетно пытаясь отрезвить поплывший разум. Под чёрными веками плещется марево. Кончики пальцев слабо покалывают невидимые шипы, воздух в груди неровно дрожит, заходится незнакомым, пугающим трепетом. Что, если...       «Яшамару... Я должен попросить тебя. Мне нужно твоё лекарство».       Маленькое рыжее пятнышко безостановочно мельтешит в дёгтевом панцире ночного покрова. Гаара бежит настолько быстро, насколько позволяют детские ноги, дышит так часто и поверхностно, что к концу пути маленькие лёгкие жжёт, а грудь болит. Юный шиноби без оглядки пробегает мимо резиденции Кадзекаге, тренировочной арены и пузатых домиков с маленькими фонариками, уютно покачивающимися от лёгких дуновений ветерка. Он переполнен радостным возбуждением перед ждущей его неизвестностью, но твёрдо уверен – на этот раз он поступает правильно. На этот раз всё получится.       Мальчик, запыхавшись, взбегает на крыльцо высокого дома, расположенного в отдалённой части деревни, и взволнованно жмёт к груди бумажный пакет с лекарствами. Припухлые детские щёчки розовеют нежным счастливым румянцем, лицо смягчается доброй, сердечной улыбкой. Наконец-то он сможет искупить вину. Наконец-то он сможет залечить чьи-то раны своей любовью.       На стук в дверь реагируют почти сразу. Из проёма неуверенно выглядывает девочка его возраста, цепкими пальчиками сжимающая дверь, и замирает на пороге с немым ужасом в широко распахнутых глазах, когда видит, кто к ней пришёл. – Прости, что сделал тебе больно, – Гаара смотрит пристыженно и виновато, но улыбается по-прежнему искренне, тепло-тепло. Робко приподнимает бумажный пакет, чтобы девочка могла его видеть, и говорит чуть тише: – Я принёс тебе лекарства. Попробуй.       Как объяснить, что ему действительно жаль, что его песок снова вышел из-под контроля?.. Как объяснить, что он переживает её боль, как собственную?.. – Проваливай, псих!       Если бы дверь перед ним не захлопнулась так громко, а воющий ветер хоть на секунду перестал шуметь, он мог бы отчётливо слышать, как беззащитно трещит, распадается на отдельные составные его собственное сердце. Дрожащие пальцы невольно разжимаются, с глухим стуком роняя лекарства на ступени, в груди невыносимо щемит. У него на лице необратимая гримаса неизлечимого разочарования.       У Гаары ходят желваки, но он больше не чувствует липких силков выползающего наружу гнева. Шукаку сидит по-прежнему тихо, и шиноби уже начал бы думать, что демон на время заснул, если бы не знал, что это невозможно. Парень колеблется ещё пару минут, отчаянно сопротивляется, безжалостно давит ничтожный росток зародившихся эмоций, но он, проворный и жаждущий жизни, выползает из-под подошвы и тянется ввысь – её образ, подобно солнцу, питает его энергией.       «Темари, мне нужно твоё лекарство».       Рыжее пятнышко на фоне сочной зелени больше не мельтешит так нетерпеливо, не бежит со всех ног. Гаара идёт медленно, оттягивая время, пока заходящее солнце питает болезненно-бледную кожу огнём увядающих лучей. Но даже оно не спасает руки от мертвенного холода и не прогревает вставший поперёк горла ледяной ком. Не сглотнуть, не вымолвить ни слова. Под кожей нервно ходит кадык, ладони от волнения покрываются липкой испариной. Гаара брезгливо морщится от отвращения к самому себе, но настойчиво продолжает путь, необъяснимым порывом подталкиваемый всё ближе и ближе к дому Сакуры.       Первый шаг. Ещё два. Ещё три. Рыжеволосый никогда бы не подумал, что будет стоять на пороге дома Харуно с пакетом лекарств в руках и без явных признаков злобы на лице. Нерешительно, словно в замедленной съёмке, Гаара приподнимает руку и звонко стучит костяшками пальцев по деревянной створке. Раз, два, три. Ожидание кажется тяготяще-долгим, почти невыносимым. В ушах стоит приглушённый топот ног за дверью. Раз, два, три. Дверь отворяется с тихим скрипом петель, разрезая упавшую от навеса тень мягкой линией света. Даже сейчас, наполовину спрятавшись в проёме, Сакура позволяет песчаному ниндзя увидеть плотно обмотанную бинтами грудь. Взгляд цепляется за иссиня-чёрные гематомы у неё на локтях и коленях, за кусочки пластыря на пальцах и щеках, за неизменно придерживающую волосы ленту. Она всё та же аккуратная, прилежная куноичи, с которой он встретился лицом к лицу на арене более трёх недель назад. Сакура смотрит угрюмо, недоброжелательно и чуточку удивлённо. Старательно хмурит брови, чтобы скрыть появившуюся дрожь, но всё же выдает свой страх привычным сжатием губ. У неё тот же взгляд, что у девочки в воспоминаниях десятилетней давности. Раз, два, три. – Я принёс тебе лекарства, – всё настолько пронзительно схоже, что у Гаары от мучительного предчувствия приближающейся боли сжимается желудок, – принимай два раза в день.       Шиноби усилием воли заставляет руки не дрожать, протягивает бумажный пакет застывшей на месте Сакуре. Язык не приспособлен для выражения скорби – Гаара убеждается в этом, когда не может придумать ни одной значимой причины своего прихода, которую он мог бы ей озвучить. Куноичи должна отомстить за случившееся, а потому он ждёт агрессии. Ждёт, когда Харуно захлопнет перед ним дверь с ломанным треском, когда посмотрит на него с испепеляющей ненавистью, в сердцах атакует оскорблением. Сейчас это кажется единственным возможным исходом, и он не жалеет, что пришёл – это должно произойти, чтобы вернуть его разуму прежнюю трезвость. – Г-где... – Сакура приоткрывает рот на пару секунд, безвольно хватая им воздух, а затем, когда возможность шевелить губами возвращается, тяжело сглатывает и переводит обескураженный взгляд на чужое лицо, – где ты их взял? – У Темари, – короткий, чересчур быстрый ответ.       Сакура никак не может осмыслить то, что он сделал. У неё никак не укладывается в голове вся вереница противоречий – унизить и разбить сегодня, чтобы навестить с лекарствами завтра? Раньше, когда каждый поступок Гаары объяснялся врождённой жестокостью и желанием убить, следить за ходом его мыслей было проще. Теперь же, когда каждый его шаг опутан тайной, ей становится не по себе: лучше быть заранее готовой к нападению, чем скитаться в неизвестности с тщетной попыткой узнать, забредёт она к спасению или наоборот – к самой страшной из возможных смертей. Гаара в ней заинтересован – это Сакура уже поняла. Гаара руководствуется определенной целью, отталкивающей зловещей таинственностью, но Сакура знает одно: ради бездушной игры с жертвой так себя не ведут. Им движет что-то более значимое, масштабное, неподвластное простому глазу. Она вспоминает, с какой робостью и осторожностью он каждый раз подступает к совершенно незнакомым ему разговорам о чувствах, пускай грубо, но даёт советы в пользу её силы, пытается помочь. Как вчера, не решаясь напасть, Гаара совершенно бездейственно следил за её атаками до тех пор, пока удар не достиг цели. Из раза в раз, встречая её, он кажется всё уязвимее. Из раза в раз он становится мягче. Отказаться от его помощи сейчас, значит с корнем вырвать его едва-едва затрепетавшие душевные порывы. В этом нет никакого смысла, но она всё равно чувствует необъяснимую ответственность за Гаару. – Спасибо, – если бы она не протянула руки и не забрала у него пакет, если бы она не улыбнулась ему так мягко и благодарно, если бы не была столь радушна и понимающа, то смогла бы избежать разговора, с которым столкнётся за день до третьего этапа.

***

      Она добросовестно лечилась всё оставшееся время: перестала кашлять кровью уже на второй день, на пятый свободно дышала, а на утро шестого, полная тяжёлых мыслей о предстоящем экзамене, решает выйти из дома. Саске всё ещё не появился, наваждением засев в её голове. Сакуре кажется, что она видит его образ за спиной своего отражения, собираясь на улицу, и разговаривает с ним во снах. Её любовь исключительная, редкая, особо ценная – дышит лёгкой невинной нежностью и девичьей лаской. Харуно любит его настолько чисто и бескорыстно, как никогда и никого не полюбил бы он сам. У неё невыносимо болит сердце за сохранность жизни Учихи, за неукротимый, горделивый пыл, никогда не гаснущий под наседающим влиянием бурлящей в его душе ненависти.       Последняя надежда выбраться из разъедающих душу и разум мыслей ударом пронзает спину, растворяясь холодными каплями пота – выдержка иссякает, испаряется последними крупицами при взгляде на старую фотографию у неё на тумбочке. Девушка проводит большим пальцем по деревянной рамке с фото, стирая с неё накопившийся слой пыли. Но даже он не в силах скрыть от горестно влюблённого взгляда растрёпанную копну смоляных волос, зияющие холодом чёрные глаза и стойкий, бесстрашный взгляд, под вниманием которого она всегда беспомощно слабела, плавилась тягучей карамелью – плавится и сейчас. Ей больше некому поклясться, что она ни за что не нарушит данное себе обещание никогда не вмешиваться в дела Саске, не за что ухватиться, чтобы избежать главного кошмара предшествующих дней – нового круга Ада на земле с удушливым пустынным запахом и цветом свежей крови. Но это ли был настоящий Ад?       «Ад – бессердечно наблюдать за страданиями Саске».       Глубокий вдох полной грудью помогает решительно настроиться, хлопок закрывшейся двери отрезвляет ледяными иглами по коже. Она пойдёт к Гааре и поговорит с ним о предстоящем поединке. Она пойдёт к нему и сделает всё для того, чтобы Саске остался в живых.       Погода балует: в конце июля, в середине лета, дни стоят тёплые. На улице сквозь густые кроны деревьев гуляет лёгкий ветерок, рассеивая по узким улочкам ароматы цветов, приветливо кивающих прохожим разноцветными венчиками. Пахнет опьяняющей сладостью – насыщенно и пряно. Вереница цветочных клумб и приветливая ласка утра будто бы делят события на две части, отмежёвывая внутреннее от внешнего, глубокие переживания за сохранность любимого – от уютного покровительства пробудившейся после долгого сна деревни.       Она встаёт под окнами здания, в которое поселили шиноби песка, и неотрывно смотрит вверх, словно ждёт, когда под давлением её тяжёлого взгляда треснет стекло. Даже если Гаара сейчас за пределами стен, он всё равно придёт сюда рано или поздно. И она всерьёз намерена дождаться. Куноичи уверенно хмурит брови и держит руки по швам, сжимая подрагивающие от нетерпения кулаки. Первобытный инстинкт защищать «своё» не позволяет отступить. – Должно быть, случилось что-то серьёзное, раз ты пришла ко мне сама.       Харуно крупно вздрагивает и круто поворачивается, не ожидав услышать густой шероховатый голос за спиной так скоро. Сухой и тягучий, подобно хищной приманке тянет к себе, создавая иллюзорное восприятие действительности. Казалось, пойдёшь за таким, и бархатистый тембр заманит тебя прямо к мёрзлым вратам смерти. Гаара смотрит по обыкновению безразлично, но это безразличие хрупкое, как оболочка свитка с секретным посланием. А запечатывающая техника внутри – на латыни, попробуй угадать, что она значит. – Завтра последний этап экзамена, – Сакура и сама знает, что говорит неуместными намёками, когда им обоим ясно без слов, что причиной её прихода не является дружеская беседа о предстоящем турнире, – что ты об этом думаешь? – Важно то, что об этом думаешь ты, – рыжеволосый подозрительно сужает глаза, не выпуская её из поля зрения, и делает ненавязчивый шаг навстречу. Теперь они совсем близко – только руку протяни, и дотронешься до взволнованно дрожащего тела. – Я думаю о твоём поединке с Саске. Я думаю... – розоволосая вовремя прикусывает язык, едва не проболтавшись о проклятой печати, из-за которой Учиха едва не провалил отборочный этап, – я...       Сакура сглатывает, судорожно пытаясь сообразить, что же она старается сказать. Нескрываемый интерес на лице Гаары путает её мысли и по-прежнему заставляет чувствовать себя подопытным кроликом в его силках. – Считаешь, что он не справится? – наконец, шиноби устает от её колебаний и высказывает своё предположение, убедившись в значимости их диалога по запредельному волнению Харуно. Судя по всему, она пришла к нему под действием порыва, не успев как следует спланировать разговор – так несвойственно для неё. – Я ни на секунду не сомневаюсь в нём, но... Есть причины, которые заставляют меня думать, что будет лучше, если он не станет сражаться завтра, – заметно подобравшись, куноичи распрямляет спину на манер собеседника и чуть вздёргивает подбородок, в то время как он, нехарактерно опустив руки по швам, смотрит на неё расслабленно-непринуждённо. Не смиряет надменным взглядом, не источает былое презрение, а держится показательно-холодно, пытаясь оттолкнуть её одним психологическим фактором. Сами того не замечая, они перенимают привычки друг друга. Продолжительная пауза тянется до тех пор, пока он не решается удивить Сакуру второй раз за день: – Как называется то, что ты сейчас чувствуешь?       По вытянувшемуся лицу и высоко вздёрнутым бровям он отмечает её изумление. Она всё такая же бестолковая, совершенно неперспективная куноичи, каждый раз забывающая о предательски выдающих её эмоциях. Гаара, признаться, и сам даёт слабину: спрашивает о том, о чём спрашивать бы не следовало, думает о том, что надёжно заперто под титановым замком на протяжении десяти лет. Мысли о её словах не покидают штормящую голову с того самого дня, когда при разговоре с Харуно он вскользь коснулся темы любви. Он не собирался вспоминать об этом. И всё же, он катастрофически одинок, и как-то незаметно в этот месяц между двумя этапами экзамена в его жизни появилась Сакура – ненавистная, избалованная родительским теплом девчонка, слабая и ни на что не годная куноичи. И против собственной воли Гаара изо дня в день вспоминает, с какой искренней уверенностью она говорила ему о своих чувствах к каждому члену родной деревни, воспроизводит в памяти её солнечную улыбку, адресованную Ли, едва осязаемое, невесомое прикосновение утончённых пальцев к плечу... В его душе томится необъяснимое чувство уязвлённой власти при мысли, что она, не задумываясь, улыбнётся так каждому прохожему, если он окажется жителем Конохи. Совершенно незнакомому человеку с совершенно незнакомыми мыслями, намерениями, возможностями. Улыбнётся ему в то время как Гааре достанется померкшая тень растаявшего тепла. Детская обида и жажда внимания толкают его на решительные меры. – Беспокойство, – опомнившаяся Сакура мешает мраку сгущаться в его голове, неосознанно спасая их обоих, – я волнуюсь за него, – и так нелепо ошибается уже через секунду. Этот хрупкий скелет разговора, почти нормального, без высокомерия в его взгляде и унизительных фраз, кажется Харуно таким необыкновенным и приятным, что она всеми силами старается его поддержать. – Тебе стоит волноваться за себя, а не за него, – бросает демон чуть резче, готовый вернуться в прежнее состояние колючего кокона, – Учиха способен за себя постоять, а ты – нет. Если ты пришла сюда, чтобы поделиться со мной переживаниями, то тебе стоит вернуться домой прямо сейчас. Если же у тебя есть, что сказать мне помимо сантиментов, я готов выслушать.       Грубо, как неотёсанной доской по свежей ране. Сакура слышит от него резкости при каждой встрече, но именно сейчас совершенно не готова услышать их вновь. И уж тем более не готова к тому, чтобы Гаара увидел её злые слёзы, которые она бы и рада сдержать, затолкать вглубь себя, с достоинством встретить его презрение непробиваемой стеной, но в действительности... не может. Расклеивается вялыми лоскутками израненного, ещё не распустившегося бутона весеннего цветка. Пожалуй, именно это – его непоколебимая правота – расстраивает больше всего. Сакура, едва шевеля застывшими связками, незначительно поворачивает голову в попытке отвернуться. Зло комкая в кулаках края платья, хочет сделать решающий шаг назад, но застывает вдруг, как вкопанная. Надёжную теплую тяжесть на плече сложно не заметить, особенно если эта тяжесть – крепкая ладонь стоящего напротив Гаары. Он держит руку у неё на плече какое-то время, а затем, будто вспомнив что-то важное, неумело, пробуя шевелит большим пальцем, поглаживая им часть плечевого сустава. Неуклюже пытается повторить тот же жест, которым она подбадривала Ли.       Куноичи судорожно прокручивает в голове все события с их боя на экзамене и до сего момента. Невыносимо хочется понять его, разгадать его мысли, но, пожалуй, это выше её понимания. Она плавает на волнах эйфории и неверия, что Гаара действительно пытается её утешить, и слёзы высыхают сами собой. В голову Сакуры уже не первый раз взбредает мысль о том, что ему просто нравится делать ей больно. Доводить до решетящих сердце спазмов, а потом наслаждаться ими, с садизмом питаться её страданиями. Пока что это ей кажется единственным разумным объяснением происходящего. – Ты волнуешься за него потому что любишь? – он произносит это с такой серьёзностью, что кажется, будто он изучает новую технику, – ты хочешь, чтобы я отказался от поединка, – уже не вопрос, а сухая констатация факта. Гаара против обыкновения не щурится презренно и не пытается её унизить. Он просто смотрит в её лицо и видит что-то, скрытое за понятным ему одному шифром. Рыжеволосому говорят её глаза, жесты, мимика, чувственность мягкого румянца на щеках. Изящность и нежность, опутанная тайной женской природы. – Саске не готов к этому бою по состоянию... Здоровья, – уклончиво произносит она чуть слышно, и сама не понимает, почему вдруг переходит на доверительный шёпот. Словно никто кроме них не должен слышать этого разговора. – Думаешь, я откажусь от того, к чему шёл с первого дня этого бестолкового экзамена? Откажусь от желания убить Учиху, чтобы потакать твоей слабости?       Рука на плече Сакуры ощутимо сжимается, заставляя куноичи как минимум напрячься, а максимум – внутренне приготовиться к возможной атаке. Девушка не шелохнётся, стоит смирно и смотрит послушно, как если бы не собиралась бежать от него даже при вероятном выпаде. Неуверенно приподнимает ладонь, чтобы ненароком не спугнуть, и проводит по шипам огненно-рыжих волос самыми кончиками пальцев, забавно сморщив нос от щекочущих покалываний. Перешептывающиеся песчинки, беспокойно зашевелившиеся внутри тыквы, видят в ней угрозу. И Гаара не выдерживает: взвившийся в воздух песок, вытолкнувший пробку из сосуда, легонько шлёпает девушку по руке, заставляя её одернуть, а его хозяин отстраняется, тряхнув головой, отступает на прежнее расстояние и скалится настолько враждебно, что Сакура начинает невольно проникаться чувством, будто на самом деле является его недругом. И с ясной, высокомерной надеждой осознаёт: он боится её близости не меньше, чем она. Всё это время Гаара самоуверенно пытался загнать её в ловушку, а в конце-концов пленником оказался он сам. – Я никогда не прощу себе, если с ним что-то случится... – и снова шёпот в тишину, но теперь дрожащий, порывистый, с мельтешащими нотками зарождающейся паники. У Гаары в голове внезапно щёлкает переключающий механизм, и разум взволнованно вспыхивает зародившейся идеей. – Отказавшись от возможности его убить, что я получу взамен?       Сакура, кажется, удивлена. Будто совсем не ждала, что шиноби так быстро пойдёт ей навстречу. Будто кидала мяч наобум, не надеясь, что его поймают, а Гаара вдруг принял бросок. Но их игра с Гаарой – вовсе не детская забава. С ним никогда не будет так же просто, как с Наруто. – У тебя есть конкретные условия, не так ли?       Гаара молчит. Нарочито тянет время, чтобы помучить собеседницу давлением повисшего напряжения, а потом, убедившись в разумности своего решения, произносит чётко и ясно – так, чтобы слова застыли отражением в её ушах надолго: – Твоя любовь.       Сакура снова икает от волнения, неспособная вымолвить ни слова. Отчаянно хватает воздух ртом и едва сдерживается, чтобы не начать обмахивать вспотевшими ладонями заалевшее от неожиданно интимной фразы лицо. Её неспособность сохранить непроницаемую маску на лице кажется Гааре настоящей честностью и трогательной уязвимостью. Пусть слабая, но интересная жертва. – Ч-что...       Рыжеволосый удручённо вздыхает, наконец складывает руки на груди и снисходительно поясняет, чтобы развеять накрывший её плечи шок: – Ты говорила, что любишь своих друзей, родителей, сенсея. Говорила, что дорожишь каждым жителем Конохи. И я желаю получить то же самое.       Его комментарий позволяет Сакуре частично избавиться от потрясения, так, что теперь она может не только говорить, но и относительно здраво мыслить. Каким образом Гаара дошёл до таких стремлений, и как она не замечала его прозрачных намёков раньше, оставалось совершенно неясно. Видимо, Харуно недооценила всю полноту его максимализма. – Эти чувства... – девушка прикладывает все усилия, чтобы донести до собеседника свои мысли как можно мягче, – они разные. К Наруто и Ли – дружеские, к родителям – родственные, к Саске... – Сакура поджимает губы, в который раз выдавая себя навязчивой привычкой, и нелепо потупляет взгляд, выписывая по земле носом сандалии бессмысленный полукруг, – романтические. – И какие из этих чувств для тебя более значимые? – его тон настолько безразличен и прохладен, что куноичи теряет всякое желание что-либо объяснять. – Ты поднимаешь слишком тяжёлые темы. Я не могу однозначно ответить. – Я настаиваю, – мягко, но неотступно продолжает шиноби песка, прекрасно зная, что Сакуре не нравится эта тема. Она шумно выдыхает, на время прикрыв глаза, как если бы пыталась сосредоточиться, а затем медленно открывает их вновь, чуть зардевшись. – Если не брать в расчёт семейные узы, то для каждой женщины... – Сакура замолкает на некоторое время, решив еще раз обдумать то, что крутится на языке, – женщинам, по большей части, важнее романтика. Мужчинам – дружба. – Значит, если бы у тебя был выбор, оставить в живых Наруто или Саске, ты бы выбрала последнего? – Гаара говорит по-прежнему холодно, непроницаемо. Почти непроницаемо. В издевательски суженных глазах Сакура читает азартную насмешку, вскоре нашедшую отпечаток на омерзительно искривлённых губах. Сама того не замечая, она начинает падать в объятия ужаса. - Ч-что ты такое... Говоришь... – его взгляд, полный свирепой угрозы, заставляет её внутренне сжаться и вообразить всё самое страшное, что только может прийти в голову, – е-если я соглашусь, ты ведь не убьешь никого из них? Правда? – ею овладевает такое отчаяние, что Харуно из страха за друзей готова прибегнуть к любым, даже самым безрассудным мерам. Гаара знает это, и он этим пользуется. – До завтра, Сакура. Встретимся на экзамене.       Прежде, чем скрыться в унёсшем его вихре песка, рыжеволосый одаривает её надменной насмешкой во взгляде и животно скалится, чтобы оставить после их встречи тяжёлый осадок. Он всё ещё держит безоговорочную власть над Сакурой и запугивает нарочно, чтобы ослеплённая страхом она не успела заметить расставленные с его лёгкой руки ловушки.