Часть 12
2 октября 2017 г., 06:29
В Суне поминутно светает: светло-золотистые, тёплые солнечные лучи ласково питают вершины величавых барханов сиянием рассвета. Круглое окошко больничной палаты озарено тусклым светом, льющимся сквозь лёгкие полупрозрачные занавески. В коридоре энергично шумит жизнь: скрипят колёсики медицинских каталок, слышится спешный топот ног, звенит густой гул сплетения врачебных голосов. А за дверью стоит отряд шиноби из охраны Кадзекаге: Сакура явственно чувствует, как за каждым её действием пристально следят несколько пар глаз. И от того руки её не слушаются, мелко подрагивают – острый наконечник вскрытого шприца неловко проезжается по коже, врезаясь в плёнку на подушечке пальца. Ранка мгновенно расходится, края её ширятся, порез набухает снаружи алой каплей. Сакура, бледная и заторможенная, подносит руку ко рту и недолго смачивает ранку слюной, слишком уставшая за последние дни, чтобы обмотать палец хотя бы пластырем.
Харуно до сих пор не может осмыслить произошедшее: в голове не укладывается сумбурность и смысловая загруженность последних событий, разум отказывается верить в разгромную победу над Сасори, разбившую сердце смерть Гаары, а затем благородную жертву старушки-Чиё и, подобно стакану прохладной воды в жару, в возвращение Гаары к жизни. Истерика, послужившая помехой здравой мысли, разделила её память на несколько бессвязных обрывков, всплывающих на поверхность медленно и болезненно; эпизод с особой техникой лекаря Сунагакуре оказался наиболее смазан, стал потерянным пазлом в общей картине, создав временную яму: Гаара умерший – Гаара живой, будто бы очнувшийся от короткого сна. И заместо него обмякшая старушка у неё на руках: никогда больше не вздохнёт и не откроет глаза, сплошь усеянные глубокими морщинами-лучиками.
Сакура добросовестно проверяет капельницу, пару раз щёлкая пальцем по ёмкости, наблюдает, как одна за другой срываются вниз тугие лекарственные капли и неохотно стекают по трубке прямиком в чётко очерченную синеватую вену. Девушка устало садится на самый край больничной постели, ненадолго, лишь на минуту. Она внимательно смотрит на Кадзекаге, и его боль медленно отзывается в её сердце. Гаара, пусть и живой, всё ещё недопустимо слаб: битва с Акацуки и защита деревни потребовали такого колоссального выброса чакры, что теперь её каналы серьёзно повреждены, а извлечение из тела Однохвостого истощило тело песчаника окончательно. Харуно прекрасно осведомлена о бессоннице рыжеволосого, но до сих пор не знала, что та была вызвана заключением внутри его тела Шукаку: неудивительно, что теперь Гаара спит вторые сутки подряд. Они будто бы поменялись местами: девушка не смыкает глаз третий день, но только по собственной инициативе – отчего-то ей отчаянно хочется быть первой, кого Гаара увидит, когда очнётся.
Сакура проявила себя лучшим образом, когда извлекала из Канкуро смертельную дозу яда, и теперь, когда деревня фактически осталась без лучшего медика, Харуно по отчаянной просьбе совета Старейшин осталась на какое-то время в Суне, чтобы довести Гаару до конечного выздоровления. Коноху обещали отблагодарить несколькими видами особых лекарственных трав, выращиваемых исключительно в скрытой деревне Песка, комплектами новой одежды для шиноби и долгожданным заключением торгового союза.
Харуно бережно подхватывает края тонкого одеяла, тщательно укрывая им плечи Гаары, и впервые за несколько лет вскользь касается его горячей кожи. На вид она – бледная и практически прозрачная – холоднее льда, но кончики пальцев до сих пор жжёт крошечными искрами от этого простого, случайного прикосновения. Волна необъяснимой нежности заполняет Сакуру изнутри. Гаара всегда казался ей неприступным и твёрдым как скала, но сидя так близко, имея полный доступ к любой части его тела и не встречая сопротивление песка, она вдруг замечает и складки на его всегда безупречной одежде, и несколько мозолей на пальцах, и первые небольшие морщинки на лбу. Впервые в жизни Харуно видит его… просто человеком с непомерно тяжёлым грузом ответственности. От Гаары веет стремлением и безграничной внутренней силой. Силой, заключенной в истощённое, обветшалое тело.
Там, в нескольких километрах от них, за стенами белой больничной палаты, разворошённая могильная земля, оборванная жизнь Чиё. И где-то ровно между ужасами битв и прозрачным солнечным отблеском на вазе с цветами, которую куноичи поставила совсем недавно, был Гаара. Ещё не здесь, но уже не там. А может, он больше никогда не сможет быть здесь и сейчас: напряжённый и настороженный, шиноби до кончиков пальцев и последнего уголка разума.
«Через 10 дней в полдень будь на мосту Небес в скрытой деревне Травы. Среди людей Орочимару есть мой шпион. Мы должны были встретиться там».
Сакура вздрагивает от неожиданно прорезавшегося воспоминания. В качестве уважения за одержанную победу, Сасори поделился с Харуно информацией о местонахождении Орочимару, что укрывает у себя Саске: за три с половиной года поимка Учихи стала для Конохи своеобразной навязчивой идеей. Сакура едва заметно хмурит брови, беспокойно жуя нижнюю губу, и чувствует, как неприятно колет под рёбрами. Внутри всё напрягается, скручивается в тугую пружину, готовую в любой момент распрямиться, «выстрелить». Жгучая жажда встретиться с Саске борется с противоречивым желанием не видеть его больше никогда: Сакура до сих пор чувствует себя безжалостно преданной, униженной и совершенно ненужной. Она всё ещё не понимает, как можно ничего не чувствовать, навсегда покидая место, с которым связана вся жизнь.
Сакура машинально ёжится, когда под лопатками нестерпимо, жгуче печёт: прямо как тогда на трибуне она чувствует на себе тяжёлый, ожидающе-подозрительный взгляд. Гаара пристально вглядывается в её профиль непроницаемым выражением глаз: бирюзовые круги радужек тусклы и неподвижны. Харуно поворачивается, удивлённо замерев на мгновение, смотрит в лицо напротив, будто бы то окрасилось новой жизнью; Песчаник вырос. Почему-то Сакура не придала этому значение, когда наблюдала за ним спящим, а сейчас словно заново увидела. Впервые заметила, как заострились уголки его челюсти и зачерствела линия скул, детский, едва вздёрнутый кверху нос теперь прямой и ровный, а крепко сжатые челюсти прорисовывают зрительно суженую, жёсткую линию губ. Но особенно ясно видны изменения во взгляде: вместо угрюмого предупреждения непринуждённое спокойствие, взамен мельтешащему безумию рассудительная строгость. Когда ты успел стать таким взрослым, Гаара?
– Доброе утро, – произносит рыжеволосый твёрдым низким голосом, густой мужской тембр отдаёт в ушах приятной вибрацией. Сакура понимает, что слышит его впервые за долгое время, и чувствует себя неестественно взволнованно, до странного непривычно. Изменения произошли слишком быстро, в один миг из худого социально опасного мальчишки с угрозой во взгляде Гаара преобразился в сросшегося широкоплечего юношу с чётким отпечатком накопленного опыта и полным отсутствием былой озлобленности. Сакура не успевает совместить два разных образа в один, и теперь кажется, что перед ней совершенно другой человек.
– Доброе утро. Рада видеть, что Вы пришли в себя. Но вставать Вам пока нежелательно, – Харуно и сама удивляется тому, как официально-сдержанно звучит её голос, но ничего не может с собой поделать: отчего-то мысль о нормальном обращении на «ты» кажется ей неправильной, особенно после того, как Гаара занял пост главы деревни.
– В последний раз, когда мы виделись, ты общалась со мной как с ровесником. С каких пор я стал выглядеть как старик, раз ты перешла на «Вы»? – Сакура слышит проскальзывающее в чужом голосе недовольство, и её захлёстывает волной стыда. Сейчас, рядом с Гаарой, любое лишнее слово и неловкий жест кажутся ей недопустимыми, её мутит от волнения, а сон, ещё часом ранее путающий сознание, отходит далеко на задний план. Да что с ней?
Куноичи не успевает ответить: в дверь стучат, и Харуно с облегчением расслабляется в плечах, потому что язык онемел, сил говорить чётко и связанно совершенно не остаётся. Девушка спешно встаёт с кровати, когда Гаара приглашает гостей войти, и в комнату поочерёдно проходят его приближённые: Баки-сан с продольной тканевой повязкой по левую сторону лица, двое старейшин, обеспокоенные брат с сестрой и невысокая энергичная девчушка с взлохмаченными русыми волосами – лицо её светится изнутри от искристой радости и нежного розового румянца. Кадзекаге садится, бесшумно кладёт руки поверх одеяла и отводит взгляд в сторону вошедших – по огненным волосам скользят, переливаясь, солнечные блики.
– Кадзекаге-сама! Как Вы себя чувствуете?
– Гаара, всё в порядке? Ты так долго не приходил в себя, мы ужасно волновались!
– Сенсей, простите нас, умоляю! Мы должны были сделать всё, чтобы не дать Вас похитить! Мы подвели Вас!
По его напряжённо вытянутой спине и едва сжатой линии губ Сакура понимает, что это не доставляет Кадзекаге удовольствие. Харуно давно знает: Гаара ужасно раним во всём, что касается его побед, а череда беспокойных вопросов со всех сторон раз за разом окунает его в постыдный факт недавнего проигрыша. И рыжий раздражается. Куноичи видит это по часто пульсирующей венке у него на запястье и полупрозрачным тонким волоскам на руках, вставших дыбом.
– Не нужно беспокойства. Со мной всё хорошо, – произносит Гаара спокойно и нарочито сдержанно, приглашающим жестом указывает на стоящие неподалёку стулья и прослеживает взглядом перемещение Канкуро с Темари, решивших занять его внимание первыми. Сакуру тем временем отвлекают старейшины и Баки: подробно расспрашивают о результатах анализов, интересуются прогнозами, пытаются прощупать, когда Кадзекаге снова можно будет завалить работой. Харуно вежливо даёт разъяснения и несколько наставлений, после чего переводит взгляд на собравшуюся возле Гаары группу: к брату с сестрой прибавилась по-прежнему светящаяся русоволосая куноичи. Угрюмый и нелюдимый Гаара рядом с ней выглядит ещё пасмурнее обычного.
– Гаара-сан! Я так беспокоилась о Вас, что совсем перестала спать! Как же я рада, что теперь всё хорошо, – горячечно произносит девчушка, отчаянно прижав руки к часто вздымающейся груди. Голос её дрожит от волнения, щёки пылают ярче с каждой минутой. Сакура чувствует себя необъяснимо гадко: она тоже не спала долгое время, но совершенно не стремится рассказывать об этом на каждом шагу. И уж тем более не лезет к Гааре так откровенно и навязчиво, не давая ему элементарного места для личного пространства. Малышка-куноичи, признаёт Харуно с некоторой досадой, выглядит очень милой. Несмотря на бессонницу её кожа лучится здоровым блеском, в ухоженных волосах путаются ласковые солнечные лучики, касаются ямочек на щеках и блестят в радужках глаз: Мацури сама приветливость. Она со всей нежностью улыбается своему Кадзекаге – и от выражения её глаз в груди Сакуры пульсирует чёрный пылающий ком. Такая влюблённая и такая счастливая, рядом с Харуно она выглядит как распустившийся бутон весенней лилии. И пока она говорит Гааре что-то ещё, вероятно, неважное, Сакура заглядывает в висящее на противоположной стене зеркало: под её уставшими глазами пролегают серые синяки от недосыпа, в нескольких местах виднеются лопнувшие капилляры, а кожа на щеках бледная-бледная, болезненная и почти иссушенная. Девушка отчаянно хочет провалиться сквозь землю от собственной неприглядности.
Коротко взглянув на Мацури, Гаара ничего не отвечает. Сакура и сама не понимает, отчего вдруг это явное пренебрежение её обрадовало, но сейчас она с облегчением чувствует себя чем-то бо́льшим, чем замарашка-лекарь из деревни Листа. И тут же стыдится крадущейся неприязни в сердце, потому что девчушка, так преданно и нежно вглядывающаяся в лицо рыжего, ровным счётом не делает Харуно ничего плохого. Девушка наблюдает, как тонкая рука русоволосой порхает по юношескому плечу, не встречая сопротивления, ненавязчиво ворошит рукав футболки, и лицо Сакуры деревенеет. Кто эта куноичи и когда успела сблизиться с Гаарой настолько, чтобы он без колебаний позволял себя трогать? Харуно несколько секунд неподвижно смотрит на Гаару, а потом, словно не в себе, разворачивается и отходит к двери, будто бы решает не мешать Кадзекаге общаться с родственниками. Она всеми силами пытается подавить в себе это: чёрное, болезненное, жгущее изнутри холодным огнём. Что-то чужеродное и неправильное, по ошибке влезшее в душу и проросшее в ней гнилым сорняком, от которого хочется сейчас же избавиться. Сакура крепко сжимает дверную ручку и толкает дверь вперёд, выходя из прохладной светлой комнаты в душный коридор.
***
Харуно засыпает, и ей снится широкое поле у самой границы Конохи: зелёное море, усыпанное золотистым ворохом песка. И синее небо в бледной ряби облаков, и солнце, ворошащее огненно-рыжие волосы, и тёплые порывы ветра, пробирающиеся под тонкий летний топ. Пахнет свежей летней зеленью, сладостью цветов и едкой, удушливой гарью только что случившегося взрыва. Сакуру пробивает холодная дрожь, она лихорадочно закрывает рот трясущейся ладонью и давит застывший в горле крик, когда видит у своих ног обмякшее тело Гаары. Вязкая алая кровь, коркой запёкшаяся на губах, блестит на солнце подобно языкам пламени. Разорванное взрывом окровавленное тело: ошмётки мяса поверх костей, сплошное кровавое месиво. И совсем рядом едва различимые сиплые вдохи, вырывающиеся из рваной груди. Последние вздохи, предсмертные. Позвоночник простреливает чем-то похожим на нервную судорогу – ноги Сакуры слабеют в коленях и тяжелеют, она падает на траву рядом с изуродованным телом и скулит, всхлипывает, давится надрывным плачем и воет, воет от пронзившего её насквозь отравленного лезвия. Колени вязнут в густой кровавой луже, постепенно впитывающейся в землю, а руки судорожно подхватывают шиноби за плечи, отчаянно жмут к себе, пытаются помочь всеми силами, но раны не затягиваются даже с помощью техник: и Сакуру трясёт от нечеловеческого ужаса. Гаара неумолимо слабеет, давится влажным бульканьем и хрипом, и Харуно крепче обхватывает его спину обеими руками, изо всех сил прижимает к себе, утыкается раскрытым в немом крике ртом в холодное угловатое плечо. У неё вместо сердца – обожжённая кровавая выбоина. Сакура резко садится в постели и иступлено хватает ртом воздух. Она кладёт ладонь поверх солнечного сплетения: кожа влажная от пота, сердце в испуге колотится часто-часто, в груди жжёт, нестерпимо ноет, ломает рёбра и вынимает истончившуюся душу. Харуно пробивают рыдания. Она валится на бок, закрывая мокрое лицо руками, порывисто всхлипывает и плачет, плачет как в первый раз, когда увидела Гаару мёртвым. Куноичи нестерпимо хочется схватить его за плечи и встряхнуть, сейчас же сжать в объятиях, разбудить, чтобы убедиться в сохранности, и сидеть рядом всю ночь, наблюдая за его сонным, умиротворённым лицом. Сакура давится порывистыми вздохами, тихонько подвывая, кусает нижнюю губу и крепко-накрепко зажмуривается, всеми силами пытаясь внушить себе, что с Кадзекаге давно уже всё хорошо. Она медленно разлепляет мокрые от слёз ресницы, когда истерика чуть стихает, и смотрит на свою дрожащую ладонь пустым, остекленевшим взглядом. Совершенно помешавшаяся и напуганная, Сакура впервые за долгое время чувствует себя абсолютно зависимой, и это чувство хорошо ей знакомо: в последний раз она особенно остро его испытала, когда из деревни ушёл Саске. Холодные пальцы сжимают майку в районе груди. Родной и привычный образ Учихи, впившийся в сердце отравленным осколком, медленно растворяется: больше нет уничижительно-холодного взгляда и сухих усмешек, насмешливого тона и агрессивного гонора. Сакура уже давно не любит Учиху, но окончательно понимает это только сейчас. Она медленно выдыхает со свистом, уставшая от слёз, переворачивается на спину и закрывает глаза: ощущает отчётливо и ясно, как спадают с её души железные оковы, и слышит, как с оглушительным грохотом рушатся за спиной невидимые преграды. Она больше не любит Саске, потому что в её жизни уже давно появился человек, ставший для неё новым маленьким миром. Спасибо, Гаара.
