Часть 13
8 октября 2017 г., 10:07
Горизонт над величавыми изгибами гор-барханов, смазанный песчаными ветрами, угольно сереет. Чернота ползёт вверх угловатыми каракулями, цепляется липкой сетью за крыши домов, облепляет деревню со всех сторон, местами нарушаемая жёлтым свечением домашних фонарей. В уютном круглом окошке больничной палаты горит свет: посетители до сих пор не ушли. Трое собрались под небом тьмы, луна и тучи наблюдают за ними – пристально.
После долгого сна Гаара чувствует себя... странно. Голова непривычно туманна и совершенно пуста, реакция заторможена, а тело необычайно свежо: не тянут суставы и не болят глаза. Гаара не догадывался, что глаза в самом деле могут не болеть – постоянное напряжённое жжение было естественным состоянием. А ещё он практически не помнит случившегося. Голова гудит, потому что ему поставили сотрясение, но Кадзекаге уверен – ничего на самом деле нет, только переполох и врачебная шумиха вокруг, чтобы создать видимость, якобы они взаправду работают.
Брат и сестра сидят возле него битый час, рассказывая о случившемся, и рыжий совершенно не хочет, чтобы они уходили. Теперь всё иначе. Канкуро с Темари совсем другие: не оглядываются воровато, когда Гаара рядом, не затихают испуганно, боясь заговорить. Теперь они семья. И песчаник абсолютно точно уверен: в этой семье его любят. Его любят расплавленной нежностью в глазах, тёплыми лучами улыбок, честными добрыми лицами из тающего песка. Что-то отдалённо похожее на брезжащее счастье.
Канкуро говорит увлечённо, от спешки путаясь в словах, сверкает глазами. Его одежда помялась, волосы взлохматились на висках. Гаара вспоминает его семилетним мальчишкой, вырезающим куклы из дерева, задирающим девчонок, достающим разгневанного Баки до тех пор, пока тот не отправится жаловаться к отцу. Канкуро смотрит на него: улыбающийся глазами цвета пороха, беззаботный, уже немного сонный. И образ его медленно покрывается трещинами, когда Гаара узнаёт, что по его вине брат был в шаге от смерти несколько дней назад. Его хлещет по щекам немая насмешка вероломного поражения, и топит чувство вины: он ещё не привык к простому человеческому сожалению, но это ощущение песчанику совершенно не нравится. Негромкие слова извинений, скользнув с края постели, осыпаются кукольнику на колени, как песок.
– Брось, Гаара. Ты не дал Акацуки взорвать нашу деревню, и извиняешься только потому, что твой старший брат решил за тебя вступиться, а? – Канкуро улыбается на один бок, размашисто тормоша огненные волосы на чужом загривке, и с уверенностью заверяет: – Это я сплоховал, недооценил Сасори. Не думай больше на этот счёт. К тому же, медик из Листа сумела спасти мне жизнь – она настоящий профессионал.
– Медик из Листа?
– Сакура. Она теперь твой врач, – сообщает шатен с необъяснимой гордостью, и её имя приливной волной разбивается о сердце Гаары миллиардом брызгов безграничной благодарности. Сакура. Сакура, что стояла вчера перед ним, такая хрупкая и сонная, абсолютно измотанная и добрая – искренне осчастливленная его пробуждением до последней частички души.
Кадзекаге давит в себе заскрёбшиеся мысли о Харуно, решая отложить их на время, и коротко кивает, ненавязчиво уворачиваясь от очередного прикосновения к волосам. Он переводит взгляд на мягкую улыбку Темари и обмякает: чувствует, как на плечи пухом ложится белое одеяло её заботы, обнимает и греет, заставив его медленно опуститься на прислонённую к спинке кровати подушку. Гаара чувствует себя слишком... хорошо. Слишком комфортно для того, чтобы считать это правдой.
– Та девочка из деревни Листа... – Темари поднимает взгляд вверх, прикоснувшись к подбородку, думает секунду и продолжает, – Харуно Сакура, верно? Не та ли это Сакура, за которой ты каждый день таскался во время экзамена?
Неподвижная мимика Гаары даёт сбой. Нервы струной натягиваются у него в рёбрах. Начинается струна в животе, тянется вверх, и скоро закручивается вокруг шеи, толстая, как веревка. Он ещё не потерял привычку злиться каждый раз, когда чувствовал, что лезут ему под кожу, и уж тем более – когда его намерения оказываются прозрачными, давно разгаданными и общеизвестными. Внутри, под толщей напускного спокойствия, всё клокочет и сотрясается. Внезапная ярость жаждет выйти наружу, но Гаара подавляет её в себе, как только может. И всё же глаза его подводят: щурятся, обнажая ледяные искры недовольства, жгут силуэт сестры леденящей яростью. Но больше это не работает – родственники, не обратив внимания, непринуждённо продолжают диалог.
– Э, нет, так не пойдёт, – погладив себя по коленке, Канкуро со знанием дела качает головой, – Темари, не смущай парня. Никому не нравится, когда лезут в его личную жизнь, а? Но в качестве исключения, Гаара, между вами ведь что-то есть, да? Ты так на неё смотришь, у меня кости стынут.
– Не пойми неправильно – просто нас не обманешь, – подхватывает его Темари, и у Гаары на лице пляшут вздувшиеся от сжатия челюстей желваки, – я же чувствую: чем-то она тебя тревожит уже очень долго.
– Хватит придумывать. Мы просто... мы дружим, – Гаара спотыкается впервые за долгое время, и чувствует себя до одури неловко. Какого чёрта его приставили к допросу с пристрастием?
– Не слишком похоже на правду. В то время ты ни с кем не дружил, помнишь? – Темари, кажется, удивлена. Оно и понятно – Гаара в самом деле не подпускал к себе никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки.
– Да-а, так и есть, – кукольник, подхватив сестру, ни на секунду не останавливается, продолжая говорить, – но за ней ведь тот Удзумаки бегает, нет? Помнишь, он ещё хвастался, что Сакура его девушка?
– Это ещё когда? – тонкие светлые брови сестры в умилительно-детском выражении взмывают вверх.
– Да ты вспомни! Перед экзаменами в Конохе, мы их тогда впервые увидели. Малышня...
– Точно. Так она с Удзумаки? Ясно теперь, почему их всегда отправляют на совместные миссии, хоть и команда расформирована...
– Ничего между ними нет и быть не может, – Гаара прерывает оживлённое обсуждение сухо и лаконично, с неохотой добавляя: – Сакура питает слабость к Учихе, – "Учиха" шипит на его языке брызгами яда.
Блондинка лукаво улыбается, щурясь, украдкой переглядывается с Канкуро и вдруг меняет тему разговора, будто колючая ревность чужого голоса остаётся ею незамеченной. Они беседуют ещё недолго, и через несколько минут покидают палату. Время посещений кончается – пора ложиться спать.
***
Гаара не смыкает глаз за всю ночь – слишком надёжно и проверено, чтобы так запросто отказываться от этой привычки. Темнота комнаты поглощает его, окутывает тяжёлым вязким туманом. Мужской силуэт растворяется во тьме, сливаясь с мрачными на вид, неприветливыми стенами. Плотные шторы совсем не пропускают лунный свет, а ещё не дают комнате как следует проветриться – поэтому в помещении невыносимо, до одури жарко. Несмотря на сохранившуюся слабость, шиноби подходит к окну твёрдо и ровно, раздвигает шторы вместе с занавесками и толкает деревянную раму вперёд – лицо обдаёт порывом тёплого ветра, образовавшаяся дыра кажется бездонным провалом в стене. Человека того склада, какой у Гаары, можно назвать стеклянным. Голос у него угловатый и острый. Тело – жёсткое и тонкое, как из смальты. Волосы как красные осколки-стёклышки – колючие и лёгкие. Гаара – демонстрация живого, дышащего и функционирующего стекла с человеческой оболочкой. Расплавленный песок снаружи и внутри. Кадзекаге всматривается в черноту за окном, посеребрённую свечением луны, гоняет в голове насыщенные события сегодняшнего вечера. Песчаник в сравнении с небом становится цвета кости: кожа скелетного оттенка. Гаара знает, что так и не сможет сегодня заснуть. И с досадой признаёт, что, скорее всего, у него в самом деле что-то не в порядке с головой. Понимает это вполне отчётливо и ясно, но жаловаться медикам не спешит. Сакура. Она врывается в его тихую ночь, опутанную серостью бетонных стен, лёгким дуновением ветра из окна и стучащей наковальней под кожей. Мысли, всегда холодные и слаженные, устремляются к возмутителю спокойствия, кружатся вокруг неё хороводом, точно бабочки, приманенные вспыхнувшей в потёмках свечой. И как-то вдруг она становится центром этой ночи, самым главным, что есть в ней. Гаара закрывает глаза. В голове возникает чёткий девичий образ с искусно воссозданной мельчайшей детализацией: вот её крохотный шрамик на костяшке указательного пальца, вот зелёная радужка глаза с единственным бледно-жёлтым вкраплением, вот трещинка на губе, родинка во впадинке локтя, упавший на плечо волос. Она здесь: реальная до мелочей, повзрослевшая, не по годам расчётливая и прекрасно обученная. Не оставляет никаких сомнений – с былой слабостью покончено. Сакура. В голове гудит рьяное вожделение. Подоконник, за день прогретый палящим солнцем, ещё теплый, и оттого кровь у Гаары варится быстрее. В груди бесконечно жжёт и ширится, ломает рёбра и стучит, громко, громко, громко стучит оплавленное необъятным огненным пламенем сердце. Почему он не думал о ней каждый день? Почему он не думал о ней постоянно? Такая чуткая и правильная, воспитанная и смелая, добрая, умная, целеустремлённая и до одури красивая. Красивая. Красивая! Если бы у Гаары спросили синоним к этому слову, он бы незамедлительно выдал: «Сакура». Кадзекаге не скоро замечает, как шумно и часто он дышит, а ещё чувствует, как растёт и мучительно пульсирует скрутившийся в животе тёплый ком. Плавленный воск тягучими каплями катится в самый его низ, оставляя следы обожжённого зуда, спина покрывается крошечными каплями холодной испарины. Пряный жар гнездится в паху, разливается по телу: кончики пальцев, колени, ступни... Гаара открывает глаза и смотрит вниз: прямиком на вздувшуюся ширинку свободных домашних штанов. Блестяще.***
Опьянённый и размякший от беспокойного сна, Кадзекаге просыпается под грузом чужого взгляда: прямого и почти осязаемого. Кажется, за ночь ему удалось вздремнуть пару часов, раз он оказался в кровати. – Доброе утро, – голос Сакуры, спокойный и мягкий, приятно обволакивает слух. Она сидит в докторском халате, ютясь на стуле возле постели, смотрит неотрывно и жадно, будто не видела его сотню лет. Рыжий поднимает взгляд и замечает, что под уставшими девичьими глазами выструган глубокий недосып. – Доброе. Во сколько ты вчера легла? – Гаара отзывается интимно-низким шёпотом осевшего после сна голоса, приподнимается и недолго трёт заспанные глаза пальцами. – Я плохо спала. – Причина? Сакура медлит пару секунд, жуя нижнюю губу, глаза её бегают по солнечным лучикам поверх хрустальной вазы, и язык сам по себе выдаёт: – Ненужные мысли. Шиноби медленно переводит взгляд с распахнутого окна на куноичи, садится на кровати, свешивает ноги с края и встаёт. Сакура незамедлительно вскакивает следом и обеспокоено опускает ладонь ему на плечо, призывая лечь обратно. Гаара выше неё, и ему больше не приходится вздергивать подбородок, чтобы смотреть на Харуно сверху вниз. – Тебе ещё нельзя вставать. – Руки, – не в меру резкий, слишком грубый словесный плевок срывается с уст шиноби сам по себе. Первое же прикосновение к телу, машинальное и простое, обжигает кожу через футболку, наполняя изнутри странным смятением, волнением. После ночного происшествия любой жест со стороны Сакуры воспринимается чрезмерно чувствительно. Девушка одёргивает ладонь, уязвлено хмурит брови и с явственным недовольством поджимает губы: выглядит обиженной. Куноичи шумно выдыхает, ревностно проводит параллель событий – прикосновение Мацури и её собственное воспринимаются Гаарой совершенно по-разному. – Кто та куноичи? Та, которая приходила вчера с Темари и Канкуро. Твоя девушка? – вопросы, брошенные резким необдуманным девичьим порывом обрушиваются на Кадзекаге с неожиданной пылкостью. Громко и яростно. Почти вдохновенно. – С каких пор, по-твоему, я стал заглядываться на девушек? – Может, с тех самых, как перерос меня на полголовы. Они стоят напротив друг друга и синхронно врут напускным безразличием. Словно не было той ночи, встряхнувшей их двоих за шкирку, не было смазанных мыслей и пожара в груди – и конечно же они не думали друг о друге. Обоюдный озноб катится от плечей до самого копчика. Он влетает в окно, гарцуя на сквозняке. Может, это дуновение юношеской робости, не позволяющей Сакуре кинуться Гааре на шею сию секунду, как она мечтала сделать это ночью, лёжа заплаканным лицом в подушку. А может, просто скверная скрытность Гаары, её призрачное дыхание. То или другое, но оно овевает союзников в тот миг, когда их глаза сталкиваются, как летящее навстречу друг другу холодное оружие. – Она не моя девушка. Мацури моя ученица. Сакура улыбается краешком губ. Гаару. Это впечатляет.
