Melting sand

      Бесконечный коридор белизны провожает Гаару хрупким больничным уютом. Постучи ногтем по ломкой скорлупе, и вместо спокойных белых стен увидишь едва дышащих стариков, навсегда прикованных к постели, израненные тела шиноби, едва способных дышать, с трудом поправляющихся граждан. Постучи по белой бархатистой скорлупке, и лица приветливых медсестёр обезобразит могильный ужас: смерть и увядание пропитали эти стены. Кадзекаге больше не хочет смотреть, потому что зрелище это давно закралось ему в костный мозг. Бесконечная белизна – он помнит её из мёртвого сна, когда вместе с Шукаку из него извлекли жизнь.       Гаара смотрит на свои ноги: они приобрели странный вид. Непривычно крепкий. За время, проведённое в больничной палате, он совсем забыл, что они могут быть такими. Полными жизни. Вновь готовыми к мощным рывкам-прыжкам, изнурительному бегу, пробивающим ударам. Ноги шиноби.       Дверь в его палату, опустевшая отсутствием охраны, щетинится тонким слоем колючего песка: Кадзекаге использовал технику, блокирующую чакру того, кто находится внутри – на случай засады. Вражеский отряд может воспользоваться ослаблением военной мощи деревни и напасть в любой момент, но благодаря блоку не почувствует присутствие Гаары, и это даст ему время. Тонкая стена, обрамляющая дверной косяк, сыпется крошащейся краской и плачет трещинами. К ней липнет пыль и слякотные пары медикаментов, косые взгляды и тысячи прикоснувшихся рук. Пахнет всё это дурно: духотой и старостью. Бетонная коробка, облепившая его с четырёх сторон, обнажена и бесстрастна – как положено зданию госпиталя.       Собаку но поворачивает дверную ручку, толкает неохотно поддавшиеся петли вперёд, и палата встречает его нежным ароматом жизни – ароматом цветов и свежести. Он помнит абсолютно точно: перед уходом здесь пахло иначе. Гаара входит в запах, наполненный беззвучным девичьим дыханием, и ему не нужно оглядываться, чтобы заранее знать о присутствии Сакуры. Она спит у окна, затылком подперев подоконник, руки аккуратно сложены на коленях, знакомая красная лента неизменно придерживает волосы, одежда – ровная водная гладь. Безупречно опрятная домашняя девочка, думается рыжему, останется в ней навсегда.       Чем дольше Гаара на неё смотрит, тем ярче разгорается в глазах её образ. Харуно, размякшая и смирная, будит в груди притупившийся трепет: стоит ему стать тише на время её отсутствия, как он пробуждается вновь, хлещет по щекам, оставляя бледный румянец, давит на рёбра, распирает их изнутри и выжимает сердце подобно напитавшемуся соком фрукту. Из собранного строгого Кадзекаге он снова превращается в мальчишку с неспокойным дыханием, сумбуром вместо мыслей и зудом в руках. Отчего-то хочется к ней прикоснуться: погладить за ухом и с удивительным упоением ощутить, как куноичи отзывается плавным движением навстречу.       Под конец в комнате сереет всё, кроме неё. – Не спать, – произносит Гаара сухо и вкрадчиво, обратившись скорее к собственной стойкости, чем к дремлющей поблизости девушке. Вопреки его замыслу она вздрагивает, испуганно распахивает глаза, будто что-то натворила, бьётся ногой о прислонённую к стулу тумбочку и тут же оглядывается, готовая потянуться к набедренной сумке. Была бы чуть опытнее – швырнула в чужака кунаи не раздумывая. – Гаара? – Узнаёшь. Хорошо.       По крупицам со всего мира шиноби вбирает в себя непринуждённость, покой и стабильность. Голос заколочен металлической рамой, рыжеволосый неестественно напряжён, и от взгляда Сакуры это не ускользает – сыпет в душу прикипевший налёт беспокойства и сытую надежду на бесхитростное человеческое смятение. Элементарное для всех, кроме него.       Кадзекаге ловит себя на скользкой мысли, что раньше никогда не врал окружающим относительно того, что чувствует. А теперь врёт. Врёт фальшиво и искусственно, но не может остановиться. Врёт Сакуре, Канкуро и Темари, врёт своему отражению в зеркале, но не может соврать беспокойно скребущемуся нутру. Как ему объяснить боязливое постыдное стремление так тщательно скрывать всё, что касается его отношения к Сакуре? Как ему объяснить то, что он сам понять не в силах? Отчего-то необузданную звериную злобу демонстрировать было проще, чем то тёплое шевеление в груди, каждый раз рождающееся заново, когда Харуно к нему обращается. Когда Харуно сидит рядом. Когда Харуно смеётся.       И все же он скучал. Все три года – признаётся самому себе – скучал. Почти нуждался. – Ты же не в резиденции был, так? Тебе нельзя прикасаться к работе ещё пару дней, – назидание и тёплое беспокойство, отдающее зарождающимся нервозом в голосе. Сакура всегда злится, когда чувствует, что от её заботы пытаются отмахнуться. – И завалы твои должны подождать, когда ты достаточно окрепнешь. Так ты был не в резиденции?       Он был в резиденции. На этот вопрос он не отвечает. – Ты ведь не работал?       Он всего лишь расписал ручку на паре бумаг и перебрал в голове несколько срочных вопросов. Отрицательно качает головой – это для него не работа.       Сакура спешно встаёт с места, будто притесняет этим Гаару, и не сказать, что выглядит спокойно – врёт ещё хуже, чем он. Отводит взгляд к окну, трёт меж пальцев туго закрученную нить на шее, пока песчаник гадает, почему не видел её раньше. А ещё думает, что же там, на вытянутом к низу конце, на соприкасающемся с грудью центром, запечатанном в солнечном сплетении. Перенял ли кулон температуру её тела? Запомнил ли запах? И что он – память, родом из детства? Или безделушка, купленная на улицах Суны в качестве сувенира? Или… В голове мгновением несутся цветастые кадры трёхлетней давности: высушенные на гербарий цветы, мерцающее в солнечном свете желание запечатлеть память о пустяковом подарке. И зачем ей всё это?       Неожиданно для себя самого Кадзекаге ловит мысль, что благодарность куноичи и преувеличение ценности многих вещей, доставшихся ей от чужих, начинают его раздражать. Хочется сорвать со стены рамку с гербарием. Хочется сорвать с шеи эту подвеску. Хочется сровнять с землёй её безграничную преданность Учихе, совсем как раньше уничтожить его – раздробить кости, промолоть органы, закрасться под веки, чтобы видел свою смерть. Хочется выкорчевать из её памяти моменты, тесно связанные с друзьями, и эгоистично заполнить каждый промежуток собой: подло, низко, жестоко. Шукаку больше не делит с ним тело, но в такие моменты Гааре до сих пор чудится его смех, хриплый и злой.       Что с ним творится? Не понимает (понимает). Не знает (знает). Боится (боится).       Сакура замечает на себе его взгляд, вытканный из чистого льда и шального бесшабашного бешенства. Изумлённо приподнимает светлые брови и ищет в себе тысячи причин, разозливших его снова. Не вовремя заглянула? Вздор. Заснула в неположенном месте? Вот ещё, он сам пропал. Может, слишком навязывается опекой? Но ведь он всё равно не слушает! Слишком резко встала? Неправильно отреагировала на его возвращение? Может, выглядит сегодня слишком беззаботной, и он решил это исправить? Харуно теряется в сотне вариантов, варящих её терпение, и недовольно поджимает губы. Ей совсем не нравится, когда Гаара начинает беспричинно злиться на то, что возникло у него в голове. Не успевает куноичи задать вопрос, как первым выпад делает рыжий: – Почему тебя не было так долго? Я присылал запросов больше обычного. Суна ещё никогда не обращалась к Конохе так часто, а ты не взяла ни одну из миссий. – Меня ни разу не оповещали, – спустя неподъёмную паузу произносит Харуно, встречая неспокойный взгляд песчаника своим. Она точно знает: сейчас ей нельзя отводить глаз. – Может, всё дело в твоей занятости? – ледяной нарост крадётся к вершине айсберга, став его плотью. Теперь Гаара злится иначе – костенеет и покрывается морозной коркой. Никакого мельтешения бешенства, демоническое безумие истончается призрачной плёнкой, словно его и не было. – Я слышал, что Коноха по сей день ищет способ поймать Учиху. Ну не глупость ли? Он предал Лист, и предал давно. Пора уже объявить его нукенином и начать искать не для мирных переговоров, а ради истребления.       Теперь Сакура знает, откуда Канкуро берёт яд для своих кукол – сцеживает с языка Гаары. Озлобившийся и скрытный, он будто ищет повод поссориться, цепляясь ко всему, что с ней связано. Да что с ним сегодня? – Перестань, – недовольная его поведением, девушка хмурится, но старательно сдерживает синхронно вскипающее раздражение: – Саске – часть моей команды. Он мой друг. Как мы можем его не искать? – Всего лишь друг? Три года назад ты говорила иначе.       Голос у него особенный – низкий, как далёкий раскат грохочущего рыка, опасно вкрадчивый. Нервы, обнажившись, эластично тянутся у Сакуры между жил. Гаара заставляет её пропитываться смятением, будто хочет пристыдить, показать неправильность её чувств, дать понять, что она в который раз не права. Она больше не любит Саске, но Гаара как никогда нуждается в том, чтобы его научили хорошим манерам. Бестактный. Загоняющий в тупик. Ошеломительно правый. – Я сказала тебе перестать. То, что Саске ушёл... – спотыкается о впившиеся под рёбра осколки воспоминаний, старательно приводит себя в чувства и продолжает. – Это ужасно. Это в самом деле ужасно. И мы с трудом вынесли этот период. – Это ожидаемо, – со спокойствием возражает рыжий. И внутри, под слоем напускного спокойствия, всё грохочет и сотрясается. Внезапная яростная вспышка рвётся наружу, но Кадзекаге подавляет её в себе всеми силами. – Это не так, – упрямо и твёрдо, – никто из нас не думал, что Саске может так поступить. Ты совсем его не знаешь. – А ты знаешь? – у Харуно мороз по коже. Вопрос, прошивший её сердце ледяной сбруей, застревает где-то в грудине. Обида жарит её легкие, проступая наружу уязвлённым румянцем на щеках. Гаара безжалостно продолжает: – Вы все ослепли. Все, в особенности ты. Ты ослепла от своей любви, Удзумаки от своей преданности, но я всё видел прекрасно: злоба Учихи видна любому, кто готов смотреть. Мы были похожи, только я научился тебя слушать, а он не слушал никого, кроме своей обиды. И не послушает. Не надо биться о стену, Сакура. Он больше не часть твоей команды.       Гаара давно отошёл от двери, и теперь стоит совсем рядом в неизменной солдатской выправке, отрезвляет звучным леденящим голосом – и даже пахнет он неизменно растущей силой. Обступившие его светлые стены, кажется, стали ещё более холодными и совершенно бескровными, оттеняя его кожу. Занавески прижавшегося к нему сбоку окна дрожат крупнее, чем любые другие во всей Сунагакуре. Дрожь эту вселяет Гаара — раздаёт её как бесплатный товар на благотворительной ярмарке. Он живёт ради своей силы, а его сила живёт ради защиты деревни. Неусыпно бережёт близких и защищает родное селение, но упрямо не хочет понять Сакуру, поступающую так же. – Он... – Харуно поджимает губы, и Кадзекаге отлично знает, о чём говорит этот жест – он её уязвил, – наш друг. И мы должны его защитить, даже если защищать придётся от него самого. Тебе этого недостаточно? – Недостаточно для чего? – почти насмехается, но насмешка эта злая, чёрная, пропитанная застарелой колючей обидой. Гаара точно знает, что не должен так себя вести, и старается заполнить образовавшийся грязный кратер остатками сердечности. – Мне жаль, что ты столкнулась с его предательством, но это было давно. Прекращай жить прошлым.       Какой вздор. Ему ничуть не жаль. – Может, это и правильно. Но...       Терпение истощено. Сосуд с оглушительным треском лопается. – Не нужно мне было браться за тот договор – было бы больше пользы. Свою часть ты всё равно не выполнила.       Один из важнейших моментов в его жизни. Слепая обида першит в горле, разъедает кислотой внутренности. В глазах мутнеет, грудь обдаёт иссушающим жаром – Гаара больше не в силах совладать с нахлынувшим откровением. – …Ты до сих пор меня не любишь. Я достаточно честен?       Шиноби чувствует, как поверх сердца захлопывается раскалённый капкан ярости. Сакура отступает от Гаары на шаг. Изумлённо смотрит на него, озлобленного и похолодевшего, знакомого и родного до последней черты. Её дыхание скользкое и горячее, и громкое, такое громкое, громкое! Так вот, выходит, что мучило его все эти годы. Выходит, что он не забыл. Выходит, что она его подвела. Подвела?       «Нет».       Невидимая рука зажимает ей рот, не давая произнести то, что произнести так хочется. Харуно стоит перед ним, – пол испарился – молчит и растерянно бегает глазами по бесстрастному лицу. Выглядит так, будто её застали врасплох, будто не она три года назад дала обещание, будто никогда, даже вскользь, и мысли не допускала, что Гаара ей может хотя бы нравиться. У Кадзекаге в груди зреет такое разочарование, будто его только что отвергли. Хватит молчать! – Ты ревнуешь. – наконец произносит Сакура, добравшись до сердцевины: вот почему песчаник срывает на ней злость. Куноичи его раскусывает, пробует начинку, и не может подавить постыдное удовлетворение – мысль о том, что Гаара дорожит её вниманием, тёплым спазмом отзывается в груди.       Её фраза, честная и отрезвляющая, бьёт по лицу крепкой пощёчиной. Очнулся. – Для этого есть причины? – Сегодня их точно нет.       Его импульс остаётся без ответа, потому что проложенный к ответу путь будет непростым.       В самом начале, когда они только осваивали взаимодействие друг с другом, Сакуру выбивала из равновесия манера Гаары вести диалог – пробивная прямота, с которой он обрушивал на неё свои мысли, падала неподъёмной тяжестью на плечи. Теперь его откровенность, зачастую граничащая с бестактностью, как никогда нравится куноичи. Окружающие её люди в большинстве своём боятся уколоть её правдой, или не могут решиться на откровения, или слишком воспитаны, чтобы задать вопрос, прямо их не касающийся. Гаара же личные вопросы задаёт с таким видом, будто это их обоюдная обязанность: его – задавать, Сакуры – отвечать. Сквозь неловкость и стыд девушка почти привыкает к способу Кадзекаге доносить свои мысли. Теперь она точно знает, над чем ей стоит задуматься.       Крошечный механизм металлической застёжки чуть слышно поскрипывает в пальцах: Сакура расслабляет закручивающийся замок, соединивший концы тёмной нити, снимает с шеи подвеску и осторожно тянется к руке Гаары: песок в бутыли, ношей прикованный к его спине, начинает свой шелест. Шиноби, кажется, растерян – Харуно замечает это по застывшему взгляду и напряжению в плечевом поясе. Рыжий не движется. Песок всё ещё в тыкве. Девичья рука стремительно тянется вперёд. Ближе. Песчинки собираются вокруг древесной затычки. Ближе. Неспокойно постукивают, пытаясь вытолкнуть из горла мешающую преграду. Ближе! Её рука ложится поверх ладони Гаары, врезаясь в неё миллиардом горячих частиц. Кожа к коже, плавленный жар топит соединённые руки, и вскользь начинает казаться, что пальцы песчаника ответно сжимают её кисть в своей. Песок смирно оседает на самое дно.       Мягкая девичья улыбка плавит мышцы, позволив расслабить пальцы захваченной руки. Сакура осторожно вкладывает в ладонь Кадзекаге кулон: нить невесомо стекает с края, большой палец плавным движением обводит центр ладони вкруговую, расслабив сплетение жил. Осторожно надавливает снизу, вынуждая ладонь закрыть в кулаке нагревшуюся подвеску, и делает ускользающий шаг в сторону. – До встречи, Гаара.       Песчаник отсчитывает гудки зардевшегося сердца – звук его заглушает шаги. Дверь осторожно закрывается, проводив куноичи растрескавшимися древесными морщинами, и только тогда Гаара разжимает ладонь: к его руке, теплясь и отсвечивая на солнце, прижимается витражный лист цвета летней зелени. Оберег, вышедший родом из Конохи и напитавшийся светом Харуно. Запомнивший её тепло. Запах. Вкус её кожи. Не для Ли, не для Удзумаки и даже не для Учихи. Для него одного.       Обида укрощена, усталая ревность сыто спит в глубине подсознания.       Спасибо, Сакура.