Melting sand

      Повисшие над головами слова растворяются в дрожащем мареве. Слова сковыривают кожу и оказываются внутри: миллиарды брызг эндорфинов в крови, невесомость – всё его тело. Слова пахнут восхитительной честностью и легчайшим юношеским смятением. Оседают на дне сердца терпкой сладостью и отпечатываются на изнанке век. Гаара пьян без саке – в груди разгорается пожарище.       Он опускает руку Харуно на затылок: на одном конце лицо Сакуры, вымазанное замешательством, на другом – его собственное. Громадным стремительным жестом он схлещивает их вместе.       На этот раз песчаник точно знает, что чувствует. Помнит, как медленно, неохотно и болезненно его эгоистичное «хочу» стало приобретать новую форму. Знает как человек, целиком состоящий из этой формы, превратившийся в неё, знает как помешавшийся, обновляющий 24 часа в сутки своё терпкое горючее знание, беспрерывно шепчущий его как заклинание, как мантру, как денную и нощную молитву. И вот его выпустили, этого ненормального, с его разрушительным знанием, с его громким, испещрённым трещинами «хочу», разлетевшимся в пыль ударом её жарких слов. Задохнулось. Взорвалось. Обратилось в прах новой подчиняющей силой.       И имя этой силы – «любовь».       Багровый иероглиф на лбу жжётся как в день, когда появился, будто кровь на нём снова размокает, врезаясь в череп, остервенело дробит кости и жаждет отпечататься кандзи в его голове. Восхитительная дрожь плавит кончики пальцев, объятый пламенем фитиль простирается до самых пят, рассыпает мурашки, кажется, даже по внутренним органам.       Так на мёртвом пепелище вырастает трава.       Так рубцеватая боль превращается в ненависть, а ненависть, медленно расступившись, даёт новую жизнь любви.       Так крепнет новый человек.       Колючий горький ком распирает горло, соль разъедает глаза. Обрывки детских воспоминаний до сих пор с ним, до сих пор в нём. Как и его ненависть, как и его любовь. Кровь на его руках, кровь на портрете матери, кровь на лице Яшамару и в его скользких мозгах. А вокруг – оглушительная боль. Обугленная резь внутри и снаружи. Воспоминания кружатся отравленной воронкой, душное страдание рука об руку с опьяняющей нежностью – катарсис совсем близко, трагедия растёт тысячью горестных импульсов, превращается в пытку, и гаснет, только достигнув пика. Отец, Яшамару, мама, отец, мама, Яшамару… Сотни загубленных имён. Песчинок в бутыли столько, сколько душ они унесли.       И несмотря на всё это. И несмотря на всё это!..       «Я люблю тебя, Гаара».       И несмотря на всё это, она его любит.       Гаара не плачет. Эти слёзы из него выжимают.       Он целует Харуно, запальчиво, чувственно, влажно – просто невероятно, и уставшие за день локти начинают подгибаться, но песчаник держит крепко. Целует, целует, целует её, пока дыхание Сакуры не превращается в задушенные стоны пополам с жадной отдышкой. Куноичи не в силах выстоять, потому что происходящее в тысячу раз лучше, чем она когда-либо представляла. Она ещё не понимает, мягкие его губы или жёсткие, нежные или сухие. Всё, что она чувствует – упоительный восторг от того, что её целует Гаара. Сердце стучит отчаянно, отбивая в грудине звук его имени, и всё внутри вдруг сжимается, горячим спазмом рассыпается внизу живота. Касаться его так интимно, так близко и жарко… Потрясающе. Сказочная красота в глазах смотрящего.       Кадзекаге овладевает невыносимое желание присвоить её себе. Почти потребность. Забрать себе её вкус, и обрывки тех фраз, что она не успела ему сказать, отнять прилив жара к её щекам и запачкать нетронутую чистоту. Он убеждён, что за жизнь человеку отведено только определённое количество любви – и всю свою он уже израсходовал. Отныне и навсегда его сердце занято. И в нём больше не найдётся места ни для кого, кроме отражения Сакуры Харуно в одержимых глазах. Изнутри, подобно шипучему элементу, взмывает животное собственническое нетерпение.       Не страсть – настоящее пламя. Гаара тянет куноичи ближе, рукой, положенной ей на талию, неосторожно смахивает с пола ароматный чай – выплеск жара впитывается в деревянные половицы и задевает край плаща Каге. Рыжий смерч не чувствует ничего, кроме податливых губ во власти своего рта: сминает до болезненного жжения, задевает зубами, обдаёт лаской восхитительно влажного языка, и Сакура ещё может держаться, пока Гаара не находит её язык своим. От заалевшего лица кровь несётся вниз, туда, где образовался центр, пульсирующий, сжимающийся от удовольствия и сыплющий мурашки по всему телу. Неумело и запальчиво Харуно обводит язык песчаника вкруговую, давит самым кончиком, входит в раж: звонко опускает руку Каге на горло, сжимает – не уйдёшь. Крошечные трещинки на губах щиплет солью, плоть горит, непозволительно покраснев, характерные звуки поцелуя, влажные и громкие, распаляют без того увлечённых шиноби. Хочется забыться в этой секунде и навсегда раствориться: кожа к коже, близость такая, что два тела вот-вот срастутся в одно. Гаара, схваченный за шею, утробно рычит, навалившись вперёд, неодобрительно скалится сквозь поцелуй; под тяжестью налётом обрушившейся руки трещит чашка, не выдержав напор, раскалывается неровными кусками и безжалостно впивается в налёгшую сверху ладонь – обороняется. Рыжий жмурит глаза, боль поднимается от кисти вверх, щёлкает в локте и врезается в плечи, мешаясь с первобытным инстинктом: в паху сейчас так же жарко, как в пронизанной стеклом руке. Рана саднит, испуская сгустки багровой влаги, кровь обесцвечивает его кожу, и совсем скоро засохнет меж половиц, навсегда запечатав их поцелуй в серой коробке стен.       Его рука, испещрённая осколками, ненормальная, как он сейчас – тянется к ладони Харуно, хватает нежную кисть и переплетает их пальцы. Жмёт мягкую кожу к своей, и стекло глубже впивается в плоть песчаника, задев руку девушки. Всё так и задумано. Сакура невнятно стонет ему в рот, мышцы её напрягаются, остатки чая мешаются с кровью, придав ей тонкий цветочный аромат; куски стекла разламываются надвое, продавливаемые соприкосновением рук, их хватает на то, чтобы поделить кисти обоих на неровные лоскуты порезанной плоти. Они впервые так честно делят между собой боль и удовольствие. Тебе горсть, и столько же мне.       Кровь мешается. Почти сердечное откровение.       Сакура спотыкается об его язык, как никогда нуждается в воздухе. Слюна течёт по подбородку, бесконечный поцелуй обрывается, и она загнано дышит Гааре в рот. Кровавая ладонь отцепляется от чужой, ложится Кадзекаге на щёку и гладит большим пальцем – оставляет на белом покрове яркий красный след и тонкую царапину в качестве комплемента. Харуно осторожно касается его виска, размазывает вязкую каплю по коже и дышит его запахом, почти не различимым сейчас, в плотном смраде крови, прогревшихся каменных стен и зелёного чая. Она с трудом цепляется за отдельные нотки, деликатные и терпкие, принадлежащие именно Гааре, вплетает пальцы в клочковатые рыжие волосы и обхватывает лицо ладонями. Теперь они смотрят друг другу в глаза, и Харуно предначертано сгореть от стыда. – Как ощущения? – к ней сверху высаживается его голос. Спокойный и грубоватый, с ожогом знойной одержимости, ослабшей и почти расступившейся. Голос человека, по обыкновению обсуждающего быт или погоду. Так он себя контролирует. – Так же, как бывает с тобой обычно, – шёпот у Сакуры мягкий – облачко в горле. Даже не видя её лица, можно почувствовать в тоне улыбку, ставшую шире, когда Гаара неодобрительно нахмурил лоб. Разве он был предсказуем? – Ты меня с кем-то путаешь. Подскажешь с кем? – За все наши встречи не было ни одной, когда ты бы меня не удивил. Или хотя бы не вывел на эмоции. Такой ответ устроит? – Сакура всеми силами обходит то, что между ними произошло. Потрясение настолько свежее, лицо насколько открытое, что насквозь просвечивает смятением. По дрогнувшей линии губ и приподнявшемуся уголку ясно – Гаара удовлетворён. Отвечает он скупо, но мягче обычного: – Принимается.       Сакура старательно делает вид, что не замечает натяжения в его штанах, и всеми силами отводит взгляд от ширинки. И вместе с тем в ней селится что-то, отдалённо напоминающее гордость. Песчаник замечает её неловкость. Вероятно, если бы не она, ему и самому могло стать не по себе, но сейчас им движет лишь азартное желание вытащить из Харуно больше. – У меня стоит член, – сообщает, будто ей требуется подтверждение своей догадки. Смотрит в упор, пока песок в стоящей поодаль бутыли, беспокойно шелестя, выталкивает из горла пробку. Это действо остаётся без внимания: Сакура, кажется, временно перестаёт воспринимать что либо, кроме разразившей её фразы. Единственный вопрос покидает грудь свистящим шёпотом: – Ч-что?.. – У меня хуй стоит, всё верно. – Гаара сгибает ногу в колене и кладёт сверху локоть. Харуно вдруг видит Каге в новом свете: от него исходит почти физическое ощущение безнаказанности и порока. Невероятные лазурные глаза блестят лихим азартом. Он выражается нецензурно впервые, а её впервые окатывает таким нестерпимым жаром, будто она, смешно сказать, никогда о подобном не слышала. По большей части так и есть: ещё никогда с ней не говорили так раскованно, а Гаара по сей день казался слишком авторитетным для человека, способного говорить в таком тоне. «Хуй» повторяется в её голове несколько раз. Кажется, помимо лица в дополнении краснеет шея, плечи и грудь. Между тем, Гаара продолжает: – Что это значит для тебя? – Ничего, – произносит слишком быстро, и потому фальшиво. Не может найти достойный ответ на его вопрос, и рыжий знает это наверняка, ещё до того, как спросить. Садист и манипулятор. – Надо же. Совсем ничего не значит, – и снова играет на её самообладании.       Песок, гибкой лентой протянувшийся от тыквы до их рук, всё ещё саднящих, обвивает каждую в отдельности и замирает на них капканом, поглотив кисти по запястье. Сакура, наконец, обращает на него внимание и тут же пытается вырвать ладонь, скорее на инстинктах, но вместо освобождения сталкивается с удержавшей её силой. Из глаз сочится растерянность. Страха там нет. – Что ты хочешь сделать? – Извлечь мелкие осколки пинцетом будет непросто. Стекло – смесь песка, соды и извести, расплавленных в предназначенных для этого печах, нагретых до одной тысячи семисот градусов. В Суне производят стекло. Плавленый песок – так я его зову. – Гаара поясняет терпеливо и компетентно, лицо его неподвижно даже когда песчинки, пробравшись в рану, расщепляют куски лопнувшей чашки на крошечные крупицы. Они смешаются с основной массой и станут его памятью. Самобытный подарок самому себе.       Сакура терпит лёгкое пощипывание и выглядит заинтересованно: смотрит так внимательно, будто видит процесс даже под толстым слоем насыпи. На секунду Гааре хочется убедиться, что она не владеет Кеккей Генкай. – Кто тебя такому научил, Гаара? – произносит, наконец, куноичи, когда песок расступается, открыв глазам свежую рану – кровь начисто слизана вместе с осколками. – Четыре года назад ты спрашивал, что для меня значит подарок Ли, а сейчас ты говоришь… Ты…       Спотыкается, потому что не может произнести слово «хуй». – Канкуро любит такие темы. Его разговоры могли бы тебя впечатлить.       «Ах, Канкуро… Это всё объясняет». – Меня впечатляют и твои, – постепенно свыкшись, Сакура почти перестаёт чувствовать себя неловко. И понимает особенно ясно – она поступила правильно, признавшись ему сегодня. Дата стремительно цементируется в её памяти. – Моё молчание в определённых условиях впечатлило бы тебя не меньше, – замечает Гаара привычным будничным тоном. И, увидев её лицо, вновь подбитое недоумением, поясняет: – Ты ведь хотела, чтобы я был честен. Где та девочка, что озвучила мне три главных составляющих любви?       Пару минут Сакура подбирает слова. Когда те являются, она открывает набедренную сумку, вынув оттуда бинт, смачивает его водой из фляги и касается влажной стороной лица Гаары. Он замирает, но отстраняться не собирается. – Она выросла. Кажется, мы оба выросли, Господин Кадзекаге, – промокая кровавый отпечаток на лице, Харуно старательно чистит кожу, оказавшуюся значительно твёрже ожидаемого. На конце большого пальца загорается зелёное лезвие чакры, проходит вдоль царапины на щеке и через секунду возвращает ей прежний вид. Тёплая и искрящаяся, она впитывается в мякоть лёгкой щекоткой. – Ваш член больше не стоит, – Сакура поднимает взгляд и смотрит Гааре в глаза. Напускная формальность окрашивает фразу пикантностью вместо дешёвой вульгарщины, и впервые за вечер Каге становится не по себе. Вызов она принимает. Сказать «хуй» всё ещё не может. – А ты внимательно смотришь.       Сакура прищуривается сердито, не желая, чтобы её вновь осадили, и упрямо опускает взгляд. Она оглядывает развороченную плоть чужой ладони и сглатывает. Харуно уже чувствует вкус вины – вроде железной микстуры во рту. Отчего-то ей кажется, что ссадины на его руке – целиком её заслуга. Ладонь загорается мятным свечением, чакра, густая и живительная, копится в ладони мягкой ватой. Куноичи заносит её над кровавыми рытвинами, когда сверху проезжается несомненный голос Гаары. Он растрясает её. – Брось. Пусть останется со мной. И свою тоже оставь.       Почти приказ. Почти побуждает к сопротивлению. И она бы пошла наперекор, если бы сама не хотела сохранить эту память – испещрённую шрамами и воспоминаниями о восхитительной пряной боли. Лучшей боли в её жизни.       Сакура мажет раны мазью и накладывает Гааре повязку. Гаара мажет раны мазью и накладывает повязку Сакуре. Оба ловят себя на мысли, что так комфортно им не было ещё никогда, но никто не произносит это вслух – разве это не очевидно?       Когда буря рассеивается, приходит время прощаться. Они расходятся, не оглянувшись. Без обыкновенного «пока».       Харуно это терзает.       Ей стоит обернуться, бросить последний взгляд на Кадзекаге, сорвавшись с отправной точки. Может, тогда она не начнёт скучать, пока они не встретятся вновь? Почему-то раньше, не дойдя с ним даже до ворот покидаемого селения, её совсем не беспокоило их прощание.       Гаара замирает на миг, и вместе с ним Канкуро с Темари, идущие следом. Он поворачивает голову и косит глаза: Сакура, вспрыгнув на ближайшую ветку, бросает мимолётный взгляд ему в затылок. Больше они не позволят друг другу уйти, даже не обернувшись.       «До встречи».       Одними губами.