Melting sand

      Окружающие, близкие и не очень, считают своим долгом спросить Гаару, знает ли он, что нельзя работать в его режиме – с семи утра и до трёх часов ночи. Он знает: если учесть его проблему, он уже может стать специалистом в сфере сомнологии, потому что за время, пока он Кадзекаге, он успел начитаться столько научной литературы и статей, что наберётся на авторское издание – прорыв в области медицины. Он знает, что ему может грозить сердечная недостаточность, и любое из сердечнососудистых заболеваний. Одна из помощниц рассказала ему о случаях сердечных приступов при хроническом стрессе и расстройствах нервной системы. Даже смешно, что его, человека, пятнадцать лет делящего тело с Шукаку и страдающего от дестабилизации психики, продолжают пугать тем же. С присущей им напускной заботой, санитарки из госпиталя и разнородные шиноби, и даже местные жители – каждый считает своим долгом ему об этом напомнить. Никому из них не было дела до его состояния, когда он был изнемогающим ребёнком с тяжёлым сердцем и чернотой в форме демона внутри. Он безошибочно распознаёт их и прощает каждого. В снисхождении к их эгоизму и слабости воли он возносит в себе новое чувство – ответственность за каждого, кого он обязался защищать. Ответственность породила привязанность. Привязанность со временем стала симпатией, а симпатия переросла в любовь к отдельным обитателям его сердца.       С тех пор свою бесконечную работу он доделывает с выключенным верхним светом. Только лампа, чтобы бледный свет в окне резиденции не бросался в глаза. И если кто и видит его, так только фруктовые мушки на съеденном яблоке, потому что никто, кроме них, теперь не знает, что он работает в столь поздний час. Кроме Канкуро и Темари.       Кадзекаге поднимает взгляд с исписанного листа пергамента и упирается им в семейное фото на столе. В который раз смотрит на улыбку сестры, и счастье в её глазах отзывается в собственном сердце. В этом и дело: его выручает одно умение – быстро переключаться с одной деятельности на другую. Отвлечение от работы спасает его разум. Вовлечение в работу спасает его от эрекции. Всему виной жадность Гаары – попробовав Харуно на вкус лишь раз, он не может перестать думать о том, чтобы забрать себе больше. И больше. И больше. Работа помогает ему с этим справляться – учитывая, как много он ею занят. Сможет ли кто-то его заменить, пока он проводит отпуск в каком-нибудь из стандартных курортных мест, будь оно горячим источником или летним садом, полным зелени? Ответ ясен – никто не захочет менять сон на страну, как это делает он, и это обязывает его сознательным добровольным решением: за отпуск сгодятся отвлечения. Нечего и говорить, это отпуск кусками. Отпуск воспоминаниями.

***

      У Каге не бывает выходных, но Гаара взял себе один, чтобы побыть с семьёй, по которой не заметил, как соскучился. Канкуро почти непрерывно болтает — о недавно усовершенствованном Карасу, о том, как Темари привлекла его к ненавистной готовке сегодняшнего ужина и обо всём, что приходит на ум. Гаара слушает не слишком внимательно, наблюдает за его перебранками с сестрой и едва заметно улыбается. Чувствует себя сонным и недопустимо расслабившимся, будто тугой спазм в теле наконец разжался. Кажется, со временем он стал сентиментальнее.       Наконец, речь заходит о предстоящей свадьбе. Что и говорить, никто из них не ожидал, что первым вступит в брак именно Канкуро – слишком свободолюбивый, слишком любвеобильный. Казалось бы, совсем негодный для семейной жизни. – О-о-о, видел бы ты её сзади!       Гаара на секунду задумывается, что же там сзади у невесты брата, но быстро отгоняет от себя эту мысль. Темари этот разговор не нравится – меж бровей пролегает глубокая трещина. Песчаник и сам задаётся вопросом, что движет Канкуро, когда он начинает разговор о прелестях будущей жены. – Так вы уже спали? – единственное, что приходит на ум в ответ на несдержанный восторг (или хвастовство?). – Ха! – Канкуро зубасто ухмыляется, расширяет узкие глаза и подаётся телом вперёд, как если бы насмехался над глупым вопросом, – ну ты даёшь. Кто же сейчас до свадьбы ждёт? Совсем запустил себя с этой работой, так и не узнаешь, как с женщинами разговаривать! – Два года разницы между нами не делают тебя моим наставником. – бесстрастно и прохладно. Вот так.       Брат недовольно отмахивается, и Гаара впервые обращает внимание на его голые руки, не скрытые широкой футболкой. Предплечья мощные – под напитавшейся солнцем кожей жгутами тянутся мышцы, запястья – кованный металл, ладони… Широченные, в жёсткой корке грубых мозолей, в шрамах от ран и ожогов чакры. Руки шиноби и настоящего мужчины. Руки убийцы. Теперь он смотрит на свои, и видит в них руки гражданского. Ни царапины. Выцветшие следы от чернил, да и только. Песок защищает его безукоризненно, но по шрамам он не скучает – они все на его сердце, не на коже. Есть то, память о чём лучше не носить на поверхности. – Серьёзный... совсем не меняешься. Расскажи лучше, что у тебя с этой Сакурой? Правильно, да? Сакура её зовут? – когда брат упоминает имя Харуно, недовольство Темари удивительным образом исчезает. Канкуро елейно прищуривается и тянет: – ви-и-идели мы ваши гляделки. Так что, стал мой брат, наконец, настоящим мужчиной? – Что тебе до этого? К Сакуре меня тянет, это правда. Больше ничего не скажу. – Ну конечно! Жду не дождусь, когда мой брат испытает первую в жизни эрекцию…       Комната залита его смехом. Гаара думает о том, что ни за что не подписался бы слушать этот смех оставшуюся жизнь. – Остроумен и колок. – Ещё бы!       Канкуро хохочет, и Темари легко пихает его в плечо, но ничего не произносит. Кажется, она удивлена услышанным – Гаара видит это по её глазам и немому вопросу в них: «когда?»       Вот уже пять лет.

***

      Через месяц после Собрания Пяти Каге главы Конохогакуре и Сунагакуре заключили торговый договор – для беспошлинной и быстрой транспортировки ценных военных грузов. Спустя ещё две недели Цунаде пришло письмо. Гаара обращался к Хокаге с просьбой доставить в деревню Песка оговоренный в контракте ценный груз. К письму прилагалась одностраничная карта с наиболее безопасным маршрутом из Конохи в Суну, поимённый список шиноби песка, которые будут присланы за грузом и личная просьба мелким шрифтом – пусть сопровождающим из Листа будет Харуно Сакура. Заканчивалось письмо, как и ожидалось.       «Будьте осторожны».       Она пересекает лесную черту вместе с отрядом песка; ей кажется, что движутся они вдоль бескрайнего сумеречного поля – таким всё кажется одинаковым в блёклом свете, проникающем между деревьев. Солнце садится за сжатые скирды поваленных гниющих брёвен. Рядом с Сакурой постоянно парит образ Гаары – и всегда с окостеневшим холодным лицом и потемневшими глазами.       «Гаара хочет тебя видеть».       И с чего он вдруг?..       Карта с маршрутом прожигает карманную ткань, и густой жар поднимается прямо к сердцу, заставляя его биться часто-часто. Биться, напоминая о случившемся. Биться, напоминая о сказанном. Калеча за трусость, когда от волнения чуть не отказалась от миссии – красная, растерявшаяся и дура дурой. Прямо перед Цунаде. Она больше не смогла спокойно жить с дня последней встречи с Гаарой, с дня последней встречи с Хокаге – спать. Ворочалась и каждый час проверяла время – не опаздывает ли к месту сборов? Желание снова встретиться просто нестерпимое. Всего час отведённого на Собрании времени спустя почти год разлуки, когда она так привыкла видеть его каждый день, пока Каге был в госпитале… нет, ей не хватило. Пускай это был самый лучший час в её памяти, но ей было мало. Мало Гаары. Мало его назидающего присутствия. Мало его рук. Мало его языка.       Черт. Сосредоточься!       …Невозможно.       Язык у Гаары горячий и жёсткий, мокрый, напористый… Он просто не может не напирать. А она не может не ответить тем же. С неопределённых пор вспоминать о их поцелуе стало в разы приятнее – фантомное пережитое удовольствие спазмом отзывалось снизу почти как тогда. И в эти моменты она хотела к Гааре особенно сильно – ради ли поцелуя? Наверное. Наверное, только ради поцелуя (ложь).       Протянув руку, она вынимает из кармана сложенный лист, и бумага журчит в её вечерних руках; Харуно разворачивает карту и ещё раз изучает маршрут. Убеждается, что они идут правильно, убирает карту обратно и... на инстинктах уклоняется от громыхнувшего рядом с ней взрыва печати.       Когда в вечерний час в ваше местоположение у подножия самого ответственного дня явится друг, ставший врагом, вам, скорее всего, станет в высшей степени неудобно. Недоверчиво и тревожно. И теперь свою роль играет каждый малейший жест, всё ведёт к ползучему подозрению: последствия окажутся необратимыми. Страх сочится из трещин в девичьих глазах. С ней он безжалостен, выжигает на коже ярлык – гибельная метка самой неудачливой неудачи. В этой ситуации она остаётся парализована и без шанса на побег. И бежать хочется не от грядущей схватки, а от того Саске, которого она видит спустя столько лет.       Сначала Сакура не узнаёт Учиху за спадающей тенью деревьев и начавшимся мельтешением вокруг. Но когда узнаёт… Сразу жалеет об этом.       Саске совсем чужой.       Дело не в том, что он вырос, и не в том, что их связь прервалась на несколько лет – лицо его по-прежнему в побелке алебастра, черноту волос раздувает ветер, и если бы не возраст, оболочка его отражала бы того же Саске, что был в их старой команде номер 7. Просто их Саске, того самого Саске, которого Харуно знала, больше не существует. Она видит это в безучастном, мутноватом взгляде. Как у мёртвой рыбы, как у гниющей дичи. И что ещё хуже – куноичи чувствует это. Чувствует ясно, как кожа покрывается липким ужасом в присутствии его заколоченного рамой сумасшествия, чувствует в нём омертвевшее запустение – никакого отклика в его душе. Будто они незнакомы.       Вместо воли огня в нём только пустырь пепелища и паутины. Гаара был прав – это больше не их Саске.       Куноичи растерянно всматривается в силуэт перед собой в попытке наскрести и подать через сгущающуюся темноту свой голос, будто это всё, что осталось от неё самой. – Саске… – жалко и едва слышно.       И тут же ответная реакция – по спине несётся холодок — снизу вверх. Достигает самой макушки и рассыпается мелкими мурашками по всему телу. – Нам нужно то, что вы везёте в Суну. Отдавай, – голос, лишённый красок. Холодный и требовательный.       Она заученными движениями отражает атаки безупречно острой катаны и чувствует себя просто бесполезным шматом мяса. В ушах только лязг лезвий вперемешку с ниндзюцу. Голая выжженная земля вокруг. Холод и темнота. Саске будто дерётся в полсилы, даже не использует техники, пока его команда уничтожает песчаников один за другим – профессиональные убийцы. Она и сама не пользуется ничем, кроме кунаев и рук, потому что до сих пор не в состоянии осмыслить происходящее. В пыльной пустоте унылый ветер гоняет туда-сюда прах уничтоженной зелени, пахнущей кровью. Переносит, растушёвывает, опять переносит. Всё в этой местности вырвано с корнем, растворяется в безжизненно-сером воздухе, всё здесь держится на одном дыхании, коротком и слабом. Так же, как сама Сакура. Почему её сердце не из камня? Она будто окунулась в прошлое. Пожалуй, именно Наруто помог ей держаться на плаву, когда Учиха ушёл – своей глупой болтовнёй, пропитанными лимоном волосами и упрямой верой в лучшее. Казалось, в нём до сих пор крутится вихрь уверенности в том, что жизнь по-прежнему не более чем соревнование, бесконечная череда безрассудства, миссий и неизменного репертуара бессмысленного трёпа. Но только Харуно, как никто другой, знает, каким ответственным и сосредоточенным Наруто бывает. Пожалуй, именно это придаёт ему сил в критических ситуациях. Его преданность. Его доброта. Всем этим он бескорыстно делится с ней каждый день.       …Но сегодня он ей не поможет.       Всеми силами куноичи сопротивляется ставшим агрессивнее выпадам, которые режут ей лицо, рвут губы, заставляя кровь течь из носу. Её желание сейчас – испариться. Как бы она ни старалась, сколько бы ударов ни нанесла, Саске остаётся почти невредимым. Её силы уже на исходе. В этом мире она ничто против силы Учихи. Он и раньше был сильнее, но теперь вышел вперёд с ощутимым отрывом. А Сакура думала, что и впрямь сделала успехи…       Она беспомощная.       Она бестолковая, и всё, что она делает, так это пытается то, и вот это, и не может ни то, ни другое.       Её короткая жизнь. Её маленькие шажки прогресса. Её тёплый дом. Она никогда, нет, никогда не признавалась себе в этом, но если бы после того экзамена она не встретила Гаару, она бы так и не начала тренироваться во всю силу. Она бы так и жалела себя дальше.       Вот каким ничтожным может быть человек.       Она обязана сделать хоть что-то стоящее.       Она собирается с силами и вкладывает всю мощь в кулаки.       Гаара.       Вся её сила – её руки.       Наруто.       Вокруг Учихи щебечет тысяча птиц, молнии облепляют всё тело, а Сакура с яростным отчаянием бьёт в самый центр барьера, чтобы, чёрт побери, стать сильнее.       Только не разочаровывайтесь во мне!       Удивительное чудо жизни шиноби, когда один момент переполненности чакрой кончается бесповоротным истощением, и всё, на что было направлено стремление и надежда, кончается… поражением. И ты становишься никем. Объектом.       Она ничто и даже меньше, чем ничто.       Удар о землю. Ожоги от молний на руках и плечах.       Обессиленная.       Невидимая.       Она чувствует запах палёной плоти и крови – он забивает ей лёгкие. Огненная сеть из боли перекрутилась вокруг неё, будто рукав смирительной рубашки, и когда она пытается сесть, тяжёлая нога с запахом травы ударяет её по голове. И это выходит больнее, чем она думает. Потяжелевшая голова покоится на пыльной земле, Сакура смотрит вверх и, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд, видит вверху ухмыляющееся лицо Саске, видит звёзды за его плечами и мазок скользнувшего по ним веера.       Вот и всё: запах смерти, пыльный ночной воздух и окружённое белыми звёздами учихинское лицо.

***

      Её голова такая опухшая, что она жмурится от боли в надежде, что та прекратится, и чьи-то холодные пальцы пробегают по всей её ране. Сакура открывает глаза в яркий свет, и боль, чернилами выплёскиваясь за борт, заливает глаза чёрной кляксой. Сейчас она подобна сомнамбуле. Всё её тело как будто смяли в комок – как страницу, помаранную ошибками. Как мусор.       Она вспоминает лезвие, вонзённое и вынутое, и ухмылку.       Вытянутая вперёд рука и пальцы, охлаждённые стенами госпиталя, смыкаются у Сакуры на запястье. Большой палец слушает пульс. – Не спать, – голос тоже цепляется за неё, будто когтями. Гаара вдавливает его ей в мозг. Харуно узнаёт его моментально. – Гаара, – надсадно и тихо. Безотчётным движением девушка тянется вперёд, двигает головой вбок по подушке, ближе к сгустку тепла рядом, пока вторая рука не ложится ей на лоб. И скатывается к щеке. Медленно. – Не смей бояться. Всё хорошо.       И Сакура снова старается распрямить и разгладить себя, с отвращением и с благодарностью. Смятая, но отчего-то не разорванная на части. Почему она до сих пор жива?       Она поворачивает голову и видит перед собой избитое тягостным напряжением лицо Гаары – секунда неузнавания, она пытается расшифровать, где и когда она видела такое же выражение на его лице раньше, и приходит к выводу, что это впервые. Через пару секунд она уже может приподняться (шелест простыни) и ещё раз посмотреть на шиноби. Движения у неё выходят поколотыми, а глаза, наконец открывшиеся, залиты топкой виной. Густой и вязкой. Сейчас глаза Гаары как никогда похожи на её собственные. – Прости меня, – произносит он горько и тихо, вытравлено на износ. И Харуно наконец пробует языком человеческий привкус его слов. Она не может сказать, откуда именно выползли эти слова. Важно то, что они её достигли. Пришли и взмолились у её кровати, стёртые и измученные – они давятся и задыхаются под слоем его голоса, когда Каге пытается выбросить виноватую тональность.       Сон и усталость выслеживают её снова, она мягко улыбается и берёт ладонь Гаары в свою. Она сама во всём виновата.       Неровные песочные дюны величественно громоздятся за распахнутым окном – зазубренные, текучие и нагретые солнцем. Они наблюдают, как спят измученные тела, сплетённые руками и снами.       Дышат одним воздухом.       Забитые песком и свежестью лёгкие.