Melting sand

      Впервые за всё время и палата, и Гаара дремлют. Стоит какая-то загустевшая, предвещательная тишина. К облегчению Темари, длится она до тех пор, пока она не заходит в комнату: появляются шаги и их стук по полу. Сон Гаары тонкий и хрустящий, и чтобы его не сломать, куноичи с великой осторожностью шагает к столу. Видит только, как тусклый свет танцует в хворосте рыжих волос, и – ни звука, будто Каге даже спать научился тише обычного.       Куноичи тихонько крадётся из угла в угол, и жёлтое пламя свечи умножает её тень. Свет превращает её фигуру в плащ, чёрной полосой мотающийся по стене. Когда она останавливается, тень нависает за ней, наблюдая. Она наблюдает за братом. Ведь кто-то должен за ним наблюдать.       Между прозрачно сцеплёнными телами маслянистыми кляксами разбредаются невысказанные слова: лежат у них на головах, сидят на плечах и свисают с шей. Темари чувствует, как слова брата мучительно рвутся наружу, но не могут быть сказанными. Слова Сакуры крепко спят вместе с ней.       Сложно представить, каково держать лицо после унизительного поражения. И им всем пришлось представить, каково это, двадцать четыре часа в сутки. Вот это и было оно – не уберечь ни ценных людей, ни часть секретного груза. Но дни шли, и их настигло по крайней мере смирение с тем, что произошло, – а причиной тому стали грядущая война, спасение раненных и долг перед селением.       Но больше всего Темари потрясает перемена в Гааре. По тому, как тщательно он следит за периодом реабилитации Харуно и вводимыми ей препаратами или как приходит к её постели каждую ночь, и даже по смягчившемуся рисунку его костного лица становится ясно.       Первое свойство Гаары но Собаку:       Он хорошо держит удар.       Второе свойство Гаары но Собаку:       Его любовь крепче любого удара.       Каждую ночь, приходя в палату с ужином для брата, она встречает его недобрый взгляд, будто нарушает то, что воцарилось в этой комнате до неё. Гаара мрачен. Его зажатая фигура тлеет тревогой. Он подносит палец к губам и всякий раз неизменно хмурится. Темари кивает, и песчаник шепчет: «Тише». Куноичи совсем не нравится, как отстранённо стал вести себя Каге, но беспокойство о нём сильнее гордости – брат почти не ест, иногда только перекусывает тем, что она приносит на ужин, и на этом заканчивает. Теперь одежда сидит на нём чуть свободнее. Он весь как натянутая пружина. Темари боится, что она наконец выстрелит.

***

      Сакура спит четыре дня.       Изо дня в день Гаара рассматривает её, погружённую в отрывки сна. Можно назвать это чем-то вроде негласного долга – проверять её, следить за дыханием и охранять покой. Теперь он умеет толковать её сны: движения губ, сгущение бровей у переносицы, едва заметные колыхания волос на голове, подергивавшейся во сне. Она видит что-то неприятное, и это она видит чаще всего остального.       Каждый вечер в палате зажигается одна-единственная свеча, и безмолвно появляется Гаара. Он садится напротив постели со спящей девушкой, весь затянутый и озадаченный – не иначе, как беспокойством за неё, пыткой вины и, больше, чем всем этим, великолепием тепла, загорающегося в нём каждый раз, когда он её навещает. При плотно сдвинутых шторах он не смыкает глаз всю ночь, боясь упустить момент пробуждения Сакуры, а свеча истаивает, пожираемая пламенем, и под утро прекращает гореть. На следующий день он непременно возьмёт новую.       Утром он возвращается в резиденцию.       Немой человек.       По-прежнему самый ответственный, любимый всеми Кадзекаге.       Каждый день приходит Темари и напоминает, что ему необходимо есть, спать и отдыхать. Каждый день она приходит и напоминает, что у него есть семья. И он бы рад её не отталкивать, не высушивать голос и не смотреть как на чужую, но просто не может принять то, что позволяет смотреть на себя, вывернутого наизнанку. И видеть таким... зависимым. Таким размякшим. Таким жалким. Малодушным. Потому что ненавидит это в себе. Отвратительный симбиоз грандиозной силы и беспомощности, какой был в нём только в детстве, когда полмира и всё его сердце умещалось в руках одного Яшамару, защищавшего от бед. И что с ним стало, с его сердцем, когда Яшамару исчез… Похожую тоску он испытывает и сейчас. Имя Харуно, произносимое чужими устами, каждый раз взрывается в нём новой болью. Так открываются и кровоточат едва зажившие раны; так просыпается ненадолго заснувшая вина. Вот, почему он не любит, когда приходит Темари. Её чистый взгляд, преисполненный состраданием, её заботливо оставленное на столе бенто заставляет песчаника чувствовать себя ничтожным. И как никогда одиноким.       И всё же… Пусть это и было поражением в масштабе обеих деревень, но для Гаары это стало личной победой. Сакура осталась жива. Техника третьего глаза и раньше выручала Гаару, но в этот раз оказалась особенно полезной. С годами, когда запас его чакры возрос, а техники трансформировались в совершенные, радиус использования Дайсан Но Ме стал значительно шире – теперь Кадзекаге мог использовать третий глаз за пределами границы Суны. Но это влекло быстрое сгорание чакры, использовать такую технику можно было не более двух минут с перерывом как минимум в час. Гаара использовал чаще и дольше. Вероятно, именно поэтому он быстро обнаружил напавших на отряд нукенинов, но и поэтому взял с собой Канкуро с Темари – один он бы не справился, слишком много сил израсходовал на простое наблюдение. Он действовал расчётливо, быстро и собрано. Не впадал в безрассудство, не прибегал к лишней спешке – не имел права. Оставил на временном посту главы селения Баки и подорвался туда, где гремели взрывы и трещала земля. Туда, где рвали его сердце и шли на него в атаку.       За свои годы он встретил множество ниндзя, которые думали, что бросают вызов другим таким же – шиноби, приближенным к Гааре.       Но нет.       Они бросали вызов ему.       Всю дорогу он не думал ни о чём, кроме одного – успеть вовремя. Не слышал, когда к нему обращались; беспрерывно спрашивал себя – как так вышло? Откуда враги узнали о их отряде, о маршруте, который он начертил? Сакура должна была остаться невредимой, только уставшей с дороги, но он бы сделал всё, чтобы она восстановилась как можно скорее. Почему же теперь… Она совсем одна. И он не уследил. Допустил. Позволил ей навредить.       Тонкий силуэт раскололся о землю, и ужасная чёрная фигура нависла сверху. Так в терпении Гаары треснуло дно. Так оно раскололось и рассыпалось – обмякшее тело, выпачканное ожогами и кровью, страшные обугленные порезы на одежде, лицо в корке грязи и скорби – песчаник даже издалека видел, как в Сакуре тлеет отчаяние. Ей было так страшно.       Солёный ком сжёг горло, и даже сглотнуть не получалось.       Глаза Саске под стать его собственным, с напуском чертовщины и неистовства. Глаза Саске грязные от горечи. Глаза человека, запутавшегося во всём на свете, глаза одиночки, который боится. Другой шиноби – из высоких и тощих, с хворостом белых волос и кожей льдистого цвета – оглядел его. И рванул к Темари.       Гаара побелел от гнева. Непоколебимое спокойствие снаружи, внутри столкновение каменных плит и дрожь яростного нетерпения – кровожадный азарт бесчеловечнее, чем был в Шукаку. Учиха страшно закашлялся – так, будто сейчас выплюнет лёгкие, ставшие пристанищем разбухающего от крови песка.       Гаара помнит короткую схватку, сумевших скрыться нукенинов и бескровную кожу Сакуры, отражавшую свет звёзд. Она такая красивая.       Выздоравливающая в госпитале Харуно заперла его спокойствие глубоко в себе. Кадзекаге не мог жить в своём доме – всё напоминало о Сакуре, каждая мелочь, цветы на кухне и сквозняк в коридоре, и картины в комнатах, и талисман на шее, и даже он сам; снова переехал на работу. Забыл, что такое сон; переутомлялся до красных глаз – не засыпал. Увидеть бы Харуно. Узнать бы, что она очнулась.       И она очнулась. В тот самый день, когда Гаара пришёл к ней – очнулась. И простила. А после не просыпалась, хоть он и стал приходить каждую ночь. И всё же, ему стало спокойнее.       Случается так, что в процессе сонного марафона Харуно разговаривает. Шелестят перечисляемые имена. Список перечисляемых имён.       Саске. Наруто. Госпожа Цунаде. Папа. Мама.       Враг. Друг. Родные.       Произнеся его имя, Харуно разом смахивает с его души все тревоги.       Теперь они с Учихой меняются местами. Он – враг. Гаара – держатель её сердца.       Все они с ней во снах, и однажды она будто начинает спорить с кем-то. – Нет… – шепчет сбивчиво. И повторяет несколько раз: «Нет».       Когда приходит время, Сакура просыпается со смятыми частым дыханием лёгкими и тихим ужасом непонимания. Рот её открывается через секунду после глаз, и она резко садится – прямая, перепуганная и такая живая. – Ой…       Заплатка голоса соскальзывает с высохших губ. Одежда, кажется, гнёт её к постели, а боль в теле такая, что дёрнись она сейчас – сломается пополам. Потрясённая и трясущаяся, она хватает Гаару за руку нагревшимися пальцами. Он смотрит ей на руку и отчаянное лицо. И то и другое висит на нём. Песчаник проводит свободной рукой по рту, после чего произносит сдержано и спокойно, будто все эмоции успел выпустить в ладонь. – Я здесь.       Пальцы Харуно начинают остывать. Она начинает всхлипывать так неудержимо, что шиноби смертельно хочется прижать её к себе и крепко сжать. Этого он не делает. Гаара придвигается на стуле и заглядывает ей в глаза, выпустив на волю самые тихие слова своей речи. – Я никуда не уйду.       Девушка кивает. Она плачет громче, и теперь шиноби, разгромленный её пробуждением, сломленный её страхом, наконец обнимает Харуно в восковом воздухе и огненном свете. Его тело глушит напитавшийся всхлипами голос, и они сидят так ещё какое-то время – Сакура с зажатым дыханием и Гаара, гладящий её по спине. Наконец, к песчанику возвращается его покой.

***

      На селение опустился предвечерний час, золотистый и мерцающий в дюнах песка, но меж серых приземистых домов разрешается проникнуть лишь свету грязноватого оттенка. Только его пропускают узкие щёлочки меж плотно стоящих друг к другу соседних стен. Мысля позитивно, можно представить его медным.       Харуно в как нельзя лучшем расположении духа – о Саске она старается не вспоминать. После долгого сна её чакра полностью восстановилась, что автоматически дало ей возможность исцелить изношенное тело – ожоги вновь сменила гладкая кожа, сквозная рана на стыке нижних рёбер пусть и не сразу, но была затянута. Для полного восстановления своего тела Сакуре потребовалось чуть больше суток, оставшиеся сутки сгодятся на возобновление запаса чакры. Сегодня ей прописан отдых, и с обещанием (больше врачам, чем самой себе) не напрягаться, она возвращается в выделенную ей однокомнатную квартиру. Почему-то совсем рядом с резиденцией. Для осмысления этого, должно быть, понадобится какое-то время.       Гаара перехватывает её примерно на середине пути. Просто появляется в один миг рядом – из шуршащего песчаного вихря, из серпантина, прошмыгнувшего обратно в глиняную тыкву. Сакура вздрагивает, только услышав шорох, но её отпускает сразу же, стоит только увидеть обступивший мужскую фигуру песок. Сквозь года Гаара сохраняет за собой свойство пугать резкими появлениями. Ну хоть когда-нибудь она сможет к этому привыкнуть? – Вижу, тебе стало лучше. – Уже завтра буду готова вернуться в Коноху, – Харуно благодарно улыбается, взглянув на идущего рядом Каге. Сама не замечает, как неосознанно придвигается, идя чуть ближе. Теперь их плечи почти соприкасаются. Гаара замечает всё. – У Канкуро через три дня свадьба. Ты приглашена. Не нужно подарков, достаточно будет прийти. Он сам предложил позвать тебя. – А… – сбитая с толку, Харуно на миг опускает глаза, читая ответ со своих ног, а после снова смотрит на Гаару, – и с чего бы ему такое предлагать? – Я сказал ему, что хотел бы видеть там тебя.       Поразительная простота. Сочетание непостижимой сложности и элементарной, почти по-детски наивной пустяковости работает безотказно – эффект потрясения, пусть и не всегда сильный, держится крепко. И ещё смятение. Такие откровения из уст Гаары звучат особенно интимно даже тогда, когда таковыми не являются. И Сакура совершенно не знает, что сказать. У неё нет ни подходящей одежды, ни средств, чтобы её купить. А ещё её ждут в Конохе. И родители, наверняка, сильно волнуются… – Темари о тебе позаботится. Я уже сообщил обо всём Хокаге. Оставайся, – он выжидающе смотрит на Харуно. Она на него не смотрит, потому что его напирающий взгляд в упор, кажется, сковывает даже дыхание. Нет, после их поцелуя всё стало сложнее. Ей стало почти невыносимо неловко находиться с ним наедине долгое время. Но сам Гаара, кажется, не разделяет её чувств: он идёт рядом в своей ровной и тихой манере, будто его ноги и вовсе не создают шум, и ходит он на самом деле не по земле, а по воздуху – просто незаметно. Сакуре даже кажется, что сегодня он ещё спокойнее, чем обычно. – Канкуро никогда не казался мне тем, кто в принципе женится. Кажется, я совсем его не знаю, – куноичи улыбается уголком губ, и с узкой улочки они выходят, наконец, на большую дорогу, - я… останусь.       Её ответ не так важен, потому что (что-то ей подсказывает) отказ Гаара бы не принял. Они идут какое-то время молча. Сакура мучительно борется с неловкостью. – Спасибо, – произносит совсем тихо, но сразу же исправляется, повторяя громче, чтобы Гаара услышал. Но он слышал и так, – спасибо, что спасли меня. И… спасибо за помощь. Тебе отдельное. Ты… что-то хочешь за неё? – За неё? – песчаник даже переспрашивает. Кажется, это его заинтересовало. – Нет. А я должен что-то хотеть?       Сакура смотрит на него с желанием что-то произнести. Она думает о том, что Гаара, как Кадзекаге, мог расценивать её спасение просто как помощь союзнику. Взаимовыгодная услуга. Возможно, он рассчитывал на что-то подобное со стороны их Хокаге. Или на что-то ещё. – Нет, просто… Я подумала, что тебе может захотеться получить что-то в ответ. – Нет. Мне просто захотелось тебе её дать. Свою помощь. Считаешь, что это неправильно? Ты бы хотела получить что-то в ответ на моём месте? – Нет, что ты! – Гаара хмурится. Сакура исправляется, стыдясь за возникшие предположения. – Прости, это была глупость.       И снова молчание, длящееся не так долго, как Харуно того боялась. Шиноби делает девушке намёк, что вроде как умеет говорить комплименты. – На тебе оно выглядит не так плохо, как на Темари. – Гаара говорит это настолько бесстрастным тоном, что Сакура находит странным то, что что он вообще заметил на ней изменения. И всё же… Несмотря на выбранную им манеру говорить приятное, у него это получилось. Это он про платье. Её собственная одежда, прожжённая, запачканная и порванная, больше непригодна для ношения. И сестра Гаары одолжила ей льняное белое платье до тех пор, пока портнихи не воссоздадут её прежнюю форму – просто сошьют заново. – Темари… Она очень добрая. Я благодарна ей за её старания. Даже неудобно, – благодарная, немного виноватая улыбка. Кажется, Сакура ведёт себя скромнее, когда чувствует за собой долг. – Она принесла что-то ещё? – Например? – Бельё.       Сакура резко закрывает едва приоткрывшийся рот. Он ведь про постельное бельё? По лицу и тону Гаары совсем не ясно, что он имеет в виду. Она изо всех сил надеется на проблески деликатности. Второй вопрос не заставляет себя ждать: – Ты сейчас в нём? – В чём?.. – первые нотки раздражения. – В белье.       Он не про постельное.       Спокойный голос Каге перчит как никогда. Хочется заставить его сейчас же выплюнуть эту отвратительную манеру говорить о таких откровенных вещах будничным тоном. Какого чёрта она не может так же? – Да ты совсем... – сознание Харуно будто встряхивает, и в висках разрастается стремительная пульсация, отстукивающая грохот сердца, пропитываемого гневом с потрясающей скоростью, – то, что я сказала тебе на Собрании, совсем не значит, что ты теперь имеешь право задавать мне такие вопросы! – А я не имею?       Сакура ускоряет шаг. Её мозг скукоживается, и она хочет скорее зайти к себе в комнату, чтобы закончить этот разговор, совершенно непонятный и ставящий её в жутко неловкое положение. – Конечно нет! – Почему? – и снова его глаза, полные недоумения. Он явно испытывает её терпение. – Потому что они бестактные, ясно? – девушка вот-вот завоет, не в силах поверить, что он в самом деле не осознаёт, что так просто спрашивать о подобном нельзя. А Гаара, кажется, в самом деле не видит причин столь агрессивной реакции со стороны куноичи. Ему ведь в самом деле нужно это знать. – Что, если я задаю бестактные вопросы? – Кадзекаге не теряет попыток понять, что делает не так. Разве он недостаточно вежлив? – То, что я не обязана на них отвечать, – Сакура старается гасить в себе стремительно подступающее к черте раздражение. Она не исключает, что Гаара в самом деле не пытается её разозлить, а просто задаёт вопросы, с чего-то ставшие ему принципиально важными. Но это всё ещё не то, о чём можно спрашивать девушку, не достигнув с ней соответствующей близости. А может, таким способом он и пытается стать ближе?.. – Тогда я не обязан их задавать, чтобы узнать ответ.       Вот это уже напрягает. Куноичи вообще не понимает, с чего ему вдруг пришло в голову спрашивать про бельё. О чём он, в конце концов, думает, чтобы вдруг заволноваться о её всецелой одетости?       Сакура верит, что этот разговор окончен. Странно, смазано, непонятно, но окончен. Конец соответствует началу. Она ошибается.       Гаара ждёт, когда они завернут с большой дороги на улочку, похожу на ту, где он к ней присоединился, и когда они оказываются на узкой безлюдной тропе, песчаник перекрывает её собой. С выражением высшей степени вежливости он опускает руку под подол льняного платья и кладёт ладонь туда, куда класть просто не смел. Ну, в теории. Сакура в оцепенении замирает. Итак, ладонь Гаары на её лобке. Харуно в самом деле в трусах. Спасибо, Темари, что позаботилась об этом. Стоило бы так же позаботиться о воспитании брата.       Девушку прошибает яростный озноб, а ещё невыносимый стыд. Она варится во всём этом, вся красная и напряжённая, с дрожащими от гнева руками, будто вот-вот взорвётся. И дело уже не в том, как много чувств к нему она испытывает, некоторые вещи просто нельзя делать на улице, в обстановке, не предполагающей хотя бы расслабление. Его пальцы не двигаются, но прикасаются с нажимом. Он прекрасно понял, что она в белье, но по-прежнему не одёргивает руку, давя точно меж губ. – У-убери руку... – жила на виске Сакуры вот-вот лопнет, – немедленно... – с грудным рычанием сквозь стиснутые зубы. Она впервые после выписки ощущает в себе достаточно сил, чтобы с корнем вырвать чьи-то руки. Кажется, запас чакры переполняет способные её вместить каналы.       Гаара послушно возвращает ладонь на место. Трёт пальцы друг о друга, разнося по ним её едва уловимый запах, и это кажется Сакуре настолько откровенным жестом после случившегося, что её захлёстывает новой, ещё более мощной волной стыда. Лицо песчаника, белое и гладкое, как яичная скорлупа, какое-то время немного опущено. Гаара смотрит на грудь Харуно, будто заметив на ней что-то удивительное, и произносит так невозмутимо и невыразительно, что Сакура вскипает окончательно: – У тебя напряжены соски. Ты возбуждена?       Нокаут. – Что?! – Канкуро сказал, что у женщин они напрягаются, когда те возбуждены.       На самом деле он сразил её не на экзамене, а именно сейчас. Что он несёт. Что он несёт. ЧТО он несёт?!       Харуно вся в мурашках, хотя в переулке, где они застряли, ни намёка на ветер. – Мне... ты... боже, ты можешь просто замолчать?! – Сакура как-то нервно проводит ладонью по лицу, будто пытается согнать с него красноту, но не может. Обессиленная и беспомощная, она просто не знает, что предпринять, чтобы он заткнулся. Почему-то угрожать Гааре кулаками, как Наруто, она не хочет. – Ты делаешь такие вещи, которые делать не должен. Ты это понимаешь? – И тебя это возбуждает? – Нет! Чёрт… – Если бы на тебе был полный комплект, их было бы не видно. Темари так и задумывала? – глаза Гаары кристально чисты. Ему нравится, как Сакура искрится от гнева, и именно к такой Сакуре его тянет сильнее всего. Теперь он накаляет её намеренно, просто не может остановиться. Но это не значит, что ответы на вопросы ему не важны. Просто не упускает возможности посмотреть, чем всё кончится, когда её терпение истощится окончательно. Уязвлённая смятением, она выглядит ещё притягательнее обычного, и даже запах её, кажется, усиливается, став немного резче. – Гаара... – глаза Харуно белеют от гнева. У Гаары белеют руки, потому что вся кровь устремляется вниз. – Я куплю и принесу тебе завтра утром. Не хочу, чтобы кто-то видел их. Хоть мне и приятно знать, что ты возбуждаешься от моих прикосновений. – Запомни раз и навсегда: я не возбуждена! И хватит об этом! – Хорошо, – соглашается на удивление послушно, когда чувствует, что Харуно на грани. Отводит взгляд в сторону, как если бы о чём-то задумался, а затем возвращает. Невинный и чистый. Она сейчас ему врежет. – Какой у тебя размер груди? – Да ты...       Её губы нервно вздрагивают, искривляясь, кулаки бессознательно сжимаются так, что хрустят суставы. Но Гаара делает вид, что не замечает. – Я ещё не умею определять на глаз. И мне хотелось бы знать точно. – Я сама буду покупать то, что мне надо, ясно? Просто прекрати это! – голос её дрожит от злости, став тоньше. Песчанику начинает казаться, что она может заплакать от бессилия. Но она ни за что не заплачет из-за этого, пусть эта ситуация – самая ужасная своим непониманием и откровенностью в её жизни. – Что ж, раз ты не говоришь...       Ладонь Гаары ложится ей на грудь. И сжимает. Так, будто он делал это много раз. – Определять на ощупь я умею.       Вот она. Последняя трещина на сосуде самообладания, испещрённого ими. Сакуре совершенно плевать на то, как она будет выглядеть – в ней течёт новая кровь, пульсом стучащая в голове и выбивающая на лбу Гаары предсмертную метку. У неё сейчас такой ток в животе, что кружится всё сильнее, пока не приходит осознание: дальше сдерживаться некуда. Единственное средство – хватать и силой заставлять молчать.       Харуно имеет свойство пугать и восхищать одновременно. Она резко подаётся вперёд всем телом и хватает Каге за горло, спиной (брякнувшей тыквой) вбив в стену одного из узких домов. Пальцы держат крепко, впиваясь в мякоть шеи, давят под кадыком, так, что шиноби издаёт тихий хрип и скалится, но песок до сих пор не покидает бутыль. Его кожа краснеет моментально, чувствительная и не привыкшая к прикосновениям, она выдаёт его новые грани. Сакура ощущает в себе первобытное маниакальное желание оставить ещё больше следов. Таких, что не пройдут сразу. Ноготь большого пальца медленно, с нажимом ведёт вверх, оставляя за собой красную полосу, Сакура прижимается ближе, так, что её губы практически на его шее. Пахнет от него пустынным солнцем и жаром песка, и, кажется, чем дольше она держится поблизости, тем горячее он становится.       Эта мысль отвлекает её совсем не на долго, сделав хватку слабее, но этого хватает, чтобы Гаара сбросил её ладонь с горла и жадно глотнул воздух, выглядя мрачнее, чем парой секунд ранее. Едва уловимое вибрирующее рычание из грудины. Крепко сжатые зубы. – И что ты чувствовала, когда делала это? – Облегчение. Мне понравилось.       Песчаник не выглядит так, будто собирается прощать её выходку. Что за тяга такая – вечно хватать его за горло? Если бы Сакура была хоть немного умнее, догадалась бы зажать его руки для начала. Как куноичи, она могла с этим справиться. – Мне понравилось, что ты попыталась что-то сделать.       Это правда. Она красивая всегда, но в особенности теперь – каждая женщина становится ещё красивее, когда переполнена эмоциями настолько, что перестаёт себя сдерживать. И мысленно Гаара делает пометку: ещё одна деталь, без которой Сакура не была бы собой. Её вспыльчивость и непокорность – в конце концов, ему она покорится. Для этого знания ему потребовалось пять лет и её пальцы на своём горле. – Ты…       Харуно быстро моргает пару раз, и теперь её гнев рассеивается окончательно. Гаара вроде как улыбается краем губ, позабавленный тем, какой бесхитростной, растерянной девочкой она становится при виде натяжения в его штанах. Кажется, в этом она видит что-то большее, чем просто реакцию его тела. – То есть… Тебе так понравилось? – Считаешь это странным? – Совсем нет.       Сакура всё ещё думает о том, что почувствовала, когда вжала его в стену, удерживая рукой. То было странное шевеление в груди, едва уловимый эйфорийный всплеск чуть ниже пупка. Необъяснимое желание продолжить и загнанная скачка дыхания – она до сих пор дышит чуть чаще обычного. Гаара, тем временем, продолжает верно её испытывать. – Ты считаешь, что это не может нравиться? – Я… не знаю? – Хочешь узнать?       Харуно решает испробовать новую тактику – игнорирование. Она молча разворачивается и решает продолжить путь вдоль зажавшей их улицы. Акцентировать внимание на природе его вопросов она больше не хочет. – Тебя смущает, когда я говорю об этом? – Гаара ровняется с девушкой, но его тон ещё ровнее, чем линия, по которой они шагают к её новому жилью. Она убеждается ещё раз – говорить о таком ему нравится. – Странно, что не смущает тебя. Знаешь, твоё сегодняшнее поведение…       Сакура настроилась на то, чтобы наконец высказать ему всё, что думает об этой ситуации, но её собранные в цепь мысли мгновенно рассыпаются, когда руки Гаары, жёсткие и окрепшие, рывком вдавливают её лицом в стену постройки, похожей на все остальные. Радует только то, что их никто не видит. Это же одновременно пугает. Ладонь песчаника плотно зажимает ей рот, так, что больно даже мычать, вторая рука металлическими браслетами пальцев сковывает запястья – одно к другому. Харуно чувствует позади себя демона, как тогда, ещё в ранней юности, когда у неё колени дрожали, стоило остаться с ним наедине. Сейчас её колени слабеют не от страха. По спине Сакуры бегут мурашки восторга и тягучего предвкушения неизвестности. Гаара стоит к ней вплотную, так, что девушка может чувствовать бедрами его член, и от этого чувства вся поджимается, пытаясь примкнуть ближе к стене. Потрясение пробивает в ней дырку – очень ровную, очень аккуратную. В паху становится всё теплее, Харуно предпринимает попытки выкрутиться, пока рука Гаары с её рта не опускается на заднюю часть шеи, а тепло не начинает превращаться в горячечную пульсацию. Пальцы крепко держат, заезжая на горло, Сакура часто дышит в трещину на здании – её легкие весят больше на килограмм от застрявшей в них пыли, лицо вот-вот сгорит, будто она весь день провела под палящим солнцем. Харуно поворачивает голову вбок, чтобы вжаться в стену щекой, и смазано облизывает сохнущие от частого дыхания губы. Гаара смотрит на это, и его тело твердеет – Сакура чувствует это по напрягшимся мышцам груди, соприкасающимся с её лопатками, по окрепшей хватке и так жёстких пальцев, и даже по дыханию слышит, как сильно он пережат. Краем глаз она смотрит на его лицо и забывает всё, на что злилась. Глаза его чуть прикрытые, блестящие и желающие, взгляд – твёрдый и властный, и лицо совсем не похожее на то, что она видела раньше. Совсем новое выражение. Такой Гаара перед ней впервые, и от увиденного захватывает дух.       Его губы неожиданным ожогом прижимаются к зажатой шее, а расслабленный язык калёным железом собирает её вкус. Сакура дрожаще выдыхает, тут же шумно втягивает воздух через нос и не замечает, как подаётся бедрами немного назад – этого достаточно, чтобы вплотную примкнуть к пережатому штанами стояку. Кажется, дыхание песчаника тоже подскакивает, место, где был его язык, неприятно холодит от застывающей слюны, и хочется, чёрт, хочется, чтобы он вернул его обратно. Харуно впервые осознаёт в себе настолько ясное физическое желание – она хочет Гаару. Эта мысль совсем её не пугает, и когда Каге отпускает её, развернув к себе лицом, куноичи чувствует что-то, отдалённо напоминающее разочарование. И тут же задумывается: а чего она ожидала? – Ну так что? Может это нравиться?       Гаара смотрит на неё, и Сакура, подняв на него растерянный взгляд, на мгновение встречает жёсткий, почти мстительный блеск в его глазах.       Оставшийся путь они проделывают молча. Идут туда, где никто её не ждёт, и Сакура старается не оглядываться туда, где с ней хотели быть сильнее всего, а в паху у неё разлагается неохотно отступающее возбуждение. Два-три раза она всё-таки оборачивается, чтобы взглянуть, как узкая улочка, ставшая свидетелем их помешательства, тонет в вечерней тени, а после исчезает совсем.       Гаара только кивает на прощание.       Оба знают, что проститься друг с другом у них сегодня не выйдет.