Melting sand

      Затёртый мазок солнечного света струится на пол комнаты, едва протиснувшись сквозь приоткрытую оконную щель. Сухой пустынный ветер отворяет створку упрямым порывом и минует подоконник с песчаным вихрем на пару – тот сыпется ломкими опилками и вскакивает человеческой фигурой.       Когда Гаара обретает форму, тело на двуспальной кровати переворачивается на другой бок и поджимает ноги, залезая руками на вторую половину: Сакура растягивается зигзагом через постель. Спит она без всего, и простынь неуклюже свисает с бёдер, прикрывая Сакуру от пупка до колен. Грудь частично закрыта вытянутыми руками. Вначале песчаник не может определиться, отвернуться ему или продолжать смотреть. Он боится испортить диалог, который, если у него встанет, может не состояться.       Спокойные и плоские глаза. Со скукой они наблюдают, как спит обнажённая девушка, пока в висках вибрирует смущение, а в груди – куда мощнее – желание разучиться моргать. Он должен относиться к ситуации внимательнее, а к мыслям небрежнее, когда те становятся нездоровыми в условиях, требующих хотя бы нейтральность. Слова в его голове звучат менторским голосом Баки. И почему он теперь чувствует за собой обязанность быть благовоспитанным Кадзекаге даже здесь?       Шиноби делает вывод, что ему следует переключиться. Просто перестань смотреть на её грудь. Внимание сосредотачивается заново: теперь в усталом, едва брезжащем утреннем свете он видит её лицо. Лицо, какое он видел и раньше, но тогда, в свои двенадцать в углу больничной палаты ему было… Ему было плевать на это лицо. Важно было только мученическое выражение, которое оно отражало. Расползающаяся с треском кожа, отбитые мышцы, лопающиеся от песка внутренние органы – только это было важно в его мире, только это казалось правильным. Удивительно, как всё человеческое, что дремало в нём где-то очень глубоко, куда глубже, чем запечатанный демон, смогло пробудиться и окрепнуть. Пять лет, за которые он стал почти нормальным. Гаара старается не вспоминать о боли, которую он напрасно причинял каждому, кому не повезло с ним пересечься. Это было так просто, что даже скучно: слепое презрение, сжатие кулака и, спустя долю секунды, горб вздувшегося от влаги песка. Если бы он не был в каком-то смысле ненормальным изначально, он наверняка бы спятил.       Сейчас он видит больше. Он видит рот, чуть приоткрытый и будто уменьшившийся, кожу, особенно порозовевшую под глазами, полосой через нос – она не привыкла к яркому солнцу пустыни. Видит щёки и подбородок, а ещё плоские красноватые уши. Маленький вздёрнутый нос. И почему-то сейчас это кажется ему не менее важным, чем выражение на её лице. Безмятежность. Неужели кошмары ей снились только в больнице?       И тут ему становится убийственно некомфортно: вдруг Харуно уже проснулась и теперь подсматривает: едва-едва разлепила веки и наблюдает, как на неё тайком смотрит Гаара. Мысль, что его застигнули, обдаёт холодом и жаром одновременно. Глупости. Если бы она и правда его увидела, спокойствия в ней было бы мало – и от того, что его не застали, песчаник почему-то разочарован. Ну и где твоё тонкое чутьё шиноби, неумёха?       На этом Каге решает, что правильнее (и безопаснее) будет войти через дверь. Он заставляет себя превратиться в песок и просочиться наружу, успокаиваясь и досадуя, что не увидит, как девушка проснётся.       Гаара стучит три раза с нарастающей громкостью. На третий ему просто необходимо, чтобы куноичи проснулась, но она просыпается ещё на первом. – Минуту!       Песчаник смотрит куда-то в стену, сцепив руки за спиной в замок, и слушает шорох за дверью. Наверняка ищет своё платье и пыхтит, что не может быстро его застегнуть. Эта мысль становится украдкой улыбкой, будто Гааре до сих пор неловко улыбаться даже наедине с собой. – Это Гаара. – Подожди минуту! – с нажимом и лёгким раздражением. Голос у неё совсем не сонный.       Когда шиноби слышит шум воды, он понимает, что вероятно зря дал понять, кто именно пришёл. Теперь Сакура не сможет показаться ему в заспанном виде, и сейчас наверняка пытается причесаться и умыться одновременно.       Стоять снаружи скучно и по большей части бессмысленно, к тому же у Гаары (так уж вышло) есть возможность оказаться внутри без посторонней помощи. Песчанику это всё кажется странным обменником по бесцельному расходу чакры, потому что он в третий раз повторяет одно и то же. И ни один из этих раз не имеет на то веской причины.       Харуно выходит из ванны чуть меньше минуты спустя, в самом деле причёсанная, с чуть покрасневшим от махрового полотенца лицом. Она уже хочет пройти к входной двери, но боковым зрением видит мужской силуэт, а чакрой ощущает присутствие другой – непременно знакомой и очевидно принадлежащей Гааре. Она оборачивается, чтобы в этом убедиться, и сознание её будто встряхивает. Гнев пропитывает её с потрясающей скоростью, и теперь она как напитавшаяся злобой губка – очень хочет что-то кому-то начистить. – Доброе утро, – Гаара её опережает. Вежливо и светски. – А если бы я была не одета?! – совсем не вежливо и не светски.       На этом остаточное ощущение сонного покоя окончательно исчезает. – Какая разница? Ты можешь одеться. Или не одеваться. Как хочешь. – это его исполинское спокойствие теперь раздражает как никогда. За последние два дня Гаара превысил все нормы (и даже не-нормы) бестактности одними фразами, и теперь, видимо, решил продолжить. И самое злящее именно то, что Сакура понятия не имеет, что ему на это ответить – настолько он ошарашивает её каждый раз, как только открывает рот. – Я стучался, – добавляет он в возникшую паузу. У Гаары странное чувство юмора, но всё-таки иногда он бывает потрясающим в своей оригинальности. Гнев Сакуры затихает так же быстро, как поднялся, потому что она вдруг ловит себя на мысли, что ей в нём это и нравится – такая оглушительная прямота на грани с пошлостью. Разве без неё было бы так… Волнительно? А ей волнительно. Ещё со вчерашнего вечера Харуно сама не своя после произошедшего на той пыльной улице с домами-свидетелями, где она впервые за всё время явственно ощутила, что вероятность их близости куда выше, чем ей казалось раньше. Потому что поняла: она перестаёт себя контролировать быстрее, чем он. И если до этого Сакура почти не задумывалась о подобном, то теперь не могла от этого избавиться. Тот факт, что в скором времени у них может быть секс, её ужасал. И очень притягивал. Глупо обманывать саму себя: вчера она хотела Гаару. И в той тихой комнате на собрании Каге – тоже. Хотела, но чуть позже, когда оставалась одна, пугалась мыслей о неизвестности. Всё это ей в новинку, даже поцелуи и смутное осознание, что их чувства могут быть взаимны, что уж говорить о растущем между ними градусе: всё это слишком сложно, чтобы разобрать за один вечер. И теперь, когда в голове до сих пор бардак, находиться рядом с Гаарой… Неловко. Потому что забыть вчерашнее нельзя, а вести себя так, будто ничего не было – невозможно. Может, будет лучше обсудить это с ним? С другой стороны – а что обсуждать? С чего начать и чем закончить, да и зачем вообще об этом говорить?..       Сакура озабоченно вздыхает и складывает руки на груди, будто хочет закутаться в это платье ещё сильнее. – Что-то случилось? – наконец, произносит она, и в её голос будто впутывается какая-то скрученная прядь, занозистая и высушившая рот.       Сначала Гаара хочет ответить, что ничего, но тут замечает свисающую с края кровати белую простынь, снятую набедренную повязку на кресле, расчёску с парой розовых волос в чужой руке и где-то в сознании – зелёный лист на своей шее. Бросает беглый взгляд на одолженное ей платье, распушенные волосы и торчащий край рубцеватого шрама на плече. – Ты, – говорит он.       Будто он зачерпывает горстью эти слова и вкладывает ей в грудь.       Очевидно, Харуно проглатывает свой язык и переживает посттравматический стресс, потому что в голову ничего не приходит. Она в самом деле почти всегда знает, что и кому ответить, но сейчас рядом с Гаарой, когда он говорит такое, Сакура чувствует себя немного растерянной. И злится за это на саму себя. – И что это значит? – выходит как-то неуклюже, потому что голос в один момент дёргается. Гаара издаёт удивительно бесящий глумливый звук и ухмыляется, смотря на Харуно с хитроватым снисхождением. Это ещё что? – Я кое-что принёс.       Одной рукой Гаара приподнимает полы бордового плаща, залезая в карман брюк, и вынимает из него бумажный свёрток размером с ладонь. Пакет – немного смятый, перехваченный скотчем, – ложится ей в руку, и Сакура обезоружено его принимает. – Посмотришь, когда я уйду.       Харуно заинтересованно осматривает свёрток со всех сторон и пытается подцепить ногтем скотч. – Говорю же, посмотришь потом. – Но я хочу сейчас. Что там?       Взгляд Гаары подсказывает Сакуре отложить пакет в сторону. Он ужасно упрямый даже в своём спокойствии; если бы куноичи не чувствовала себя так зажато, она бы наверняка развернула бумагу ему назло, просто чтобы посмотреть, как изменится это лицо. Создаётся ощущение, что о вчерашнем помнит только она, и Харуно пытается придумать хоть что-то, чтобы её стыдливость не была так быстро поймана. Она собирает взглядом все стены, потолок и пол со своими смешными босыми ногами. Решает спросить про свадьбу. – Так на ком всё-таки женится Канкуро?       Разговор что-то не клеится. Гаара выбрал тактику игнорирования её вопросов, и девушка, уже немного разозлённая этим, наконец решает на него посмотреть – его глаза сегодня нечитаемые. В следующей жизни он точно станет сваей.       На самом деле никаких объяснений песчанику не требуется. Ясно, что Сакуре неловко, и он был бы дураком, если бы не понял, что всё дело в случившемся между ними вчера. Глаза у неё яркие и стыдливые, взгляд тревожный и запальчивый – такой разный, растерянный, – и Собаку но Гаара в который раз раскрывает её. – Жалеешь о вчерашнем?       Харуно вся съёживается изнутри, будто её поймали за руку как воришку-карманника, и смотрит глазасто-испуганно, нелепо мотнув головой. Теперь идея обсудить всё с Гаарой кажется ей совсем неудачной, и у неё возникает глупое детское желание забраться под одеяло с головой. Хочется закончить этот разговор. – А что вчера? – Я трогал тебя. И ты меня тоже. – А. Да. То есть нет, нет, – спешно заверяет, – просто… Это было необычно. Для меня. И тебе бы стоило пересмотреть свои взгляды на то, чтобы так запросто хватать меня и говорить то, что ты говорил.       Тон немного укоризненный, но Харуно решает опустить тот факт, что она себе позволила почти столько же. Сама не знает, почему это делает – понимает же, что против ничего не имеет, но не может ему в этом признаться. – Что я говорил?       Сакура резко выдыхает и хмурится, потому что Гаара испытывает её даже тогда, когда делать это не стоит. Она чувствует, как лицо обдаёт жаром, и старается посмотреть куда-то в сторону как можно более отстранённо. – Не волнуйся, никто не узнает, что тебе понравилось.       Харуно понимает, что он вроде как пытается разрядить обстановку, но в то же время хочет, чтобы она разозлилась. И это совершенно не способствует здоровому ведению диалога. Она показательно молчит и старается сохранить лицо спокойным, чтобы ни в коем случае не услышать снова его глумливый смешок. Кажется, на Гаару это действует. – Значит, ты не хочешь, чтобы я тебя трогал, – приходит к выводу он. Или просто подводит её к отрицанию. И это наконец подталкивает Сакуру к объяснению, которое шиноби и хотел услышать. – Нет, я… Я не против.       Несколько секунд девушка ничего не говорит. Ситуация из тех, когда нужно, чтобы между фразами проходило какое-то время. – Но я не могу относиться к подобным вещам так просто. Для меня это серьёзно, а я даже не знаю, как к этому относишься ты, – Харуно растеряна. Когда Гаара озадачивается, она спешит продолжить. – То есть, я догадываюсь, что для тебя это тоже серьёзно, но ты ведь… Ты до сих пор не сказал, что тоже любишь меня.       Когда она заканчивает выталкивать из себя эти слова, как непристойную мысль, в ней рождается облегчение. То, чего она чувствовать не хочет, но всё равно чувствует.       О, это то, что надо.       Теперь в её горле совсем пусто. Ни слова.       Зато мысли: может, она зря надавила? Гааре разговоры о чувствах даются куда сложнее, чем ей, к тому же, (как тут не согласиться) он каждый раз даёт понять, что Харуно ему не безразлична. И это видно. В определённом смысле говорить такое было эгоистично. И даже по-детски. Но эгоизм – это и есть производная инфантилизма, присущего по большей степени именно взрослым. В особенности тем, кто не видит дальше своего носа. Но сейчас, когда их отношения стали требовать большей определённости, эта её реплика кажется естественной и даже правильной: по крайней мере, так будет честно. – Я тебя люблю, – голос его немного потёртый от долгого неиспользования этих слов. Да, так прямо и прозрачно. Испортил всё предвкушение и сократил их диалог едва ли не вполовину. Преподнёс ей такие слова сразу, не выждав паузу, потому что нагнетать и наводить безвкусную загадочность Гаара не любит. В такие моменты загадочность очень скучная. И почти всегда – утомляет. Они оба знают, что происходит, и этому требовалось лишь подтверждение.       Да, чтобы закончить пазл, не хватало лишь этой детали. – Так… просто? – нет, Сакура не ждала, что песчаник будет нагнетать, но и не думала, что произнесёт это так запросто. Ей, чтобы признаться, понадобился месяц подготовки и одна бессонная ночь. – Это было не просто.       Руки Сакуры.       Опадают.       Расчёска перекочёвывает на край туалетного столика.       Адреналин заражает бесцветную кровь Гаары красным – Харуно припадает к его губам и кусает – будто грызёт карамель – и эти мелкие осколки боли ему нравятся. Вначале рот шиноби неподатлив от изумления, но после раскрывается навстречу поцелую: мягкий, горячий, совсем не похожий на его прямые упрямые губы. Растворяющий в своей власти. Система обоих даёт сбой: грузные мысли Сакуры ломаются у хребта, Гаара теряет спокойствие. Он расстёгивает ремни на плаще, чтобы снять тыкву – бутыль небрежно прислоняется к кровати, покренившись вбок.       Его руки, горячие, жилистые и жадные, обхватывают чужое лицо и сжимают большими пальцами у челюсти, зафиксировав, чтобы не отстранилась, пока он не захочет. Ему кажется, их дыхание, их лёгкие, их грудь и бедра – касаются друг друга. Их языки сталкиваются, и лижут, и мажут, и пачкаются друг о друга, и никакой вам борьбы – только спешные касания и дрожь пальцев. Стена одна на двоих: она жива, она гудит от напора двух тел, решивших пустить по ней трещины. У песчаника горят губы, Сакура загнанно дышит ему в скулу, когда поцелуй прерывается. Лицо у неё обнажённое, такое, что ясно – Харуно плывёт. И ощущение власти над ней упоительно тянет в паху. Резкая, добрая и заботливая, а внутри – железная; станет достойным противником ему самому. Но сейчас: цепляющаяся за его плечи, льнущая всем телом девчонка с влажными губами и частым подскакивающим дыханием. – И что… теперь?.. – говорить непросто. Ситуация становится яснее, а голова туманнее, когда ладонь Гаары задирает её платье, поднимаясь вверх по бедру. Правильный ответ такой: – Ты.       Напряжённые соски трутся о его грудь через платье, и Гаара не может промолчать. – Ты не возбуждена. Я помню.       Харуно смущённо хмурится и растирает его имя зубами, а в следующий миг, неожиданно для самой себя, отвешивает ему пощёчину: безболезненную, но хлёсткую и унизительную. Глаза Гаары холодеют от гнева – в них азарт пополам с желанием, а ещё вспышка сухой белой ярости. У Сакуры от этого горячий зуд во всём теле, такой, что вся кровь, мозги и остаточные зачатки воли стекают вниз, под платье, прямо в трусы, где раскаленным металлом жжётся звук его осатанелого рычания. Конечно, он не может всерьёз и надолго злиться на неё сейчас, когда тело полностью владеет разумом, поэтому пощёчина только подстёгивает – и он отвечает Харуно звучным шлепком по бедру. Осушает ладонь о ягодицу, и она горит под рукой, сохранив красный след. Дрожащие брови выгибаются от удара, Сакура приподнимается на мысках и смазано ухмыляется сквозь удовольствие с каким-то садистским мстительным упоением, сжимая в кулаке рыжие волосы на загривке. Она оттягивает их, когда пальцы проникают под резинку трусов и гладят, спускаясь ниже. Пальцы находят клитор, один из них с нажимом проводит вкруговую: песчаник проверяет, где ей приятнее. У него в голове воспоминания: в этих воспоминаниях Гаара читает справочник по анатомии, перемежая его с изучением порнографической литературы брата. На теории он давно натаскан: Сакура покрывается гусиной кожей, когда песчаник сухо трёт подушечкой пальца чуть сбоку, смотрит огромными глазами. По сорванному вздоху Гаара понимает: так ей нравится.       Клитор приятно жжёт, и меж бёдер тянет: в ней сжимается и растёт горячий влажный ком. Он мучает, мучает и искушает, из-за этого её бедра мелко дрожат, и из-за этого она прижимается к пальцам плотнее, чтобы немного усилить давление. Инстинкты. – Быстрее, – шепчет не своим голосом, задохнувшись от терпкого укуса в шею. Возбуждение вибрирует поверх Гаары коконом, согревая айсберг снежного тела.       Трение усиливается, пальцы пачкаются в избытке смазки, и от этого туго скрученный ком снизу будто развязывается, больше не сжимаясь от удовольствия так мучительно. Девушка выгибается, опирается на одни лопатки: рот беззвучно приоткрыт, глаза мокро блестят, её почти трясёт. Томительная жаркая волна обдаёт со спины до слабеющих колен: пальцы второй руки проникают внутрь, и Сакура подаётся вперёд, медленно поведя бёдрами, с наслаждением пропускает фаланги до упора. Сразу два пальца, ещё и мужских – много. Харуно чувствует, как в ней что-то натягивается, томительная боль пульсирует в густом удовольствии: благодаря смазке пальцы проникают и выскальзывают легко, потому что внутри до одури мокро и жарко. Гаара впервые чувствует тело женщины, и это намного лучше потёртых книжек брата. Напряжение плеч стягивает мышцы, напряжение в паху подстёгивает его на всё плюнуть. Если он перестанет контролировать себя сейчас, то наверняка её трахнет – любой человек, близкий к пределу, готов на всё, лишь бы насытить потребность. Но есть вещи, для которых им ещё рано: и это одна из них. Не сейчас. Она должна привыкнуть к нему больше.       В голове Харуно пусто и шумно, тело пробирает горячим зудом, густой жар скручивается снизу, размягчив тело: колени, спина, пальцы… Сакура дышит Гааре в ухо, шумно, влажно, и внутри всё плавится жаром, когда пальцы входят до упора, чуть выгнувшись… Кончает с гортанным стоном, ударяясь затылком о стену. Такие невыносимые, сводящие с ума руки. Такая восхитительная близость.       Разум Харуно остаётся где-то вдалеке, когда песчаник с интересом разглядывает свои блестящие пальцы с протянутыми меж ними нитями смазки. Он отправляет один в рот с лицом дегустатора, выглядит сосредоточенным. По его лицу не ясно, но вкус, хоть и не знакомый до этого, его не отталкивает.       Другие пальцы он вытирает салфетками, вынутыми из пачки на туалетном столике, а затем одёргивает подол белого платья, уже измятого и немного испачканного. Гаара дышит размеренно и спокойно, чем злит и немного задевает Харуно. Она твёрдо убеждена – сейчас в нём просто обязано быть больше эмоций. Сакура подбирается, когда нега немного рассеивается, и отстраняется от стены.       Теперь у стены Гаара.       Тяжёлый вздох выталкивается со свистом, горло пережато предплечьем.       Стыд Сакуры совсем развязался. – Ты ведь хочешь этого, да? – шепчет, а сама смотрит ему в глаза: в них искристое напряжение и блестящий азарт. Гаара не может так просто отдать ей контроль. – А ты и так умеешь? – Научусь. Только не дёргайся.       Ей важно не терять уверенности теперь, когда Сакура чувствует чужое возбуждение. Поздно говорить «стоп», но эта мелкая трусливая мысль начинает подтачивать: страшно начинать что-то, до сих пор не испробованное. И просто невозможно проиграть тому, с кем идёт упорная борьба за первенство. – А ты планировала, чтобы я дёргался? – у Гаары скомканный голос, ниже обычного, и задымлённые глаза. Его мучительное желание подталкивает Харуно храбриться – и она кладёт ладонь поверх вздутой ширинки тёмных брюк. Шиноби выдыхает громче обычного, с непривычки хватает девушку за руку. И медленно отпускает, напомнив себе о происходящем. – Ну давай же, – подстёгивает с издёвкой, прищуривается – и получает лёгкий удар по губам. Сакура закрывает его рот ладонью, наваливается сверху и неодобрительно качает головой, второй рукой возясь с застёжкой штанов. Кажется, пора наконец его осадить. – Грязный-грязный рот. Замолчи.       И столько в этом жесте власти, столько негласного превосходства, что Гаара, в который раз презирая себя, осознаёт: ему нравится. Он никогда не скажет об этом вслух, никогда не признается даже самому себе, но ещё вчера он захотел почувствовать это снова. Почему-то рядом с Сакурой эта (взаимовыгодная) передача контроля из рук в руки кажется Кадзекаге непривычной и волнующей настолько, что он каждый раз непроизвольно возбуждается. Настолько сильно, что песчаник чувствует себя до отвратительного неестественно. Ему всегда важно контролировать процесс во всём, до чего только можно дотянуться, и теперь Гаару гложет, что из-за подобных желаний он начинает терять часть себя. Но он не теряет. Он раскрывается.       Всё в эти минуты кажется ему ненастоящим, он уверен – Сакура ему снится. Но когда её рука, горячая и сухая, крепко сжимает ствол у основания, Гаара осознаёт, что бодрее он ещё не был. Харуно впервые видит член в такой близости (медицинские пособия не в счёт), возбуждённый настолько, что на головке блестит смазка. И снова лёгкая паника. А ещё интерес. Она снова давит в себе неуверенность, ладонью шершаво ведёт вверх по стволу и большим пальцем размазывает по головке густую нагретую каплю. Кожей щеки чувствует, как сбивается чужое дыхание, и скользит кольцом пальцев вниз: немного влажные от смазки, они движутся легче. Сакура решает облизать ладонь, чтобы рука шла лучше, снова обхватывает член и совершает несколько быстрых поступательных движений, смешивая и размазывая по стволу слюну пополам со смазкой. Гаара крепко сжимает челюсти, переместив руки на бёдра куноичи, и давит, давит тяжёлый, першащий в горле рык. Ладонь Сакуры возвращается к головке, с давлением прокручивается вкруговую – так, чтобы та стала почти болезненно чувствительной, – а после интенсивными толчками проходится по всей длине, подушечками пальцев нарочито пережимая взбухшие вены. Харуно ещё не знает тех тонкостей, которые бы понравились Гааре особенно сильно, но одно знает точно – крепкая, немного болезная от сжатия дрочка делает его откровенным и максимально честным. Она впервые видит, как песчаник краснеет – румянец неровными пятнами ложится на скулы, глаза полуприкрыты, и он настолько открыт перед ней, что у девушки от счастья в груди всё скручивается, теплеет. Сакура мягко жмётся губами к его щеке, целуя там, где белеет тонкая линия шрама от стекла, делает пару особенно резких, «выжимающих» толчков вокруг члена; по дрожи в плечах и сорванному выдоху понимает: Гаара кончил.       Она наблюдает, как белёсая сперма стекает по головке вниз, к сжимающим ствол пальцам. Раньше она думала, что от вида мужского семени вживую ей наверняка станет мерзко. Но теперь, внезапно осчастливленная этой личной маленькой победой, она понимает, что всё это глупости – сейчас им обоим так хорошо, как не было, наверно, ещё никогда. Их обоих будто бы расщепило на атомы, и теперь они, смешавшись, собрались вновь. Они те же. Но совсем другие – со свойскими метками друг на друге.       Удивительная вещь, достойная внимания: они оба не произносят ни слова. Обмен репликами исчерпан, и их настигает лёгкое смятение – оно переливается под проникающим в комнату светом дня. Собранные в кучу слова существуют отдельно, когда Гаара хмурится, стирая с себя остатки спермы, застёгивает штаны и снова надевает тыкву. Только сейчас Сакура отмечает, как странно было снова видеть песчаника без неё. – Не забудь, – перед уходом Гаара кивает на бумажный свёрток – уже забытый и будто ещё сильнее смятый. – И об этом тоже, – он делает пару известных движений рукой вверх-вниз, соединив пальцы в кольцо, и дожидается, когда глаза Сакуры станут шире. А затем, скупо улыбнувшись на прощание, песчаным ветром исчезает в окне.       Снял напряжение.       Своим неподражаемым способом.