Melting sand

      Когда Гаара покидает Харуно, она оказывается наедине с расступающимися следами их близости. Вся комната – одно большое напоминание. Эти хлипкие занавески. Этот туалетный столик. И стена, ещё хранящая тепло двух тел. Она недолго стоит посреди этого, теплясь в остаточной волнительной радости, а после заставляет себя отправиться в ванную и задерживается там на двадцать минут. Совсем не долго для девушки, но долго для куноичи. Удивительно, какой счастливой может быть реабилитация после проваленной миссии и занозистого разочарования – совсем скоро Сакура подумает, что просто не имеет на это право.       Но сейчас она спешит к оставленному на столе кирпичу картонной бумаги. Быстро вытирается, расчёсывает свежевымытые волосы и через голову натягивает то-самое-белое-платье Темари. Другого у неё нет. Её руки, горячие от предвкушения, берут свёрток, осторожно подцепляют скотч, и когда он отходит, разворачивают смятый бумажный пакет – всё одним движением. Бумага шелестит и похрустывает в её пальцах, благодарная, что Сакура не рвёт упаковку – она несомненно уважает то, что принёс ей Гаара.       Спустя минуту упорной осторожности, когда пакет уже раскрыт, Сакура ловит себя на том, что ей как-то не по себе. Глаза её встречаются двумя подарками, и она достаёт их из нагретой глубины бумаги. Картон расплющивает под их весом, когда Харуно кладёт их сверху, и издыхает остатки воздуха душными волдырями. Куноичи возвышается над полоской лифчика из белого кружева. Сбоку, похожий на рот, лежит браслет из бурой кожи.       Она замирает, а к её лицу прилипает момент смятения. В сердце у неё становится жарко от злого смущения, а губы тянет улыбка – всё вместе. Она не может с собой совладать.       Кружевные волокна лежат ровно, как причёсанные, и на бретелях их сменяют тонкие полосы лоснящегося шёлка. Сакура держит кусочек ткани обмякшими руками. И не может решить, как на это реагировать. Вчерашнее представление, ей казалось, вчера и закончилось, но Гаара, упрямый до зубного скрежета, сдержал слово. И ей, что за раз подвела обе деревни, совестно принимать эти подарки. И она злится, что Гаара снова поставил её в неудобное положение. А ещё хочет сказать ему большое спасибо – потому что ходить с голой грудью по улице и правда неловко. Но вместо «спасибо» произносит тихо, самой себе: – Что за человек.       Улыбка остаётся незаконченной, когда очередь доходит до браслета. Он холодный, прямой и плоский. Почти плоский. В центре к нему припаяна сплющенная сфера из стекла, а внутри неё – миниатюрные песочные часы. И всё это, за исключением кожного ободка – его песок. Сакура подходит к окну и поднимает стеклянный купол к небу, чтобы рассмотреть на свету. Небо оказывается нагретым и солнечным. Внутри стекла, за песочными часами, обнаруживается смятая гравировка – тоже из стекла. Отпечаток носит кайдзи «любовь».       Теперь остаётся смотреть на шелушащуюся поверхность пакета. Это слишком приятно. Невозможно, чтобы кто-то так для неё старался. Сакура думает о Гааре и их первой встрече. О муках совести, когда сгоряча пообещала ему любовь взамен на Саске. О спасении из лап Акацуки. О том, как вручила ему свой кулон, знавший её с рождения. О пробуждении после долгого сна поражения и чёрного неба с глазами Учихи. А ещё думает о том, что их связывает, и понимает, что им недостаёт мелочей. Этих миниатюрных крупиц личности: какая ему нравится погода или с чем он любит онигири, во сколько он ложится спать и просыпается, и нравится ли ему чудесный чёрный чай с молоком и мятой. Минута за минутой вопросы копятся, сладкие и горькие, желающие быть озвученными.       Ещё несколько секунд Харуно стоит, и комната кажется ей бесконечно огромной и душной. Она смотрит на браслет в ладони. Сердечное желание подталкивает её бежать в резиденцию прямо сейчас и обрушить на Гаару своё смущённо-злое «спасибо». Но благоразумие не позволяет. Вместо этого она кладёт руку на стол ладонью вверх, подсовывает снизу браслет и пытается скрепить его одной рукой. Кнопочная застёжка пару раз съезжает, и когда наконец защёлкивается, громкий стук в дверь стряхивает с её волос зацепившиеся раздумья.       Волшебная воздушность шагает с ней до самой двери.       За дверью стоит женщина: волосы у неё седые, туго стянутые в узел, а глаза тёмные – тёмно-тёмно серые. – Госпожа Харуно, – женщина подаёт ей прямоугольную коробку со сложенными вещами, и голос у неё скрипит. Когда она произносит следующие слова, узел на её голове будто стягивается ещё сильнее. – Ваша одежда. Всё, как распорядилась Госпожа Темари. – Большое спасибо… – пальцы куноичи ещё не успевают утонуть в мягкости свежевыглаженных вещей, как дама, похожая на низкий комод, коротко кланяется и уходит, не дожидаясь поклона в ответ. В присутствии этой женщины Сакуру берёт оторопь от такой странности, и она бесполезно и как-то прибито кивает ей вслед.       Это похоже на первый день её взросления. Снова.       Рыхлая посеревшая юбка снова как свежий хворост: хрустит после первой стирки. Грубая ткань ворота майки стала гладкой. И детали, которые ищет Сакура, тоже на месте: её локтевые повязки, шорты, перчатки, чёрная сумка для кунаев и даже сапоги. Это её форма, заново воссозданная после встречи с Саске.       Встречи.       Как она не хочет называть это бойней.       Но это ещё не всё: со дна коробки на неё смотрит лёгкая материя цвета ватного неба. Светлая. Светло-голубая. Почему-то вечернее платье окрашено цветом дня, а не ночи. Позже Харуно узнает, что причиной всему нелюбовь Гаары к чёрному цвету.       Спустя миг девушка замечает положенные к платью туфли, и подводит окончательный итог: это слишком. Такой заботы со стороны семьи Кадзекаге она пока не заслуживает.       Прекрасное платье цвета раннего утра проспит в коробке ещё несколько лет.       Сакура останется собой.

***

      Вполне очевидно, что, когда свет в резиденции немного тускнеет, вся Сунагакуре уже спит.       В удивительный день сухого солнца и совершенно новой Сакуры, пока Канкуро и Темари занимаются подготовкой к свадьбе, не всерьёз перебраниваются и клочками вспоминают детство, Гаара испытывает себя в совершенно другой жизни — в резиденции. Удивительность этого дня закончилась в комнате Харуно, и за эту удивительность пришлось расплатиться: два лишних часа за работой. И на сей раз Гаара вернётся домой в гораздо худшем состоянии, чем покидал его. Вся сложность представляется несколькими чертами:

1. Работа не отпускает Гаару на свадьбу брата. 2. Бумаги ломят стол. Ситуация с Акацуки ухудшается. 3. Гаара думает о постороннем.

      Назойливый шелест перекладываемых листов превращается в жужжание – оно колет мозг серыми сотами. Он устал. Бумаг между тем чуть меньше половины.       Слова спустя целый день въелись в зрение, превратив его глаза в не очень свежее стекло, и воспринимать текст стало сложнее. Глаза бегут вдоль столбцов, вчитываясь в механические постройки иероглифов, и вдруг спотыкаются. Предложение кончается точкой, и в своём головном улье песчаник встречается с мыслями о Харуно. Он вспоминает утро, нагретое ими двумя, и наконец задумывается: а что дальше?       Сакура проникает в кабинет Кадзекаге мыслями и воспоминаниями. Пробыв весь день в крепости чернильной работы, ему становится одиноко, и куноичи спешит взгромоздиться рядом. Воспоминания – самые старые и потёртые, самые новые и ещё сохранившие запах, – сыплются на уставший стол, дёргают, а некоторые стынут виноватыми пятнами на одежде. Да, не все воспоминания хорошие. Может, поэтому он вдруг задумывается о страшном.       И сразу жалеет об этом. Потому что это может превратиться в реальность.       Что, если она его разлюбит?       От этой мысли Гаара леденеет. Этой коркой льда он застывает до самого утра – уже в доме.       Старые раны снова свежие, раскрываются и пристают к коже. Теперь он будто бы весь в этих кайдзи, и всё от мелкой убийственной мысли. По правде, он испугался. Гаара очень испугался предательства с последующим одиночеством – в бумажном полумраке он пытается прогнать возникшее дежавю. Наверное, он слишком сильно ей открылся. Наверное, он так необычайно сильно её полюбил. Так сильно, что больше никогда не потребует её любви в ответ. Это правда – для того, чтобы стать совершенно счастливым, нужно выбросить жизненный опыт.       Что, если она уйдёт?       На этом Гаара заставляет себя вернуться к работе, потому что невыносимо душные мысли начинают очень утомлять. Работа, проведённая в негативе, выматывает сильнее обычного, а отдаваться усталости он просто не в праве. Кадзекаге обязан продолжать работу, и, совершенно точно, – эта ответственность его погубит.

***

      Несколько часов сна спустя Гаара вдруг просыпается, садясь на кровати, и не понимает, почему у него так стучит сердце. Скрип кровати, когда он встаёт, в тишине спящего дома раздаётся ревуще-громко, и песчаник морщит нос, ощутив, как треснуло в голове. Время перевалило за 5 утра, и тускловатый утренний свет уже греет плотные шторы. В тот миг, когда глаза исследуют срез солнца на полу, шиноби возвращается то, что случилось с ним во сне.

Стандартный кошмар – такой ему снился много раз. Нет. Стая кунаев бросается, мечтая его продырявить. Песок – надёжный защитник. Напавший шиноби заходится кашлем. Но Гаара не видит его лица, скрытого повязкой. Он осторожно склоняется. Рука стаскивает ткань, зацепившись за край, и тут перед ним возникает лицо Харуно Сакуры с огромными глазами и скопищем крови у рта. Гаара смотрит на неё. Об пол разбивается стеклянный лист. Теперь это её тело – облачённое в форму, с красным хитаем в волосах. Мир раскалывается надвое.

      Что-то ему нехорошо. Пришибленный от испуга, песчаник минует коридор (стены давят со всех сторон) и садится в гостиной. Он настолько потерянный, что даже не замечает сидящего в кресле брата, поедающего лапшу быстрого приготовления. Его челюсти замирают, так и не закончив жевать, а сонные волосы торчат в потолок. Когда мир немного замедляется, Гаара, прозрачный и пустой, пробует объяснить себе этот сон. Было ли это предвестием новой измены? Или просто оживление усталых мыслей в резиденции? А может, всё дело в том, что Сакура стала ему так же дорога, как Яшамару? Или просто затаённо желает ему смерти. О, нет. Только не эти мысли.       Лицо Канкуро озабоченно стягивается, и он громко проглатывает комок лапши. Кадык его вскакивает и опускается. Его потяжелевшие глаза хватают Гаару, и Кадзекаге наконец разоблачает чужое присутствие – в кресле у окна.       Небо, замечает песчаник, синее-синее. Ни облака. – Что это с тобой? Переработал? – Нет, – Гаара напрягается, чтобы выглядеть расслабленным. И повторяет ещё раз, для надёжности, – нет. – А что, рассказать мне язык отсохнет? – кукольник громко отхлёбывает бульон из тарелки, и конечно не верит этому представлению. Гаара растворяется – настолько становится бесцветным, и на него даже не смотрит. – Это плохая еда, – он произносит это спустя долгие тридцать секунд. – Ага, – и Канкуро сразу же отправляет в рот ещё порцию лапши.       Гаара понемногу оттаивает. Он наблюдает, как лапша закручивается у братниного рта, пачкая губы бульоном, и решает, рассказывать ему или нет. Где-то в глубине он по-детски уверен, что эта беспечность настигнет и его, когда они поговорят. – Ты когда-нибудь думал о том, что Джун разлюбит тебя?       Канкуро впервые отрывается от лапши, и глаза у него непонимающие. Деревянное лицо обращено к Гааре, руки отставляют полупустую миску на стол. – Ты что-то видел? Она была с другим? – говорит он почти шёпотом, очень обеспокоенный. И Гаара поражается серьёзности брата ещё раз – раньше он даже не интересовался жизнью своих пассий. Даже не девушек. – Нет, нет. Я это просто.       Кукольник, обезоруженный странностью брата, не может на него разозлиться – даже шуточно. Когда он собирается повторить вопрос, Гаара бросает на него взгляд из мутного стекла, потемневший от напряжения, и к Канкуро вдруг приходит осознание – ему приснился кошмар. Он знает это, потому что ещё пару лет назад, когда тело Гаары стало принадлежать только ему, кошмары преследовали его из ночи в ночь. Передавали его спящее тело из рук в руки – убийца-Яшамару демону с горящими глазами, а он бугристой от камней, разрушенной Суне. Да, не все в этом доме встают в пять утра просто потому что охота пожрать. – И что там было? В твоём сне.       Уставший от собственных мыслей, Гаара сдаётся и рассказывает всё, что произошло с ним в кошмаре. От стыда за эту слабость он пытается предположить, что виной всему его усталость за последние дни и нескончаемая работа – конечно не любовь к Харуно. Про страх в резиденции он молчит. Но от этого его рассказ не менее тревожный, особенно когда речь доходит до убитой убийцы и раскрошившегося листа.       Гаара с ногами сидит на диване, замерший, сделанный из семнадцатилетнего жгута. В ряби солнечных лучей у Канкуро получается разглядеть очертания его лица. Рыжие перья волос и всё остальное. После того, как слова стихают, ему так хочется ободрить младшего, но вместе с тем кукольник чувствует себя унизительно беспомощным перед этим опустошением. Оно клубится. И Канкуро молчит какое-то время, растерянный. Сердце у него бьётся с усиленной громкостью, и он знает, что сердце Гаары сейчас такое же беспокойное, как его собственное. – И теперь ты думаешь, что это был плохой знак?       Гаара неопределённо жмёт плечами, и они режут напряжёнными чертами воздух: – Надеюсь, что нет. – Всякой хрени в койке может быть много – и я сейчас не только о снах, – Канкуро остаётся собой: не преисполненный жалости, не заставляющий чувствовать себя неуютно, с неотъемлемым атрибутом юмора. – Но не забывай, что творится в реальности. Кто ты теперь. И кто эта твоя Сакура, – он подбирает миску с остывшей лапшой и, кажется, собирается её доесть. – Когда ты шиноби, всё намного сложнее. С доверием проблемы, сам понимаешь. Но если перестанешь позволять себе хоть на пару часов быть просто Гаарой, превратишься в параноика или психа типа Орочимару и его свиты. И чёрт возьми, знаешь что?       Светлые глаза обращены к дикторскому лицу Канкуро, внимательные и спокойные. Лёгкий испуг в них почти рассеивается. – Каждый раз, уходя с Темари на миссию, я думаю о том, что мы можем не вернуться. И что я скажу тебе, если с ней что-то случится? А что скажет она? «Извини, Гаара, нас теперь двое» – так что ли? – Канкуро так непривычно серьёзен, что Гаара заслушивается. – Никто не знает, когда придёт его время, особенно теперь. Я не хочу, чтобы твоё прошлое крало у тебя настоящее. И Темари, я уверен, думает так же. Она, чёрт возьми, думает так же, – теперь он отправляет в рот лапшу и пережёвывает её с каким-то яростным воодушевлением. Вообще-то сейчас, на солнце, его лицо отсвечивает гордостью. Потому что смог убедить сам себя в том, что ничего этот сон не значит. Очередное напоминание об испорченном детстве.       Жгут в спине Гаары раскручивается.       Теперь им правит только стыд и облегчение.

***

      Гааре нравится этот узкий семейный круг и одно на троих предвкушение.       Пряная и тревожная неизвестность: как всё пройдёт?       Как было задумано, они готовятся к завтрашней свадьбе – каждый в отдельности, но все вместе. Неряшливая пачка приглашений, которые жалко выбрасывать (написали лишних). Лицо Канкуро будто обмотано улыбкой. Пальцы Темари осторожно разглаживают рукав блузки, а затем она проходится по нему раскалённой плитой утюга. Гаара дописывает отчёт дома, и, хотя работа идёт плохо, он рад, что не остался в резиденции. В этих взволнованных разговорах и смехе столько жизни, что кроме них в этом утреннем доме не остаётся ничего другого.       Сколько же в этом дне счастья и переживаний, сколько прекрасной суеты. – Ну вот, ещё ботинки чистить, – Канкуро откидывается в своём кресле, и его руки свисают с подлокотников дохлыми рыбинами. Смотрит, как мушка бьётся об потолок. – Ну так иди и чисти. – Да без тебя знаю.       И несмотря на короткую перебранку, Канкуро с Темари обмениваются довольными умудренными улыбками, и кукольник неторопливыми перевалками вальяжной походки уходит к себе. – Хочешь, помогу?       Вопрос отрывает песчаника от бумаг, и он обращается к источнику голоса. Темари улыбается с мягкостью, и в глубине её синих-синих глаз блестит что-то очень тёплое. Настолько хорошее настроение у неё бывает редко. – Спасибо. Я сам. – Всегда ты сам. – Всегда я сам.       И возвращаются к своим делам. Время от времени они ещё переговариваются, но затем каждый раз погружаются в молчание. И тут у Гаары возникает мысль. Она просыпается из разговора с Канкуро и стряхивает с себя диалог пятилетней давности. Такая вот старая важная мысль: – Без доверия ничего не выйдет. Правда или нет? – Что не выйдет?       Темари ненадолго отставляет свой утюг и вешает блузку на плечики, расправляя швы. Вопрос брата её очень заинтересовал, но она старается сохранить на лице прежнюю безмятежность, чтобы этот разговор не закончился слишком быстро. О подобном Гаара спрашивает в исключительных случаях. Но так уж вышло, что этот день стал таким с самого утра. – Не выйдет отношений. Я об этом. Он об отношениях. На этот раз взгляд у неё удивлённый. – Отношений с кем?       Гаара промалчивает одну главную фразу, смотря на сестру, как будто сквозь неё. Тогда она понимает, что ответа, который давно ей известен, уже не получит. – Правда. Но не забудь про самоотдачу. Она важна в любом деле, и особенно в этом. – Самоотдача. Я понял.       И совершенно ясно одно: Гаара понял её слишком прямо. Темари об этом не знает. – Как дела с Сакурой? – Всё хорошо.       Ясно второе: Темари спрашивает об их отношениях, а Гаара отвечает про её самочувствие. Разговор с Канкуро вышел удачнее.