Melting sand

      Несколько часов Сакура никак не может выгнать из головы одно воспоминание.       Двое шиноби у стены её комнаты, а вернее, признаётся она, – Гаара.       Она лежит в кровати, скучая по дому, гадая, как там сейчас её друзья и родители, молясь о том, чтобы война не застигла их тогда, когда она не может быть рядом. Её шутник-отец. Строгая ворчливая мама. Но где-то среди всего этого стоит Гаара.       И багровеет на фоне темноты, расслабленный и безоружный рядом с ней.       Видение это сквозит первобытной неизведанностью, особенно когда Гаара прикрывает глаза и надсадно выдыхает. Воспоминание смущает, если не сказать большего, но Сакура никак не может от него отделаться.       Просыпается она с мыслью, что денег у неё всего ничего. Вряд ли хватит на то, чтобы к свадьбе привести себя в порядок. Наверное, предполагалось, что эта пара дней между разгромным поражением и празднеством станет для неё чем-то вроде отдыха. Прогулка по деревне, немного изменившейся после последнего визита, поход по сувенирным лавочкам и магазинам. Прохладные уютные ресторанчики на главной улице и беззаботная голова. Ничего этого нет: Сакуре не по себе. Ей не хочется гулять по Суне, и денег у неё только на еду, потому что все заинтересовавшие сувениры она купила ещё полтора года назад. Голова тяжёлая от потустороннего предчувствия. Может, всё дело в том, что она накрутила себя за ночь, а может в том, что услышала позже, когда вышла на улицу. Вышла купить хоть что-то, что подошло бы для праздника. Сакура решила ещё вчера: в платье она не пойдёт. Она пойдёт в заново пошитой форме. Без сумки для кунаев. На глазах у неё будет подводка – едва заметная, родом из Сунагакуре. Харуно не хочется наносить на лицо косметику, тем более в душной пустыне. К тому же, к форме сугубо для миссий яркие губы с длинными ресницами вряд ли подойдут, но и совсем неприглядной быть не хочется. Остаётся надеяться, что Темари не обидится, когда не увидит на Сакуре свой подарок.       Это утро разбогатело за счёт солнца и ватных облаков.       Сакура стоит у покосившегося прилавка с аромамаслами, кремами, мылом и косметикой. В Конохе есть подобные места – там она покупает мятное мыло и крем для рук: после миссий, когда от ладоней остаётся наждак, он необходим. Неподалёку от неё, у прилавка, пропахшего специями, раздаётся беседа двух голосов – они разбухают тревогой. Один принадлежит коренастому продавцу, походящему на мешок, какие стояли неподалёку, наполненные корицей и кари. А обладательницу второго Сакура узнаёт практически сразу: это та же старушка, которая объявила о прибытии её одежды. На фоне чистого августовского неба лицо её громоздится грозовой тучей. Тёмно-серые глаза вот-вот прольют дождь. И слова её окажутся точными – это Сакура узнает позже. – Ну и трудно же нам будет.       Да. Ну и трудно же им будет. За остаток дня Сакура отмечает, что поток беспокойства среди жителей Суны нагнетается очень славно, и она сама стала небольшим его куском. Харуно уверена, что в Конохе ситуация спокойнее: там не видели изувеченную куноичи, доставленную в госпиталь после нападения вражеских шиноби. Этим горячим летом с пухом в чистом небе Суна готовится к неизбежному. Встречаются те, кто ещё не верит, что их мир, чаще согласованный и дружный, может быть мишенью для одного человека, но большинство понимает, что это вопрос времени, а не условия. Люди закупаются крупами, чистыми тряпками и консервами. И где-то на окраине, куда взгляд не пропускает скопление домов, ведётся заготовка подземного убежища. Сакура понимает это, когда видит вереницу рабочей группы, нагруженных мешками с лекарствами и провиантом. Это заставляет её снова забеспокоиться о родителях, забеспокоиться о том, что она до сих пор не прибыла в Коноху. Наверняка Хокаге также отдала приказ к подготовке, а она даже не может помочь. Жизнь их как никогда теряет определённость. Никакой точности. Но ей хочется верить, что это не правда, или хотя бы не совсем правда. Ей хочется верить, что она точно не испугается трудностей. Что Наруто точно останется собой. И что они все точно останутся живы. Верить в это «точно». Что оно существует в её жизни, особенно теперь, когда новая Война Шиноби наступает их миру на пятки. Она точно не сможет расслабиться за эти дни.       Сакура смотрит под ноги.       Снизу ей скалится кривая лужица пролитой воды. На кирпично-красном песке она отблёскивает багром, и возникшая ассоциация вдруг пугает.       Будто похожую лужу она увидит совсем скоро. Там будет не вода.

***

      Мыслей в эту ночь выдаётся очень много – она поздно засыпает и рано просыпается. Нехорошие мысли, когда они такие свежие, всегда атакуют, когда никого нет рядом. Сакура беспокоится о неизбежном приближении чего-то страшного. О свидетельствовании в дневном разговоре. О предстоящей свадьбе и первой встрече с Гаарой после того, что произошло между ними. Почему-то именно эта мысль пугает сильнее, чем грядущая война: может, потому что наступит раньше. Может, потому Гаара умеет застать врасплох лучше любого врага.       Свадебное приглашение лежит рядом. В нём шаблонным текстом Сакуру (любое другое имя) оповещают, что торжество состоится в пять часов вечера. Учитывая, что время выбрано вечернее, можно предположить, что на само обручение молодожёны не звали, а только на праздник в его честь. Так или иначе, у Харуно возникли вопросы. Почему такой как Канкуро посчитал церемонию настолько личной, что решил не приглашать гостей? Или, может, только некоторых гостей. А может и всех, и тогда, кажется, дело всё в том, что на этом настояла будущая жена. Видимо, она достаточно закрытая – к этому выводу приходит Сакура, в который раз пройдясь расчёской по волосам.       У неё есть то, что называется скудным набором инструментов:       Баночка с подводкой и кисточка.       Деревянная расчёска.       И неизменный перфекционизм.       И, как простую мозаику, она собирает все части вместе.       Время протекает быстро: Сакура подводит глаза, стирает и снова подводит. Щепетильно добивается симметричных линий с идеальным наклоном с присущей ей старательностью. И уже покинув временное жилище в привычной для неё, но совсем не привычной для торжества форме, она наконец осознаёт, что отправляется в совсем незнакомое место к совсем незнакомым людям. За малым исключением. Она подходит к повороту, и там важность этого вечера окончательно настигает её. Куноичи останавливается, замирает. Она так и знала. Перед выходом у неё было то же чувство, что раньше, ещё в детстве, когда казалось, что Гаара всегда неподалёку. Так и есть: практически слившись с пустынным пейзажем он стоит в двадцати метрах от неё. Выглядит так, будто кого-то ждёт, и стоит ли уточнять, что ждёт он Сакуру. Стоит ли также уточнять, что никакого костюма или даже парадной одежды на нём нет: вид совершенно повседневный. Даже скучно. Голос у неё внутри гудит, почти кричит: «Ну давай уже!».       Нервы катятся по её ладоням.       Нити чакры рябят, Сакура сосредотачивается из всех сил, и с её плеча вспархивает, неровно покачиваясь, небольшой бумажный журавль. Прямо как тот, который клюнул её в руку на арене экзамена. Он тихим шелестом, подхваченный ветром, приземляется прямо на всклоченную рыжую макушку.       Глупо думать, что Гаара не почувствовал её присутствия. Он почувствовал Сакуру ещё тогда, когда она была в паре улиц от него, и сейчас ему стало интересно. Что она сделает? Песчаник считал, что она немного постоит, смотря на него с минуту, а после подойдёт и поздоровается первой. Но сегодня Харуно смогла удивить. Не так, чтобы можно было сказать, что он совсем не ожидал этого, но всё же вышло.       Посмотри на меня. Посмотри на меня.       Он подчиняется. «У тебя что-то на голове», – это она произносит губами. Журавль разворачивается, упав Гааре в ладонь, и на листе светится большое слово цвета чакры:

Спасибо.

      Для Сакуры это одно из самых жалких слов, какие она бы могла ему написать. За человеческую отзывчивость семьи Кадзекаге и их тактичность как шиноби мало сказать простое «спасибо». Спасибо за то, что ни разу не позволили ей почувствовать себя неудобно из-за поражения Саске. Спасибо, что предоставили все возможные удобства. Спасибо, что были добры и заботливы. И что ещё её подмывает сделать – это извиниться. Но Гааре, скорее всего, это не понравится.       Харуно неимоверно хочется подойти к нему – будто чахотка, засвербившая в носу.       Гаара мгновение смотрит в пространство, будто бы сквозь лист. Его остекленевшее лицо словно смягчается, подтаяв; Очень медленно он поднимает голову, и лицо его, привычно гладкое, идёт разрывом: он улыбается – в своей серьёзной манере. Часть этой улыбки он глотает прежде чем посмотреть на Сакуру, но когда смотрит – подзывает к себе приглашающим жестом. Лёгкий взмах.       Облитая волнением Сакура не говорит ни слова – ни Гааре, ни себе. Его улыбка заражает её губы, и теперь Харуно не может удержаться от того, чтобы улыбнуться в ответ. Она медленного подходит. – Я знал, что ты не придёшь в том платье.       Шиноби берёт полупрозрачная гордость: он знал, что она не придёт в этом платье.       Его прохладный голос сегодня теплее обычного. Будто недоготовленный. Лицо чёткое и определённое, свежевыструганное каким-то беспокойством на глубине. Вблизи Сакуре удаётся это заметить. – Ты знаешь про платье? – Темари сказала, что позаботится о тебе.       И они двинулись вдоль улицы. – Я должна вам всем столько, что никогда не расплачусь. – Это не твой долг, а наш. Здесь ничего личного. Если подобное случится с шиноби Песка, Коноха как союзническая сторона обязана также приложить все усилия, чтобы обеспечить наших людей всем необходимым для восстановления сил и минимального комфорта.       Гаара чеканит это так официально, что на мгновение Сакура думает, что успела соскучиться по его холодной ясной голове. Сотни мыслей никогда не разбросаны в ней, а скомпонованы стройным логическим рядом. И именно эта голова внесёт в предстоящее скопище хаоса частицу стабильности. Потому что в её мире нет ничего более постоянного, чем Гаара и его рабочая логика. Харуно хочется улыбнуться, но она попробует сделать бесстрастное лицо. – И даже здесь ничего личного? – она демонстрирует застёгнутый на левом запястье браслет и ухмыляется так, что Гаара на мгновение теряет мысль. Не то чтобы ему неловко. – Там мой песок. Если ты не поняла. – А если поняла?       Шиноби молча жмёт плечами, даже не посмотрев на неё. Делать бесстрастное лицо у него явно выходит лучше. Даже в толще вечера Сакура видит, как изменился Гаара. Всего за полгода он будто снова повзрослел. Лицо его совсем зачерствело. Вместо рыжего пуха в волосах острые перья, и даже черты лица стали грубее. То ли от взвалившейся предвоенной ноши, то ли от времени. Только одно в нём никогда не изменится. Он не умеет делиться чувствами.       Стараясь разговорить компаньона, Сакура заставляет себя начать издалека, а не идти на таран. – Выходит, сегодня ты не работаешь? – Работал днём. Мне нужно было освободить вечер и ночь. Другие деревни присылают запросы, работы много, сама знаешь, что происходит. – Да. Я знаю, – Сакура чувствует, как их обоих плотно сковывает напряжение. К этому времени они почти подходят к повороту, – чем-то расстроен? – Нет, – он наконец посмотрел на неё, будто бы убедить её в этом очень важно. – Конечно нет. Я в порядке. – Вот оно что. – Я не расстроен. – Да, я знаю.       Гаара кратко кивает.       Он расстроен.       Сакура оставляет попытки распутать этот зажатый ком, и даёт ему время, выпустив молчание. К середине пути лицо песчаника идёт первыми трещинами. Харуно поклялась бы, что слышит, как он сглатывает, будто получил удар в горло. И ясно, что напряжение сказывается даже на Гааре, который был для неё несомненным образцом спокойствия. Соперничать с ним в этом мог разве что Учиха. – Сегодня мне пришло приглашение на Собрание Пяти Каге. Оно состоится через неделю в деревне Облака. Два Собрания за последние полгода. Ты понимаешь, что это значит?       Сакура застывает на месте и смотрит на него огромными глазами, неизменно поджав губы. Этот неосознанный жест Гаара узнаёт: ей стало страшно. – Нам необходимо оказать противодействие Акацки и укрыть оставшихся джинчуурики в безопасном месте, – небольшая пауза. – Я только надеюсь, что война не начнётся раньше, чем состоится Собрание.       Он произносит это, хоть и не смотрит на Сакуру. Шиноби рассматривает фонарный столб позади Харуно, будто вправду заинтересован. Локти на рёбрах, руки сложены на груди. Сакура видит неподъёмный груз на душе Гаары – он стал телесным. И Гаара под ним прозрачный – остаётся один скелет. Как всегда, плотно сжатые челюсти; отяжелевшие глаза, рот, прошитая напряжением фигура. Конечно, предчувствие её не обмануло, она предполагала, что может произойти что-то подобное, и всё равно куноичи не может скрыть потрясения, которое задушило её.       Слова повисают где-то на её горле и гнут к земле. В голове Сакуры проносятся десятки страхов – и все за близких, и все за их будущее. Её надежды не смеют быть слишком высоки. Джинчуурики. Укрыть джинчуурики. Спрятать Наруто. Наруто в большой опасности, и она просто… Сидит здесь. Сакура ощущает, как все страшные мысли крутятся в её мозге, мерцая, как лунный свет и пламя бомб одновременно. – Никому не говори об этом, я сам сообщу завтра. Не хочу, чтобы этот день прошёл для них плохо, – снова пауза, заполненная их дыханием, – жаль, у Канкуро так и не будет медового месяца, – взгляд песчаника соскальзывает с фонарного столба, перекочевав на девушку. – Я уже направил Хокаге послание с просьбой взять других сопровождающих. Ты отправишься с нами, это единственное правильное решение.       Близятся тяжёлые времена.       Надвигаются бурей.       В душе Сакуры грохочет отчаяние, и из-за него она вдруг озлобилась. Озлобилась и разозлилась на то, что Гаара всё решил сам, даже из вежливости не спросил, что на этот счёт думает она. Может, она хочет вернуться в Коноху. Может, ей нужно… Ей нужно… Сакура зло выдыхает и решает пойти дальше. Если он хочет услышать ответ, ему придётся её догнать, и Гаара догоняет. – Ты меня слышала? Никому не говори. – Да никому я не скажу! – отвечает она резковато, не сразу проследив за тоном. И вообще-то она не собирается за ним следить. Не успевает Кадзекаге и рта открыть, Харуно продолжает: – Приятно, правда? Решать всё за других. Это Ваш приказ, господин Кадзекаге?       На скользком яде чужих слов песчаник резко разворачивается на месте, к остальному миру и её лицу. Его разбавленные глаза мгновенно стынут, и Сакура осекается. Настроение Гаары, и так не слишком хорошее, портится окончательно. Он терпеть это не может. Он ненавидит это, потому что осознаёт неправильность своих чувств: Гаара всё ещё не может отпустить тот факт, что у Харуно есть куча других людей, которые могли бы его заменить. И к которым она так хочет, что готова сыпать придирками, будто сейчас, в эту самую секунду его одного недостаточно, чтобы ей стало спокойнее. У Гаары до сих пор нет стольких близких: только брат и сестра. Нет друзей, нет тех, с кем мог бы поделиться самым сокровенным – есть только Сакура. А Сакура… Она есть не только у него. Её команда, её наставники, друзья, друзья её друзей. Тот факт, что она может внезапно переключить внимание на кого-то другого, пока они не видятся, заставляет голову чернеть особенно быстро. – Да. Это приказ.       Он произносит это подчёркнуто сухо. Сухо и холодно, так, чтобы присмирить её этим, так, чтобы она поскорее остыла. Они движутся дальше, и скоро выходят на улицу, в конце которой разноцветными огнями светится уютный семейный ресторанчик. Признаться, совсем небольшой для свадьбы брата Кадзекаге, похожий на огромный кувшин в свете огней. Дома вдоль улицы в целом тёмные и огромные. Видимо, это район для более обеспеченных. Раньше Сакура здесь не бывала, и теперь старается осмотреться, стараясь не думать о том, как только что была дурой. Харуно редко бывает стыдно за свою вспыльчивость, и это именно тот случай – наверное, потому что разозлилась она на собственный страх.       Сакура украдкой смотрит на Гаару, разглядев в нём тревожное молчание, и видит, как ему тяжело держать лицо. Покой его остался где-то в вчерашнем дне, и, хотя он ещё старается выглядеть непринуждённо, девушка видит, что он уже не верит в сохранность мира. Он старается поверить, а из этого никогда ничего не выходит. В голове Гаары укрепляется установка вести-себя-как-обычно, но шаги его замедляются, и, осторожно касаясь пальцами его руки, Сакура внутри испытывает искреннюю и грустную лёгкость.       Шиноби кивает на неподалёку стоящую лавочку посреди улицы, и они приземляются на неё вместе с Сакурой. Долго молчат, смотря в разные стороны. И вместе созерцают приближение войны. – Я не хочу туда идти, – тихо признаётся куноичи, глядя в сторону счастливого заведения, полного смеха. Между их плечами бродит лунный свет. На пару километров вперёд. – Я тоже, – они ненадолго встречаются взглядами, потому что синхронно поворачивают головы друг к другу, – мы побудем там недолго. И уйдём.       Сакура молчит, принимая его уязвимость, не смея её потревожить. Она знает, что на этой должности ему тяжело, что ему тяжело именно сейчас, но он никогда не скажет об этом. Сакура знает, что ему стыдно за это, но она считает, что стыдиться нечего. – И всё-таки хорошо, что Канкуро женится по любви. В могущественных кланах это редкость.       Смена темы сейчас как нельзя кстати. Лучше привести мысли в порядок, когда идёшь на свадьбу. Гаара отзывается быстро, как если бы думал об этом до их разговора: – Я не смог бы сделать это с ними. Я считаю, что любой вопрос может быть решён не только браком, – и смотрит на Сакуру. Он выдаёт что-то вроде подбитой ухмылки. – Союзнический брак – это так просто. – Хорошо, что о моём клане почти никто не знает, – спустя недолгое молчание произносит она, – потому что если бы меня решили выдать силой, я… Я просто… Это был бы долг, который я обязана исполнить. И это кажется страшнее многих миссий.       Видимо, сегодня вечер откровений. Так вышло – в шаге от самого страшного, люди всегда честнее и мягче друг с другом. Гаара говорит уверенно, пусть между их фразами пихаются затяжные паузы: – Этого бы не случилось. – Да. Я знаю.       И продолжает сразу же, будто Сакура его перебила: – Я бы женился на тебе. Твои родители не отказали бы мне, даже если бы ваш клан был могущественным.       Он говорит удивительно спокойно, потому что не хочет, чтобы Сакура думала о его словах больше, чем о дружеской услуге в абстрактно спроецированной беде. Иначе он смутится так сильно, как не должен смущаться в принципе. С нарастающим безразличием шиноби смотрит в её лицо: Харуно улыбается, и в свете этих уличных фонарей Гаара видит, как она рада только его присутствию. Эта скучная луна никогда не сравнится с Сакурой. Ничто с ней больше не сравнится.       Сердце куноичи колотится и сжимается, а кости болят, когда шипучая конфета оказывается между её рёбрами. Она смотрит вверх, чтобы понять, видел ли кто-то ещё то, что видит сейчас она: в глазах Гаары давно нет пустыни. Там есть лазурный берег, девушка видит каждый отдельный блик, волны, вкрапления ракушек и целое море мокрого песка. – Я бы сама на тебе женилась. – Ну конечно.       Неспособная ответить, Сакура как никогда хочет, чтобы Гаара её поцеловал. Ей хочется, чтобы он как тогда, на Собрании Каге, протянул вперёд руку и привлёк её лицо к себе. Ей кажется, что её кожа застыла, как на морозе, но в Сунагакуре вечера тёплые. Всё дело в том, что она так хочет ощутить его губы. Не так важно где: на щеке, макушке или губах. Наверное, ничего подобного она ещё не чувствовала.       Не нужно сомневаться в том, что её душа становится лёгкой, как у новорождённой, когда Гаара касается уголка её губ большим пальцем. Он мягко ведёт им вдоль нижней губы, заставив рот приоткрыться, а потом резко сжимает пальцами её челюсть и наклоняется, примяв губы своими. Этот поцелуй как первый – солёный, полнящийся от чувств. Отравленных и нежных, благодарных, горьких. Гаара слышит последние звуки её боли и растворяющихся слов. Поцелуй освобождает Харуно от страхов, восхитительно-жаркий язык песчаника вот-вот оставит ожоги, и она не сможет есть несколько дней. Видение любви становится материальным, когда пальцы Гаары разжимаются, и он мягко ведёт ладонью вдоль шеи вниз, к центру груди, где эхо её сердца гремит пульсацией на коже. Пальцы Сакуры крепко хватают его за форменный ворот. И прижимают к себе, не давая отстраниться, пока она не почувствует, что её стыдные слёзы начали высыхать. – Долго себе это представляла? – Смотря с кем.       Оставшийся путь тянется в полкилометра, из света луны в свет ламп, из их тихого вечера в шумную ночь для всех. Пока они движутся к светящемуся зданию, каждый делится одним моментом из прошлого, и Сакура часто смотрит на своё запястье – стиснутое обложкой браслетного ремешка, с выгравированным словом под куполом.