Melting sand

      Ведущие в шум двери блестят лаком, покрытие стен ошлифовано руками лучших мастеров: приглаженно идеально. Круглые окна отдраены, от здания веет масляным женским парфюмом и свежеприготовленной едой. И чем-то ещё: они оба чувствуют пороховой запах наступающей войны, но молчат об этом. Этот праздник должен стать особенно счастливым, потому что они, как никто здесь, знают, что он может быть последним.       Они заходят в сплетение голосов и смеха, и уши привыкают не сразу, а искусственный свет сечёт глаза так, что становится некомфортно. То есть, куда более некомфортно, чем предполагалось. Сакура неожиданно чувствует себя самой некрасивой девушкой в мире, потому что пришла в этой форме, хотя минутой ранее ей казалось, что идея надевать платье была категорически плохой. Она – чужеродный элемент в этом красочном пульсирующем организме праздника, полном людей, которых она не знает, и поэтому она придвигается к Гааре чуть ближе. Теперь у них есть целая точка соприкосновения – в плечах.       Харуно не смотрит на людей вокруг, которые, к счастью, на неё тоже не смотрят, и вместо этого украдкой заглядывает в лицо спутника. Она вытягивает шею и наклоняет голову чуть вперёд, чтобы увидеть выражение его лица, потому что хочет знать, волнуется ли Гаара так же, как она. Сакура решает, что это лицо больше всего похоже на обесцвеченный портрет угрюмой задумчивости. Прочная сцепка челюстей. В каждом глазу – многоэтажный архив тревоги. И дышит совсем беззвучно. Только вздымающаяся грудь делает его живым. В воображении Харуно Гаара даже спит одетым, в ботинках и на боку, чтобы не мешал сосуд за спиной – вдруг он снова понадобится своей деревне. И с неизменно открытыми глазами.       Когда они отходят от дверей, пройдя вглубь украшенного зала, Сакура хочет заговорить с Гаарой, чтобы не чувствовать себя так неуютно, но подошедшая к ним Темари спасает её первой. – Привет, – девушка подозревает, что эта улыбка, адресованная ей, одна из самых широких, которую Темари позволила себе за последние несколько лет. Оказалось странным видеть сестру Кадзекаге без формы, и только сейчас пришло осознание, что до этого они с Темари виделись только на миссиях. Сейчас на ней белая блузка с широким рукавом и тёмная юбка-карандаш. Пушистые светлые волосы впервые не забраны в хвостики, а на шее аккуратный ряд жемчужин, отчего её светлая кожа тоже кажется перламутровой в обманчивом освещении. И никаких намёков на то, что она сильнейшая куноичи Сунагакуре. На её прекрасных ногах чёрные туфли. Раньше Сакура никогда не видела её голые голени и щиколотки. У Собаку но Темари оказались точёные ноги. – Как ты себя чувствуешь, Сакура? Этот мальчишка не обижал тебя? – она хитро прищуривается, покосившись на Каге, и Харуно кажется, что назвать его мальчишкой было… Это было очень по-сестрински. И удивительно неуместно, потому что среди них всех – Сакура уверена – Гаара всё ещё самый взрослый.       Летний вечер. Её последние деньки в самом центре солнечной пустыни.       Гаара в шаге от того, чтобы разрушить этот день, и ещё пять лет до этого.       Сакура этого не знает. У неё был самый прекрасный поцелуй этим вечером. У неё за плечами несколько счастливых дней, в один из которых песчаник сказал, что любит её, и она сама в полном порядке даже несмотря на то, что случилось с Саске. – Всё хорошо, – отвечает она с небывалой уверенностью, не имея в виду никакое самочувствие после больницы.       Просто у неё всё хорошо. – Где Канкуро? – наконец, Гаара позволяет им услышать свой голос, очевидно, уже обшарив глазами весь зал в поисках брата. – Этот… Балбес забыл надеть галстук, – сообщает куноичи, сердито выдыхая. Она замялась, раздумывая, стоит ли обзывать кукольника при Сакуре, но сделала это, потому что Харуно предстоит убедиться, что это правда. – Скоро вернётся.       Глаза Темари, всё ещё хранящей сердитое выражение на лице, выдают её растерянность. Они будто кого-то выискивают, но периодически притормаживают, и она снова заставляет себя сосредоточиться на Сакуре и младшем брате. Словно она скрывает своё грандиозное сожаление, что кого-то здесь нет. – Он не придёт. Ты же знаешь, – это говорит Гаара.       Харуно только собирается задать возникший вопрос, как из-за спины выглядывает весёлый голос. К голосу прилагается улыбающееся лицо высокого человека с жжёной соломой на голове, и Сакура не сразу узнаёт в человеке Канкуро. Без раскраса на коже он выглядит намного приятнее. Галстук красным пятном болтается на его шее, совсем ему не подходящий. Канкуро просто не создан для официальных костюмов. – Эй, привет, – кукольник отдаёт приветственный жест рукой, становясь между Сакурой и Гаарой, и упирает руки по бокам, обращаясь к куноичи Листа, – так ты с этим задумчивым красавчиком? Чёрт, это значит, что мне не стоит рассчитывать на танец?       Густые тёмные волосы даже сейчас торчат в разные стороны, хотя видно, что Канкуро старался зачесать их назад. Его слова дёргают Гаару за лицо, так, что он смешливо улыбается, но ничего не отвечает, и Сакура неловко улыбается следом за ним, вдруг ощутив смешанное чувство от того, что комплименты ей делает Канкуро, а не его брат. Кукольник смеётся над этой своей шуткой и улыбается так ярко, что по сравнению с ним пустынное солнце кажется бледным. Вот таким она его запомнит. – Ты всегда можешь на него рассчитывать, – приблизившийся мягкий голос делает его плечи желейными, и руки по бокам мгновенное опадают. Он до сих пор не может дать ей больше семнадцати лет, хотя они с Джун ровесники. Она не красивее и точно не женственнее других: невысокая, угловатая, и даже в этом длинном синем платье выглядящая так, будто наспех собрана из тонких рыбьих косточек. Она далека от пышных форм, а ещё носит квадратные очки в зелёной (почему именно зелёной?) оправе. Ранее существовавшее понятие женской красоты для Канкуро было если не полностью противоположным, то по большей части точно. Но сейчас он улыбается, смотря на то, насколько сильно при ярком свете посветлели глаза жены, выцвели почти до прозрачности – её чудесные голубые глаза, которым завидовало небо. Она наделена намного большим, чем он мог себе представить до их встречи – мудростью, добротой и необъяснимым очарованием, заставившим его впервые смутиться и говорить так много, как не говорил никогда. Этим очарованием наполнена каждая её черта: приподнятые брови и обезоруживающая улыбка, доброе лицо в обрамлении чёрных волос, заплетённых в косу. Он никогда бы не посмел посмеяться над её дурацкими очками с толстыми линзами. О Боже. Канкуро мог бы любить эту девушку до конца жизни, если она только позволит ему. – Гаара, – девушка приветственно кивает, переводя взгляд с Кадзекаге на куноичи Листа, – а Вы… Харуно Сакура? Верно? – Да, – Сакура отвечает немного заторможено, растерянная тем, что не знает, как зовут собеседницу. И вместе с тем не знает, как спросить об этом. Очевидно, нахождение на чужой свадьбе, не зная даже имени невесты – не та ситуация, в которой Харуно бывала часто. – Меня зовут Джун, – какое счастье, что Сакуре не придётся чувствовать себя так же неловко и дальше, – Канкуро рассказывал, что Вы спасли ему и Гааре жизнь. Спасибо. – Нет, что Вы… – ещё более смущённая, чем до этого, Харуно неловко пожимает плечами, – то есть, да. Но не стоит благодарности, каждый сделал для этого всё возможное. Я рада, что они оба в порядке.       Чувство того, что семья Гаары принимает её, распространяется в сознании, оставляя Сакуру с нежным, мягким ощущением внутри. На мгновение она позволяет себе забыть о смущении и просто наслаждается этим чувством. Наверное, это чувство вполне может называться счастьем. Просто в ней сейчас непреклонное желание улыбаться на всё, что происходит вокруг. Это ведь и должно быть тем, что чувствуют люди, испытав счастье? Счастье и любовь. – Не обращай внимание, – Канкуро смешливо подмигивает Сакуре, приобняв жену за плечи, и притягивает к себе. – Просто она от меня без ума.       Джун в ответ смеётся её волшебным смехом и легко хлопает Канкуро в район живота, но прижимается ближе. Она любит его порой странные, немного пошлые, и иногда ужасно смешные шутки, и привыкла к тому, что рядом с ней он их шутит особенно часто. Даже не чтобы показаться ей смешным или остроумным, а просто чтобы вышло справиться с ситуацией. И часто это становится именно тем, что нужно.       От этого зрелища, когда они оба смотрят друг на друга с любовью, Сакура кажется себе водяной бомбой, раздувающейся от чувства, которое никогда не испытывала раньше, и её сердце вот-вот лопнет от восторга, если это продолжится дальше. Поэтому она переводит взгляд на Гаару, и от вида его неподвижного стеклянного лица голова трезвеет, а грудь постепенно опустошается. Задумчивость не покидает его голову, и у Сакуры стойкое ощущение, что они не договорили. Будто есть что-то ещё, о чём он не сказал. Харуно беспокойно отводит взгляд и осматривается, пока диалог в их небольшом кругу идёт своим чередом.       Около пяти десятков гостей, наполнивших зал, сидят за очень приличными столиками, стоят у стоек с напитками в комковатом кругу или беседуют небольшими компаниями рядом с окнами. Холодные руки пар оттаивают друг в друге, а кому-то удаётся поймать чужой пульс в поцелуе. Сакура думает, что сейчас ей просто не протолкнуться сквозь слой бледной отвердевшей кожи Гаары. Что-то нехорошее происходит в его голове, и им стоит поговорить об этом как можно скорее.       В один миг всё вокруг затапливает начавшаяся музыка со сцены, запах сладости, и видение праздничной доброты молодожёнов ещё держится в воздухе, когда те приносят им с Гаарой по бокалу шампанского. Темари зачем-то держит ещё один, и это зрелище неожиданно расстраивает, когда Сакура начинает догадываться, кому она хотела бы его отдать. И кто, как и сказал Гаара, всё-таки не появится.       Высокий бокал в её руке тихо потрескивает, наполненный светлой пузырящейся жидкостью. Сакура однажды пробовала саке: это случилось после одной из миссий, когда ей взбрело в голову согласиться пойти в бар с Ино. Сай, подошедший ровно через два часа, определённо что-то знал, потому что именно к тому моменту Яманака дошла до кондиции, и он помог им обеим добраться до дома. Сакура почти не пила, потому что вкус ей ужасно не понравился, но ещё больше ей не понравилось ощущение ваты в голове. Но, должно быть, от бокала шампанского такого не случится? – За вас. – За нас всех!       Едва Сакура делает глоток, её язык пережёвывает колючий и насыщенно-сладкий вкус шампанского. Уже по инерции она смотрит на Гаару: он дежурно улыбается краем губ и вроде как поддерживает беседу, но глаза его в эти мгновения тяжёлые, как никогда. С улыбкой на лице или без, он всё равно выглядит так, будто тащит на себе груз тысячи нерешённых проблем и непринятых решений. И Харуно не понимает, почему сейчас это видит только она. – Ты в порядке? – наклонив голову к её лицу, он спрашивает так, чтобы слышала только Сакура. – А ты? – Да.       Он одним глотком заканчивает бокал, и Сакура, наблюдая за этим, наконец чувствует на языке вкус восхитительного летнего праздника. Шампанское вкусное. Пузырьки колют язык и кипят в желудке. И даже по пути к выходу, когда Гаара предупредил, что они не на долго отлучатся, она ощущает в животе отдалённое тепло этой махровой щекотки. Они проходят мимо жующих ртов и пустых бокалов, мимо кончившейся музыки и коротких аплодисментов. Они возвращаются обратно на воздух – вон с безмятежного праздника.       Позже, когда её сердце будет разбито, она поклянётся, что никогда больше не станет пить шампанское: ни одно саке не будет таким горьким, каким стало воспоминание о сладких пузырях с того тёплого праздничного вечера.       Когда они отходят чуть дальше, где их никто не видит, куноичи оборачивается, чтобы взглянуть Гааре в его глаза, которые по истечению всего пары часов превратились из умеренно-прохладных в раскалённо-прозрачные, будто вулкан в них извергся уже несколько раз, и выжигать стало нечего. – Просто скажи это. Объясни мне хоть что-то.       Гаара думает, с чего начать, потому что в его голове начало и конец перестали существовать в отдельности, и стоит подумать, как рассказать об этом Сакуре. Наконец, когда он по внешнему спокойствию и окостенелости начинает походить на мертвеца, из него выливается: – Я не могу сосредоточиться. Ни на чём.       Сакура не выглядит так, будто она что-то понимает. Гаара глубоко вздыхает. Его сердце слишком громко стучит в груди, но он пытается снова. – Я не могу собраться. Моё внимание рассредоточено чаще, чем я могу себе позволить.       Что происходит. О Боже. – Я в ответе за всю деревню. На войне любое моё промедление и забывчивость может стоить жизни тысячи шиноби, и кто знает, когда именно я снова буду думать о постороннем. Это происходит всё чаще, и я... Просто не могу контролировать это. Я был недостаточно серьёзен во время прошлого Собрания, но сейчас такая несобранность недопустима. Прости, – Гаара, наконец, смотрит в разбитое лицо Харуно, и с трудом заставляет свой голос быть ровнее, – но лучше нам не продолжать это. Ты мне слишком нравишься. Я не знаю, как иначе вернуть себе ясность ума.       У куноичи разбивается сердце. Вот почему Гаара был таким весь вечер? Потому что Сакура не даёт ему сосредоточиться на работе? Харуно не может тронуться с места, проигрывая в схватке с судьбой. Собственное сознание наказывает её, подкидывая картины из прошлого, выстроив из паники новую стену. Выстроив так, что больше не поможет ни Наруто, ни его обещания. Это намного хуже, чем то, что случилось с Саске. – Так значит, я... «Постороннее»?       В груди Сакуры всё обесцвечивается от тоски, её рёбра и внутренности будто впитывают в себя цвета этой ночи: серость песка и чёрное, чёрное, чёрное небо. – Нет. Постороннее – это то, что я не могу контролировать.       За это в щёку Гаары въедаются колючие брызги её гнева. Сакура отвешивает самую хлёсткую из пощечин, но это не больно. Болит и разъедается атмосфера, иссушивается воздух внутри ауры разозлившейся Харуно Сакуры. Её бессильная злость проносится по лицу горячим ветром. – Чувства? Их ты не можешь контролировать? Да откуда в тебе это? Ты и меня не можешь контролировать. И вообще никого! Разве не ты... – она запинается, смотрит на Гаару, и звёзды блестят на её светлых глазах под таким углом, из-за которого они выглядят так, будто были благословлены прекраснейшими нимфами. Но Гаара лучше знает, что это. Он знает, что это слёзы отчаяния. – Боже. Ты ведь всю жизнь положил на любовь. Я… Не верю... Я не верю, что ты это говоришь. Кто угодно, но не ты. Что с тобой? Что с тобой?! – Я должен быть тем, на кого могут положиться жители этой деревни. Это огромная ответственность. Я должен быть их Кадзекаге.       Сейчас Гаара не выглядит грустным, просто чуть более несчастным, чем последнее время. Это та боль, к которой он привык, с которой он смирился и изучил, и ясно, что он давно знает, насколько это больно. – А что... что насчёт меня? – Ты всегда можешь на меня положиться. – Смеёшься?! – её глаза замирают, туманясь, и губы вздёргиваются в нервной улыбке. Выглядит довольно дико в подобной ситуации, но сейчас она и впрямь необратимо разгромлена. – Всё ведь было в порядке... Боже... Твои слова ничего не значили? То, что ты говорил мне? Зачем ты всё это говорил?!       Гаара склоняет голову, чтобы укрыться от света фонаря и лучше рассмотреть Сакуру, и с того мгновения, когда он вновь видит её лицо, он понимает: вот кто любит его больше всех. Взглядом она держит его в самых крепких объятиях. И гладит по складкам на одежде. Он стоял с ней в лесу и учил сосредотачивать в руках чакру. Он не тронул Саске и согласился снять тыкву, а ещё спас несколько дней назад. Если бы он этого не сделал, её бы здесь не было, и вообще бы нигде больше не было.       Гаара – витражный лист на нём – и «их место».       Одно не существует без другого, потому что для Сакуры всё это – дом. Вот, кто Собаку но Гаара для Сакуры.       И за всё это он даёт ей самый честный ответ: – Потому что я люблю тебя.       Эти слова ударяют Харуно сильнее, чем она могла предположить. Она делает шаг назад и не хочет делать следующий, но всё же отходит дальше. Её руки поднимаются, чтобы скреститься на груди, защищаясь от болезненных булавок и иголок, прокалывающих её сердце. Ужас потери, который пронзает её, заставляет конечности чувствовать огромную тяжесть, будто её руки и ноги набиты мокрыми опилками. Она чувствует слёзы, тошноту, и пока она отрицательно качает головой, не может перестать думать: «Всё было напрасно. Ты всё потеряла. Бесполезная, бесполезная, бесполезная». – Чёрт, – тихая и пронзительная, неразборчивая нота встаёт где-то у неё в горле, пока Сакура с трудом её не проглатывает. – Зачем ты всё испортил. Мы ведь так долго к этому шли. Зачем ты сделал это. – Я не знал, что мир распорядится так. Никто не знал. Я бы не сделал этого, если бы не знал, что от меня требуется. Я должен быть собран, понимаешь? – Тогда я надеюсь, что ты будешь собран как никогда после того, как решил всё разрушить!       Лёгкие Гаары рассыпаются, как горящая бумага, полная пепла, но он держит нервы при себе, хоть они и пытаются вылезти наружу с того момента, когда глаза Сакуры впервые заблестели. Её лицо всё ещё борется со слезами, и она упрямо сжимает губы и кулаки – одновременно. Сколько ещё раз ей придётся сказать «прощай»? – Это всё. Я не хочу здесь оставаться. Я не хочу оставаться в Суне. – Перестань. Нам нужно на Собрание Каге. Соберись. – Не смей употреблять при мне это слово, – звучит особенно зло, когда она уже собирается уйти. Гаара вырывает из её груди сердце, и она должна… просто истечь кровью и умереть где-нибудь в Суне. В одиночестве. Сухо и больно, и она уже чувствует это. Одиночество, а не сердце. Наверное, это хуже. – Просто дай мне прийти в себя.       Харуно не хочет выглядеть слабой и раздавленной – не перед человеком с более глубоким внутренним миром и тяжестью в груди, чем она может вообразить. Поэтому, не дождавшись ответа, она вспрыгивает на крышу одной из покосившихся лавочек, где завтра будут торговать фруктами, с неё на здание, и быстро растворяется в горизонте.       Гаара не идёт за ней, потому что знает, что сейчас из него плохой утешитель, особенно когда раны такие свежие, а его глаза такие тёплые. Он мягко прослеживает её прыжки по растрескавшимся крышам домов, один глаз у него солёный, а сердце, как и у Сакуры – тяжёлое и погибшее. Он не хочет это делать, но на мгновение всё же заглядывает к себе в память и видит облитую дождём девочку, которая пристыдила его за жестокость, когда он не смог вынести одного-единственного удара. Он видит её пальцы по бокам от своего тела, когда она его обнимает, и видит девушку, которая, прижатая им к стене, думает, что это был её самый правильный выбор. Она делает с ним кое-что, эта девушка. Каждый раз делает. Это единственный ущерб от неё. Она выжимает его сердце. Она заставляет его умирать от любви.       Здание сбоку полно людей, ждущих его, но тоска Гаары не станет сильнее, даже если эта деревня совсем опустеет.