Часть 23
10 ноября 2019 г., 02:23
Гаара замирает, костенея. Его рукам срочно нужна опора, но он не находит её, поэтому сцепляет пальцы в замок за спиной, чтобы держать её прямо. Если он не будет держать её прямо, его позвоночник раскрошится в ту же секунду. Потому что сверху его вдруг придавливает осознанием того, что произошло.
Да, он сделал это.
Похожее на винную бутылку здание очерчивает силуэт вины, и ладони Гаары чуть скользкие от остаточного волнения. Он стоит так какое-то время посреди улицы, потом капитулирует, растворившись в песке, и продолжает обрастать трупной коркой на крыше резиденции. Колени горчат от онемения. Пылают ступни. Только что он стал настоящим убийцей, и, как никогда, ему нужно отвлечься. В безвыходном отчаянии он наблюдает за этим крошечным миром сверху.
Он смотрит, как небо становится из чёрного синим, потом розовеет снизу, пожирая звёзды. Да, звёзды прячутся в этом огромном краснеющем рте. Облака стараются не смотреть на это. Может, они стараются не смотреть на Гаару.
Песчаник обрастает нервами, когда вспоминает весь этот вечер, пытаясь стереть из памяти. Его мысли бегут дальше, и теперь он думает о днях до этого, о неделе до, о том, как на каждой бумаге видел только СакураСакураСакура, и совсем немного – оттиски печатей и разброс почерков. Он вспоминает, как несколько раз переписывал ответ Райкаге, застигнутый невнимательностью, как не давал себе работать и спать, борясь с прошлым и настоящим. Он безжалостно сделал то, о чём тайно думал его мозг, пока Гаара спал. Эти мысли были посеяны в него тем холодным, морозным вечером на Собрании Каге. Когда до, во время и после он думал о Сакуре, и только иногда – об обсуждаемых проблемах. В то время как все Каге были мрачны от участившихся нападений и надвигающейся – куда более страшной – беды, поцелуй с Харуно Сакурой вложил в его голову первую тёмную мысль, которая со страшной силой поросла новыми, и они все закрутились вокруг темы их отношений. Они впитывались глубже, до сих пор не осознаваемые, когда, читая очередной документ, он в один миг понимал, что не помнит ничего из прочитанного, потому что задумался об их с Харуно последнем разговоре, или когда вместо сна вспоминал её голые плечи. А ещё лодыжки. И, вообще-то, было бы интересно взглянуть на её родителей и узнать, у кого ещё в этом мире есть такие глаза. Он не сделал ничего из этого. Вместо всего прочего, он уничтожил идеальную Харуно Сакуру. Сакуру, которая за два года изучила столько медицинских техник, сколько не знают вместе взятые медики Суны, но она ни разу не сказала об этом. Сакуру, смех которой может заполнить все разломы и трещины внутри Гаары. Он отказался от Сакуры, в которую был влюблён с двенадцати лет. Он отказался от неё, потому что ещё никто и никогда не заполнял его голову до краёв. В какой-то момент он перестал владеть ситуацией. Его сердце рвалось от вспышек тех бомб, которые сжигали внутренности его тела любовью. Он не сразу понял, что это была любовь, потому что в какой-то период своей жизни мечтал забыть, что люди чувствуют, когда любят. Но ему пришлось понять это, когда он почувствовал, что огонь всего мира – пламя свечки по сравнению с тем, что поселился внутри него. Он отказался от этого, потому что помимо Сакуры должен думать ещё и обо всём мире.
Должно быть, когда делаешь правильный выбор, потом не бывает так плохо.
Гаара греет ладони дыханием, чтобы вселить в них тепло, но руки не могут согреться, когда внутри всё дрожит.
– Так было нужно.
Вспоминая о Сакуре, это становится его единственной мыслью.
– Так было нужно.
Говорит это дважды.
Произносит в тщетных попытках внушить себе, что всё сделал правильно. Он наблюдает за падением луны и растворяется, потому что теперь у него есть повод ненавидеть себя в тысячу раз сильнее, чем с убитым Яшамару на руках.
***
Как бы то ни было, Гааре нужно оправдание. Ему нужно убедиться, что для расставания у него была веская причина, и это расставание было необходимым, а решение о нём – важным и несомненно эффективным. Теперь он просто обязан быть внимательнее, чем когда-либо. Собранность должна удивить его самого. Новый период жизни, в котором он станет настоящим Каге – сосредоточенным на работе, ответственным и заботливым. Ничего этого нет. Он долго сидит и смотрит на стол, заваленный бумагами. От избытка макулатуры его лёгкие стали настолько пыльными, что теперь на 50% состоят из древесных опилок. Он и сам, в каком-то смысле, бумажный. Как тот журавль, который перекочёвывает от него к Сакуре, и обратно. Эти бумаги под его руками, и раньше занимавшие бо́льшую часть его жизни, теперь стали всем миром. Этот мир делает его голову шумящей и тяжёлой, зрение нечётким, а грудь пустой. Так было и раньше, но раньше была Сакура, и с ней сотни вещей, которые делали эту жизнь счастливой, мир важным, а эту работу – желанной и необходимой. Заботиться о людях и быть ответственным, чтобы их защитить. Быть внимательным и трудолюбивым, чтобы оставаться полезным и нужным. Нужным не миллионам, а Сакуре. Он понимает это сейчас, когда у него остался только миллион. Гаара чувствует в себе только гнев. Почему он вообще должен выбирать? Почему он должен отказывать человеку, благодаря которому смог увидеть дальше своей скорлупы? Разве его мозг не может просто сосредоточиться на работе, когда это нужно, не заставляя ради этого рушить всё остальное? Он ненавидит чувствовать себя таким злым, потому сейчас ему больше всего хочется перевернуть этот стол и крикнуть что-то вроде «Катитесь к чёрту». Почему стены этого кабинета должны быть всем, что есть в его жизни? Всё это варится и кипит внутри шиноби, а он водит глазами по страницам, до краёв заполненным чернильными словами. Он знает, что будет делать то же самое завтра, послезавтра, и долгие годы после. Но раньше он мог назвать это жизнью, а теперь не может. Потому что всё это благодаря Сакуре. Потому что всё это было, чтобы сказать: «Да, я умею общаться, ты была права, ты помогла мне, спасибо». Она верила, что он сможет снова влиться в общество, и он сделал это несмотря на свою репутацию и Шукаку внутри. Она просто объясняла непонятые им вещи снова и снова, пока он не поймёт, и это зажигало в Гааре то, что он никогда не чувствовал с кем-либо ещё. Да, она в него верила. Никто в то время не мог сказать ему то же самое. Как он мог. Как он не понял сразу. Он не хочет счастья в бумажной коробке с подтёками чернил. Он устал заполнять себя этим и внушать, будто делает что-то доброе и несомненно полезное. Его синяки стали глубже, хотя он смог научиться спать. К ним добавилась ссадина. Она внутри, эта ссадина, и она разъедает рёбра в его грудной клетке. Он не хочет отдавать больше, чем может, ради искупления вины и чувства, что оберегает всех и вся. Не хочет вырывать из своего двадцатичетырёхчасового расписания крохотные минуты, чтобы побыть с семьёй. Или Сакурой. Этот мир не заслуживает того, чтобы быть важнее Харуно Сакуры. Он берёт со стола лист и рвёт его надвое. Потом мнёт и с силой бросает обратно, так, что тот отскакивает от стола и падает на пол. Его топит вина, гнев, и эти должен, должен, должен, и он точно знает, что неправильно чувствовать то, что он сейчас чувствует. Он не должен быть эгоистом. Он должен думать о Суне, о её жителях, о приближении войны и желании спасти этот мир, но никак не об этом сердце, которое изнывает от того, что из него вырвали Сакуру. Гаара не знает, когда настал тот момент, что в нём она стала занимать добрую половину. О, не нужно сомневаться – у Гаары есть сердце. Большое – больше, чем он сам представляет. В нём есть многое, сложенное незримыми стопками в километры высотой. Это всё он – мальчик, принёсший лекарство ребёнку, пострадавшему от его силы, когда тот ещё не мог ей управлять. Он без единого упрёка стал проигравшим на своём первом экзамене на чунина, потому что хотел обрести что-то важнее своей безграничной силы. И это он остаётся в резиденции каждой ночью, изрезанной луной, потому что знает, как важно ценить то, что у него есть. Гаара не хотел даже думать о том, чтобы когда-либо оставить Сакуру. После всего, что они сделали друг для друга за эти годы, он действительно стал бы худшим человеком, если бы заставил её снова пережить одиночество. Он не мог так поступить с Сакурой, и всё же он это сделал. Песчаник чувствует себя больным от собственной грубости, поэтому он понимает, что лучше бы ему перестать думать. Должно быть, он станет ещё ужаснее, если из-за него начнёт увядать деревня или люди будут гибнуть на этой войне один за другим. Гаара уходит из резиденции и идёт домой. Идёт, пока вымощенная камнем улица не становится гравием, а после песком, смешанным с землёй и подобием жухлой травы. Когда-то Темари пыталась вырастить здесь газон, но почва оказалась слишком жёсткой для молодых тонких корней. Ноги ведут его в гостиную, где принято собираться, когда не хочется быть одному, и он находит там сестру. Она всегда знает, как заставить Гаару вынырнуть из своих мыслей, всегда знает, как заставить его относиться к себе менее строго, чем обычно. Он просто не сможет думать о себе плохо, если всё, что она позволит ему чувствовать – счастье от звука её смеха и тепло, источаемое лучами и брызгами света её волос. Его семья значит для него очень многое, и он даже думать не хочет, что с ним будет, если с Канкуро и Темари что-то случится. Когда Гаара, обёрнутый в сотый слой густой вины, рассказывает ей обо всём, что вчера произошло, он произносит: – Я просто трус. И Темари, к своей неколебимой чести, отвечает: «Ты просто человек».***
Сначала наказанием Гаары становится совесть. Его изъедает и травит мысль, что он заставил Сакуру испытать эту боль снова, зная о её опыте с Саске. Темари наблюдает, как его совесть стоит у него за спиной, когда он пытается восстановить порванный документ, или когда он стоит на балконе, отказавшись от завтрака, обеда и ужина. Гаара больше не может продержаться на работе больше восьми часов. Его трудолюбие и оптимизм были травмированы и обездвижены. Он считает, что заслуживает это, но по истечении пары дней, рано утром, его ждёт настоящее наказание. Дорога на Собрание Каге бок о бок с Сакурой. Она хотела покинуть Суну в тот же вечер – как же она хотела этого (или, по крайней мере, сделать хоть что-то более безрассудное и менее серьёзное, чем на то её вынуждает жизнь шиноби изо дня в день), но знала, что не посмеет уйти. Это было совсем как в Конохе, когда вместе с Саске она была готова бросить родной дом под предлогом юношеской верности. Став старше, ей пришлось признать, что Гаара был прав, когда одёрнул её инфантильный порыв уйти. Уходить одной в ночь, когда путь от Суны до Конохи занимает более двух суток, ещё и при нынешнем положении дел – сродни самоубийству. Ей пришлось остаться. И обдумать случившееся ещё раз. Она решила, что пока война не закончится, она должна попробовать с этим жить. Так или иначе, ей никогда не быть на месте Гаары, но даже думая об этом, она понимает, что вряд ли бы потянула всю ответственность, которая не отстаёт от него с пятнадцати лет. Встретившись у ворот, они не говорят друг другу даже «Привет». Просто сталкиваются заточенными взглядами, думают каждый о своём, но оба переживают ужасную тяжесть, находясь рядом больше минуты. Первые несколько часов в дороге Харуно избегает взглядов в его сторону. Отвергает его присутствие по правую сторону от неё. Его волосы, напитанные закатом, холодное от ветра лицо. Наконец она позволяет себе украдкой взглянуть, попытаться хоть краем глаза увидеть, о чём он думает. При прыжках он отталкивается от сучьев резче любого из них, лицо у него сухое и невыразительное. Он сжимает челюсти так, что профиль становится особенно острым, и каждый вдох – деревянная стружка, выскабленная холодной яростью. Сакура слишком хорошо знает это его состояние. По крайней мере, достаточно для того, чтобы наконец перестать его игнорировать. – Теперь работа идёт лучше? – Не сбивай дыхание. На этом их разговор кончается, и обоим это кажется достаточным (шанс возникновения перепалки из ничего слишком велик). Они просто плывут вперёд, и ветер расчёсывает их волосы, пока стопы не начинают ныть, а лёгкие греть от нагрузки. Остановившись на привал в местности между Дождём и Звуком, они первым делом разводят костёр. Гаара рассудил, что если их решат перехватить по дороге, никто не подумает искать Каге в лесу. Их будут перехватывать в селениях, ждать в скрытых деревнях или хотя бы крошечных населённых пунктах, которые они обходят стороной – именно поэтому. Никто не высказался против, потому что каждый верил Гааре и его логике. Харуно сидит под деревом, тень от которого приятно охлаждает уставшее тело, и отделяет паёк, которые они съедят сейчас от того, что оставят на завтра и послезавтра. Гаара с Канкуро таскают ветки, чтобы сложить их в одну кучу возле Темари. Она занимается ими, складывая так, чтобы костёр не погас слишком быстро, затем чиркает спичкой и смотрит, как газетный комок, подсунутый под сучья, скукоживается и оседает, из оранжевого в красный. В конце дня у костра остаются только Сакура и Канкуро. Темари стало клонить в сон сразу после ужина, а Гаара, хоть и присутствовал с ними всё это время, мыслями был далеко, поэтому задерживаться после еды не стал. Он не редко погружается в себя подобным образом, но этот круг людей, кажется, никогда не возражает. Каждый из них мирится с этим насколько возможно, и Гаара постоянно благодарен им за понимание. Пока кукольник перемешивает угли с недавно подкинутыми ветками, Сакура смотрит, как над холмами и голыми сучьями тащится гигантское чёрное облако, похожее на пушистый туман. Оно вскарабкивается на самую высокую ветвь, к луне, чтобы затмить её и послушать, что расскажет Канкуро. Несмотря на то, что они никогда не оставались наедине, Сакуре с ним комфортно, она не чувствует неловкости, а также не чувствует холод. Канкуро несёт в себе… своего рода мягкость и ту доброту, которая никогда не осудит, даже если скажешь какую-то глупость. Он может развеять напряжение и раздавить скуку даже самой неловкой шуткой, если она будет сопровождаться его смехом. Куноичи улыбается, наблюдая за тем, как Канкуро наливает кипяток в крышку походного термоса и протягивает ей, чтобы Сакура точно согрелась, и от этого она чувствует лишь безопасность в его присутствии. Она не многое знает о старшем брате Гаары, кроме того, что у него есть десяток боевых кукол, оснащённых самым разным оружием, и ему нравится читать, но Канкуро в курсе, что происходит между ней и Гаарой, и он думает, что она хорошая девушка и смелая куноичи. Сакура убеждена, что этого ей достаточно, чтобы доверять ему так же, как своим друзьям. Всё это время, пока они сидят вдвоём, Канкуро рассказывает ей истории. О их детстве без матери и с очень занятым отцом, о том, как его взбалмошный характер мешал ему завести друзей, и о том дне, когда Гаара перестал пытаться быть просто ребёнком, нуждающимся в людях. Он говорит, что в то время Гаара был совсем маленьким, у него был Яшамару и сила, которую ещё не получалось сдерживать. – Вообще, в это сложно поверить, но его пытался убить наш отец. Ты не знала? Нет, она не знала. Канкуро сразу смешался, повинившись, что, возможно, сболтнул лишнего, если Гаара не счёл нужным рассказать об этом самостоятельно. Так или иначе, Сакура могла это узнать, и вряд ли кто-то из них был бы против посвящения её в чуть более личные вещи, касающиеся их семьи. Теперь она может понять Гаару чуть лучше, пусть и не сразу выходит перестать на него злиться: с того дня, подведшего итог жизни Яшамару, он перестал спать, и каждая ночь стала ядом. Пока Канкуро говорит, она представляет, как ребёнок лежит без сна, и волосы массируют его испуганную голову, пока он вспоминает мёртвые глаза Яшамару и его жалящие слова. Ей становится стыдно за то, как она распустила себя, потеряв Саске, потому что разница между раненным сердцем и поломанным детством слишком велика, чтобы искать оправдание своей слабости. Наверное, она знает, почему Гаара не рассказал ей это сам. Что ответить человеку, рассказавшему о таком? Стоит ли говорить о сочувствии или понимании, которого в полной мере не может быть даже отдалённо, или о том, что мама наверняка бы им гордилась, узнай она, кто он сейчас? Как можно вообще сказать что-то подобное? Можно только выслушать и показать, что тебе действительно важно то, что он сказал. Но всё дело в том, что самые важные слова такие люди держат при себе до последнего – пока те не прорвут рот или не выльются письмом на бумаге. Удивительно приятно то, что несмотря на это ей удалось услышать от него признание. А затем отказ. Но это было честно, а ещё самоотверженно. Ей бы не удалось принять такое решение – это говорит та малая часть, уже не опьянённая обидой и горечью. Через несколько часов, когда костёр был затушен, а спальные мешки заполнены уставшими телами, Сакуру будит тревога, проникшая в её спальник. Она просыпается и лежит какое-то время полусонная, вспоминая маленького Гаару, Яшамару и широко улыбающееся лицо Канкуро, у которого с детства в волосах смерч, а в глазах облик малолетнего хулигана. Это заставляет её улыбнуться так, что сон ускользает окончательно, и приходится вылезти в морозную предрассветную ночь. Глаза не находят Гаару, и на секунду сердце заходится, заставляя оглядеться ещё раз. Тишина. Гаары не видно. Не нервничать. Она произносит это про себя несколько раз, но недостаточно. Обувается, отчитывая землю приглушёнными шагами, описывает выбранную местность полукругом, пока не выходит на небольшой островок с поваленным деревом, и замирает. Холодный воздух лезет под ткань её походного плаща. Глаза, не до конца привыкшие к темноте, говорят ей: Гаара сидит на обшарпанном стволе, склонившись, с руками, перекрещивающими грудь. Его подбородок висит над грудью. Он не двигается, и сложно заметить, что он дышит. Эта картина зависшего спящего человека будит в ней желание быть рядом, и она бесшумно подходит, склонившись над мирным лицом. Поцелуй же его, Сакура. Поцелуй. Чтобы успокоить свои мысли, Харуно медленно садится рядом и осторожно кладёт голову на его плечо. Её сердце полностью останавливается, грудь замирает и сжимается. Она немного смелеет, когда пальцы её руки проскальзывают в раскрытую ладонь Гаары, лежащую на его ноге, и на секунду ей кажется, что его пальцы вздрагивают, сомкнувшись поверх её руки крошечным сокращением мышц. Тело Сакуры приятно слабеет, отяжелев, и образ придавленного усталостью Гаары не желает покидать её разум, пока она засыпает под тихие звуки наступающего утра.
