"Повелитель"

Мне казалось, это будет труднее – убить собственного дядю. Но я оказался на удивление хладнокровен и стоек. Ни капли сомнения или страха не проскользнуло в моем сознании, когда я заносил нож над спящим дядей Норманом. Никаких эмоций у меня не вызвало и бездыханное, кровоточащее тело мужчины, так неблагоразумно портившее дорогой ковер. Ничего более не держало меня в этом доме. Собрав кое-какие вещи в дорожную сумку, не окинув последним взглядом гостиную с трупом, я вышел на улицу, попав в настоящий океан золота и огня. Рассветное солнце золотило все, что попадалось под его горящие лучи, создавая атмосферу настоящего утреннего лета. Меня, правда, нисколько не заботила красота окружающего мира. Сейчас мои мысли витали только вокруг сейфа с документами, что пылился в бывшем моем доме. Туда я и направился. Никакого труда мне не составило пробраться внутрь – сигнализация не работала с тех пор, как все вещи (почти все) вывезли оттуда после смерти моих родителей. Про сейф не знал никто, кроме нашей семьи, он был хорошо припрятан. Вскрыв одну из потайных ячеек в полу, я с легкостью открыл сейф, забрал оттуда все документы и наличность, которые лежали там, и хотел уже было направиться к выходу, но в мое поле зрения случайно попала та самая дверь. Дверь нашей с Мэгги детской, дверь от той комнаты, в которой когда-то жил единственный человек в этом, погрязшем с головой в омуте разврата и насилия, мире, заслуживавший моей любви. Несознательно я направился прямиком туда. Дверь с легким скрипом отворилась, пустив немного света в довольно темную из-за запылившихся окон детскую. Всю мебель здесь оставили по-прежнему стоять на своих местах: моя кровать, тумбочка, рядом с ней – кроватка Магдалены, наши вещи, игрушки, одежда, письменный стол, дверь на маленький балкончик, большой платяной шкаф – все было по-прежнему. Единственное отличие составлял несколько сантиметровый слой пыли повсюду. Я подошел к нашим кроватям. Постели остались не застеленными, такими же, какими мы их оставили в ту самую ночь. Эти кроватки вызвали непонятную дрожь, пронесшуюся по моей спине, словно от ледяной воды. Я всеми силами блокировал мысли и воспоминания, проникавшие мне в голову, восстававшие из детской памяти, затянутой легкой дымкой прожитых лет. Давать волю чувствам – не мой удел. Только сейчас, когда вот уже пять минут я разглядывал наши с покойной Мэгги бывшие кроватки, я понял, что так слабо терзает меня где-то в уголке разума: на этих кроватях пыль была еле видна, в то время как по всей остальной комнате она распределялась толстым, бросающимся в глаза покровом. Мои светлые брови удивленно вскинулись, образовав на лбу ряд мимических морщин. Я провел рукой по постели Магдалены, и на подушечках моих пальцев почти не отпечаталась пыль. Кто мог стряхнуть пыль с наших постелей? Не воры, это точно, предельно просто было бы определить их нахождение здесь. Не бывшая прислуга, не судебный пристав, не зверь и не птица… Я оглянулся, на этот раз тщательнее ощупывая глазами комнату. Да, я не заметил отсутствия пыли и возле шкафа, окна, входной двери. Ладно, подумал я, это наверняка какой-нибудь бродяга или бездомный заходил сюда найти приют. Черт с ним. Не желая более находиться в опороченной незнакомцами комнате, я стремительно покинул дом, не бросив даже прощального последнего взгляда на заросшее диким плющом поместье. Теперь моя дорога лежала к месту стоянки матово-серого Ягуара, а оттуда – в новую жизнь. Солнце уже не впечатляло таким золотистым, как двадцать минут назад. Природа вокруг наполнялась привычными красками, в которых не было ничего, кроме цветового отличия. Днем цвета окружающей среды воспринимаются как должное, обыкновенное явление - не то, что на рассвете или во время заката. Днем, если светит солнце, не скрытое ни единым облаком, все начинает делиться на свет и тень, не более того. Если день пасмурный, то будь это красный дорожный знак или лазурное море, все становится серым, непримечательным? одинаково мерзким. Потому для меня стало большим изумлением то, что среди неприятно высветленной зеленой травы я заметил нечто ярко-рыжее. Оно переливалось на солнце, играя всеми оттенками сочного, коричнево-рыжего цвета. Пятно вдалеке было слишком ярким для окружающей его среды, слишком необычно смотрелось оно там, в нескольких десятках метров, чтобы пройти мимо него, поэтому я, не дойдя до места парковки своей машины, свернул с тропинки и направился к почти коричневому «оазису» среди противной бледно-зеленой от солнца поляны. Мое удивление достигло предела, когда я, подойдя к рыжему объекту, обнаружил, что это была собака. Длинношерстный ирландский сеттер, если я не ошибался. Пес лежал на боку, бессильно повалив морду на траву и тихонько поскуливая. Мгновением позже я заметил причину «плача» собаки – на открытом ее боку зияла рана, судя по форме, оставленная огнестрельным оружием. Это вызвало у меня приступ брезгливости. Конечно, при виде раненного животного какая-то одинокая струна сознания в глубине моей души неприятно дернулась, но не больше. Я и ранее бывал на охоте, убивал многих животных, и собака, как по мне, не отличалась от тех диких зверей ровным счетом ничем. Грудная клетка собаки то и дело вздымалась и резко опускалась от постоянного скуления. Видимо, пес доживал свои последние часы. Точнее, даже не пес, а именно собака, насколько я смог определить. Мне стало интересно, кто был хозяином этой собаки – легко понять, что он у нее был: ухоженная шерсть, сама псина довольно упитанная и большая, молодая, да и порода у нее не самая распространенная. Хорошая собака, но, увы, при смерти. Заметив ошейник, я присел на корточки у самой морды собаки, аккуратно развернул ошейник табличкой к себе и прочел единственное слово на ней: «Лекси». Отвратное имя для собаки. Сеттер, почувствовав, что кто-то рядом, с неимоверным усилием приподняла морду. Та тоже была немного в крови, меж глазом и носом виднелся свежий порез. Видимо, собаке было тяжело дышать, из ее приоткрытой пасти слышались хриплые стоны, сопровождавшиеся скулением. Лекси, почуяв мой запах, приоткрыла глаза. Знаете, кто-то не верит в магию, любовь с первого взгляда, суеверия – я же не верил ни во что. Я всегда представлял себя совершенно одиноким, холодным человеком, не утруждающим себя любыми чувствами, ни сожалением, ни любовью. При виде этих глаз моя голова словно прояснилась. Они смотрели на меня так, как никто в жизни из людей не смотрел, даже покойная Магдалена. В этих чудесных каре-зеленых собачьих глазах читалось столько человеческой мольбы, прошении о помощи, что мое каменное сердце будто кто насильно сдавил. Никогда ранее мне не доводилось испытывать такое. Я испугался. Испугался себя, своих чувств, этих проникновенных глаз, которые словно распахнули двери для меня, открывая свою душу и вопрошая о разрешении проникнуть в мою. Я сидел, смотрел в глаза умирающей собаке, и меня невольно пробивала дрожь. Лекси смотрела на меня взглядом, полным боли, мольбы, страданий, и я ощутил, как все эти настолько не присущие собакам эмоции отразились на моем лице. Мне впервые после смерти сестренки стало кого-то жаль. Моя рука, дрожа, потянулась к морде скулящей собаки. От поглаживаний Лекси заморгала, прервав наш зрительный безмолвный диалог душ, тем самым вернув меня к реальности. Оторвав взгляд от псины, я с тем оторвал и то назойливое чувство сожаление, что стало прорастать во мне, как упрямый сорняк. Нет. Это не я. Это будет не Освальд Теннан, если он поддастся мимолетному чувству, вызванному – представьте себе, собакой! Это уже чересчур. Эмоции, дай им волю однажды, завладеют тобой, твоим разумом и поступками, и ничто и никто не в силе будет обуздать их вновь. Нет. Я решительно убрал руку от морды ирландского сеттера и начал подыматься, уже потихоньку испытывая отвращение сам к себе. Нет, ну это же надо было допустить такую слабину в себе!.. Уверенно шагая к машине, я не переставал убеждать себя в том, что любые проявления человечности – наивысшая слабость. Не бывать такому, думал я, садясь в свой Ягуар. На кой черт мне сдалась эта собака, спрашивал я себя под аккомпанемент рева заводящегося мотора. Мои мысли все еще крутились вокруг собаки, когда я выехал на дорогу, устланную гравием, что вела прямо к шоссе. Мне даже показалось на секунду, что эти мысли станут преследовать меня весь день, но, к большому облегчению, по истечении нескольких минут мне таки удалось потушить свой разгоревшийся разум и привести мысли в порядок. Теперь, когда на горизонте показалось шоссе, я стал думать об устройстве своей будущей жизни. Непременно нужно сменить фамилию. Имя я менять не хочу. Купить новый дом, да, обязательно. Подумать о смене внешнего вида – покрасить волосы, отпустить бакенбарды, носить линзы? Может быть. Скупить побольше оружия, посетить банк, дабы забрать часть наследства, заехать в фехтовальный зал и забрать свои вещи? -Черт подери! – вскричал я, со всей силы ударив рукой по рулю. Я сдаюсь. Все. Я не могу терпеть более того давящего ощущения, что сковало мое сердце и мешает мне нормально дышать. Я ПРОИГРАЛ! И пусть, так и быть, я признаю это – мне жаль собаку! Матово-серый Ягуар, заскрипев покрышками, на ходу развернулся, и, набирая скорость, поехал в противоположном направлении, обратно к погибающей собаке. Я даже не запер за собой дверцу машины, когда выскочил из нее. Теперь, когда сожаление овладело мною целиком и полностью, я не мог ни о чем другом думать. «Лишь бы не поздно, лишь бы не поздно», - было всем, что крутилось, как заевшая пластинка, в моей голове, пока я бежал через поляну к рыжему пятну. Я умолял небеса – чего давненько не делал – чтобы те были благосклонны к ни в чем не виновному животному, которое так нуждалось в спасении… Упав на колени перед собакой, я нежно прикоснулся рукой к ее морде. -Эй, ты жива? Пожалуйста, покажи мне, что ты еще жива… Лекси лежала, не шевелясь, с закрытыми глазами; даже грудь ее больше не вздымалась. Не слышно было и хриплого дыхания, которое было бы лучшим звуком, которое говорило бы о том, что еще не все потеряно, что она жива и я смогу ей помочь. На мои слова и мольбы не возникало никакой реакции. Я все ждал, ждал и ждал, сидел на траве в ожидании чуда, гладя морду собаки, которую не успел спасти… Моя рука одернулась. Правда, в этот раз меня заставило это сделать иного рода отвращение. Если в прошлый раз я настоятельно отрекался от чувств, потому что они были чужды и не нужны мне, сейчас я вспомнил ту самую ночь, кошмарную ночь, вспомнил, как Мэгги лежала на полу, а по ее детской груди расползалось пятно почти черной, такой она впечатляла в темноте, крови. Я понял, что ни Мэг, ни собака не заслуживали такой смерти. И если в детстве я ничего не мог сделать, то сейчас я ведь мог спасти бедную Лекси, силой вырвать ее из цепких когтей госпожи смерти. Но нет... Моя гордыня сыграла со мной злую шутку. Почему, почему мне было не довериться той золотой нити – сожалению – что, как спасительная ветвь дерева посреди засасывающей трясины, пыталась вытащить меня из пучины ненависти и отреченности? Отчаявшись призвать к жизни подстреленную Лекси, я, чувствуя себя совершенно отвратно, поднялся с земли. Кинув последний, извиняющийся, но никому не нужный взгляд на сеттера, я развернулся и стал медленно идти к машине. Не будь я бездушным чудовищем, каковым считал себя, на моих глазах наверняка вскипали бы слезы. Но какой в них смысл,они никому не нужны, тем более мне самому! Звук позади заставил меня резко повернуться. Сначала я подумал, что мне почудилось, но, посмотрев на Лекси, я понял, что ошибся – она заскулила. Она еще жива! Нет такого восклицания в каком-бы то ни было языке мира, которое описало бы то, что я почувствовал при виде распахнутой пары каре-зеленых глаз собаки. Словно меня кто ударил в сердце, настолько его сдавило, но эта боль была так приятна, сладка, желанна! Я кинулся к Лекси. Бережно подхватив ее, я поднялся и как можно быстрее, но так, чтобы не навредить собаке, направился к машине, уже обдумывая, какое бы новое имя дать животному.