Rape me, daddy

Чимин отбрасывает телефон на кровать и судорожно раздевается, потому что слышит звук ключа в замке, а сообщенька от Тэхена «прости, я его чутка попробовал» ничего хорошего не сулит. Но он все равно не успевает снять штаны, только растегнуть, буря белобрысая влетает в спальню, и откуда только силы такие, хватает его за ширинку и одной рукой поднимает от пола, швыряя на кровать, тут же залезает сверху, душит холодными пальцами и жутким шепотом говорит, наклоняясь: — Надеюсь, ты знаешь уже, за что сейчас поплатишься! Чимин не совсем знает, но догадывается, потому что знает Тэхена. А Тэхен, походу, знает, как разозлить и без того злых хенов. Но чего Чимин точно не знает, это глубины коварства хена. И поэтому, когда Юнги глубоко и медленно целует его вот уже вторую вечность, не прикасаясь практически, Чимин начинает что-то подозревать. Совсем подозрительно становится, когда хен перекатывается и тянет его на себя, заставляя лечь сверху и продолжать целовать. Чимин целует, но дико смотрит в глаза, у которых выражение школьницы на выпускном, и чет как-то страшно. Он пробует погладить хенову ногу, и ничего не происходит, кроме нежного «ммм», от которого у Чима волосы шевелятся на загривке. Во-первых, он еще ни разу не лежал на Юнги. Во-вторых, тот еще ни разу не делал херни вроде подставить шейку под поцелуи и глазки закрыть. А в-третьих, Чимин все понял, когда спустя едрить сколько вседозволенного времени он уже полностью хена раздел, слушая жеманные вздохи, пристроился у него на ногах и получил под яйца коленом. Не то, чтобы смертельно, но ощутимо. Пока он валялся на боку, сжимая недоомлет ручонками и скуля, Юнги встал, подмигнул и вышел из комнаты. Ну Тэхен, спасибо, блять. Юнги варит кофе и улыбается от мысли, что все гениальное просто. Просто стоило догадаться, что Чимина, которого не испугаешь даже дрелью возле задницы, нужно было всего лишь приласкать. Ну и рожа у него была, Юнги бы с радостью зафоткал и повесил в рамочку. Наш девиз непобедим — возбудим и не дадим! Да, здоровская была бы картинка, а главное — жизнеутверждающая какая. Он еще минут пятнадцать тратит на кофе, потом идет обратно в комнату, Чимина там не находит, зато находит в ванной. Он вздрагивает, когда Мин входит, и настороженно косится. Юнги садится на край ванной, проводит пальцем по кромке ошейника, замечая, что Чим нервно сглатывает, и говорит: — Очень больно? Прости, папочка переборщил. Косой взгляд нихрена ему не верит, но уже не боится. Чудненько. Юнги ныряет рукой в воду и находит пострадавшее чимово хозяйство. Яйца тут же прячутся, остальное так не умеет. Юнги хмыкает и припадает губами к чиминовым, целуя в обычной манере, грубо и требовательно. Младший понемногу реагирует, тело перестает быть деревянным и ерзает, член в руке Мина набухает, растет, и вот уже Чимин стонет ему в рот, толкается в руку, Мин ускоряет темп, ждет, пока того начинает потряхивать, разрывает поцелуй и убирает руку. Чимин открывает глаза в недоумении, часто дышит, смотрит, как хен вытирает руки полотенцем и уходит. — Не смей! Раздается уже из зала, и Чим со стоном сползает в воду, молотя руками и поднимая брызги. Тело обиженно ноет, тянет в паху сладкой болью, и это вообще нечестно, греб вашу мать! Злой и обиженный, он забирается под одеяло, но заснуть ему не судьба, потому что из телевизора вдруг доносятся недвусмысленные охи, Чим задирает башку над подушкой и видит там порнуху. А потом Юнги, который лежит рядом в темноте и наяривает рукой медле-енно так, со вкусом. Чимин в ахуе. Чимин вообще в ахуе. Юнги не обращает на него вообще никакого внимания, продолжает свое дело и начинает постанывать. Чимин падает на подушку и натягивает на башку одеяло. Нетушки, в третий раз он не купится, идите в жопу! Но жопа в том, что у него опять стоит, а ему нельзя, иначе пиздюлей получит. А хен там вошкается, звук делает громче и вполне намерен походу уже скоро кончить. Чимин дрыгает ногами, как вредный ребенок, срывает одеяло и вопит: — Ну хе-ен, ну я все понял уже, ну сколько можно! Никакой реакции. — Хе-е-ен! Ты смерти моей хочешь? — Не знаю никакого хена. Чимин затыкается, думает, придумывает и улыбается. Подползает чуть ближе и медовым голоском вытягивает: — Папочка простит своего плохого мальчика? И бровьми так, бровьми. Юнги чуть заметно улыбается и косится. — Малыш о-очень виноват, но он больше не вынесет без папочкиной любви-и… Скулит наглая хитрая морда, но Юнги нравятся его старания, он для пущей эффектности долго смотрит испытующим взглядом, после чего поднимается, тянется к шее и прикусывает кожу, потом чуть ниже, на плече, на ключице, ведет руками по чиминовым, поднимает их кверху, доходит до кистей, и младший чувствует, как щелкают наручники. Цепочку Мин крепит к завитку кованого края изголовья кровати, прокладывает дорожку поцелуев вниз, а Чимин думает, что если сейчас будет то, о чем он думает, то его мучения того стоили. И когда горячий язык с нажимом проходится от основания до головки, Чимин запрокидывает голову между подвешенных рук и блаженно лыбится. И совсем необязательно папочке знать, что Тэхен немаленький член Чимина любил отменно, но тесный минов ротик — первое, на что обратил внимание Чимин, когда застал того в туалете. Он тогда подумал, что если в него не засадит, то жизнь прожита зря. А когда впервые засадил, понял, что нашел себе призвание — играть в малыша ради этих вот моментов, когда проваливается в узкое горло, чувствует, как кожа на стояке натягивается до предела, почти до боли, и смотрит на белые волосы, закрывающие половину лица, оставляя только губы, в которых он, по самое не хочу. Чимину стоит огромных усилий каждый раз держаться и не хватать Мина за эти волосы, чтобы с силой натянуть на себя чертов обалденный ротик, услышать жалкое мычание и заставить захлебнуться им, и круто, что он сейчас привязан, потому что вот сегодня он бы точно сорвался. Кончает он в самую глубину, потому что Мин всегда безошибочно угадывает, когда, и ловит этот момент, поэтому Чимин, каждый раз пульсируя толчками в глотке, орет от кайфа, склоняясь к белой голове у себя между ног, а когда Мин резко отстраняется, умоляет его поцеловать, и более мокрых и жарких поцелуев, пропитанных благодарностью за удовольствие просто не бывает, думает всегда Юнги, отвечая ему припухшими губами.