Визиты

Два чудовища преследовали воинство Финголфина. В кости Нолдор впивался зубами Холод, а Голод беспощадно швырял их в сугробы. По пятам за безжалостной парой кралось Отчаяние, их бессменный товарищ; оно вонзало когти в сердца и умы, выгоняло оледеневшие слезы на щеки. И когда эльфы падали, измученные Холодом и Голодом, ни искры не оставалось в них, чтобы подняться. Холод, Голод, Отчаяние — а еще их проклятая приспешница Неудача. В один день она сбросила дюжину эльфов в пучину. Дюжины лишились они за мгновение… замерзшие, переломанные, с тех пор их больше не видел никто, тела так и не поднялись из глубин. У судьбы их не было ни свидетеля, но она была всем ясна. В тот день Отчаяние издало особенно радостный рев. Но вот появилось и другое чудовище… Она тоже шла по пятам, невидимо, но ощутимо. И хоть ярилась и бушевала, не погубила, не сделала жертвой ни одного из эльфов войска Финголфина, а их были тысячи. Добычей ей стал лишь их страх, горестные вопли она срывала с уст за устами и в долгой ночи оставляла следы, огромные и глубокие, со сладковато-могильным запахом. И Фингон первым увидел ее. Фингон был загнан в угол свирепым белым медведем — те тоже преследовали войско, вынюхивая слабых и сдавшихся. Хоть и был он силен и стоек, в одиночку против медведя даже сам принц бы не выстоял. С сухим щелчком треснула в морозном воздухе тетива лука, когда он попытался ее натянуть; меч оледенел и примерз к ножнам, и вот он приготовился к смерти, зажав в каждой руке по стреле… но другой зверь вырвался из темноты и вцепился в глотку медведю! Фингон, чья доблесть была всем известна, ибо умел он различать, когда биться, а когда бежать, не остался понаблюдать за спасительницей. Но позже вспоминал золотисто-коричневый блеск курчавой шкуры, слепящую синеву глаз — синих, как летние небеса тогда, прежде — а еще свет, словно от Лаурелина… свет, почти забытый уже в выцветших проклятых льдах. Затем с ней встретилась группа детей. Двое взрослых тянули сани с детьми, и вот лед треснул — и после мгновенно и беспощадно сомкнулся и смерзся над их головами. Тоненькие детские голоса не достигли ушей прочих взрослых, потерю заметили лишь спустя много долгих часов… «Слишком долгих», — угрюмо буркнула Аредель, но обвязала пояс веревкой и отправилась с воинами в патруль. Приблизившись к детям, они ожидали увидеть скованные морозом тела и почерневшие лица… но нет! Малыши дремали так тихо и мирно, будто рядом с тлеющим очагом. Все были живы — и все, пробудившись, твердили об огромном создании с бело-золотым мехом, что пришла, свернулась вокруг них клубком, и целовала их теплым и любящим языком, и дала сосать свое молоко. — Снегочудище, — говорили они и лизали друг другу личики маленькими розовыми язычками. *** Затем Нолдор стали судачить о светящемся силуэте в ночи, который блуждал между шатров, оберегая от ужаса льдов… о силуэте в короне из золотистого меха, чей вой по ветру летел и их защищал. Когда стали иссякать запасы еды, а руки охотников потрескались и почернели от обморожений, они начали замечать на своих стоянках тела убитых зверей, сложенные в аккуратные кровоточащие груды. В ногах детских матрацев находили туши тюленей, у шатра короля — тела ледяных выдр. Аредель тюленей ободрала и смастерила для Идриль куртку. А та, обхватив тюлений пузырь словно мяч, пела чепуховую песенку про снега, про чудищ, про языки, несущие месть. Тургон, чьего голоса они не слышали так давно, что думали, он уже его и лишился, проснулся под пение дочери, пробующей выть по-звериному, и впервые за многие месяцы улыбнулся. Вот так и вышло, что чудовища-близнецы Холод и Голод и их товарищ Отчаяние были побеждены и повержены. И когда войско Финголфина в первый раз под светом новорожденной луны приняло битву — за спинами Нолдор был Зверя их рев, и клыки ее рвали глотку любому врагу, кто на льду искал пути к бегству. *** И прошли годы. Нолдор победно трубили в свои блестящие трубы, разбивали врага, расселялись и прятались. Снега выпадали, и таяли, и покрывали мир снова. Ледяные патрули Ангбанда, в серых костяных панцирях, глядели на кровь на снегу, плевались и называли ее Отвратительной Мерзостью. И принцесса Идриль подставила лицо мягкому осеннему ветру, несущему воспоминания… и улыбнулась, и к северу повернулась, и назвала ее Мать.