Ein Anderer Tag

Слово автора Насколько мне известно, в фильме не говорится, в какой части Берлина происходят события. Но в конце третьей серии есть эпизод, когда Виктор направляется из своей старой квартиры по направлению к дому, где жила Грета. Сразу же он пересекает Луизенштрассе, которая находится в Восточном Берлине. Учитывая, что Виктор, Чарли и Винтеры выросли по соседству, можно предположить, что и квартира Винтеров – где-то неподалеку, в районе Митте. Итак, Восточный Берлин… Январь 1946 Сумерки сгустились над городом уже с утра. Зима выстуживала опустевшие квартиры – ветер проникал сквозь черные дыры в местах, где совсем недавно еще были окна и двери. Инеем оседала на полуразрушенных, закоптелых стенах. Колючими снежинками вилась над головами ссутулившихся, одиноко спешащих прохожих. На первый взгляд мужчина и женщина, что появились со стороны Schlesischer Bahnhof, мало чем отличались от окружающих. За последние месяцы пришельцев-странников было так много в городе. Кто возвращался домой, а кто пытался найти убежище. Беженцы с восточных территорий, пробирающиеся на запад. Солдаты, которым удалось избежать плена и лагерей. Приходили и подолгу стояли у развалин своих старых домов. Толпились у списков пропавших. Толкались в очередях за продуктовым пайком. Замерзали на улицах. В обносках явно с чужого плеча. Все старое, поношенное, не по размеру. Усталый шаркающий шаг. Первый из этих двоих - болезненно худой невысокий мужчина – уверенно вел своего спутника по узким улицам, засыпанных щебенкой и окруженных частоколом черных проржавевших балок – остатков разбомбленных зданий. Мужчина припадал на одну ногу и время от времени надрывно закашливался. Если бы кто-то взглянул повнимательней на его тихого спутника, то мог бы заметить тонкие девичьи черты, полускрытые рваным шарфом, кое-как намотанным вокруг головы, и мешковатой мужской одеждой. В голосе женщины посторонний слушатель без труда различил бы славянский акцент. Мужчина же, несомненно, был немцем, к тому же уроженцем Берлина. Это было слегка необычно. И только. Немец и чешка - разве это может иметь значение в сравнении с русским и немкой? А ведь таких пар в послевоенное время становилось все больше. Жители послевоенного Берлина давно отвыкли удивляться или возмущаться чему бы то ни было, за исключением вечно увеличивающихся цен на продукты. *** Потом уже, много лет спустя, когда Бранка постарается вспомнить какие-либо подробности их длинного путешествия в Берлин, только разрозненные фрагменты будут вспыхивать и гаснуть в ее памяти. ___________________ Один из последних дней, проведенных в Бохмервальде… Они опасались разжигать костер по ночам – это могло привлечь пограничный патруль. Вот и лежали спина к спине. Она дремала. Он караулил. Как-то шуршание в кустах потревожило ее . Открыв глаза, она увидала две пары мерцающих точек в темноте. Так близко. Так… Она узнала их. Прошлой осенью, ей приходилось видеть волков – и много дней и ночей после этого она не осмеливалась выползти из своего укрытия в землянке. Так и лежала, слушая, как они ворочаются возле Степанкиной могилы. «Фридхельм…» Его теплая рука на ее плече. «Hab keine Angst [Не бойся]. Они не нападут, если не дашь им учуять твой страх.» «А я и не боюсь…» … когда ты со мной… захотелось ей прибавить. Белые точки вспыхнули еще раз-другой и исчезли в кустах. _______________________ Пересекали границу. Шли ночью. Днем залегали в придорожных оврагах или укрывались на заброшенных фермах. Спали в переполненных полуразвалившихся сараях, внутри разбомбленных железнодорожных станций и старых церквей – вместе с другими беженцами из Судетской области или солдатами. Вагоны, полные немецкими женщинами, детьми и стариками из Судетской области, один за другим отправлялись в Восточную Германию. Усталые лица и запекшиеся губы, видневшиеся в окошках. Слепяще-белое солнце на штыках винтовок конвоя. Пересохшие колодцы и ручейки. По ночам незаметно появлялись – выползали на главную дорогу – безликие безымянные тени. Обрывки торопливого разговора шепотом. «Вы откуда будете? Не знаете случаем Рейнхардов? Это семья моей сестры. Последний раз, когда я слышал от нее, она только-только разрешилась третьим. Да вот в Марте…» «А мы из Бориславки. Слыхали, верно, что там было? Говорят, никто не выжил. Мы сами едва-едва – вот, только с одним чемоданом…» «Ильзе упрямая… до последнего тянула. А они пришли на рассвете и забрали ее вместе с мужем и братьями. Только десять минут на сборы дали.» «Нет смысла сейчас идти к австрийской границе. Те, кто туда пробираются, все равно, что в плену. Австрия не спешит их забирать, а чешские войска обратно не впускают. И – заметьте – пока все это тянется, никто их там, конечно, кормить не собирается.» «Им не удастся посадить меня на этот поезд, говорю я вам! Только не меня. Не на того напали. А вот скажите-ка, почему это только женщины и дети в поездах, что идут на Германию? Вот говорю я вам, они мужчин прямиком в лагеря смерти отправляют.» «Уверяю, вы ошибаетесь. В отличие от наших, их лагеря – для того, для чего они и предназначены. То есть для работы, и только.» «… очистить страну от немцев, и каждый житель этой страны должен принять участие в освобождении… вот так он сказал, meinen Damen und Herren… А прибавьте к этому благословение старины Черчилля на разделение территорий. Да, говорю я вам, мы еще увидим наши земли, распиленные на тонкие ломти – что твой Apfelstrudel.» «Они сказали, мы должны носить специальные знаки на нашей одежде. Черную букву N на белом фоне.» «Mutti, wo ist Vatti [Мамочка, а где же папа?] Солдаты и ему лицо разрисовали красной краской, как дяде Петеру?» Если закрыть глаза и забыть, что это были немцы, а не чехи, Бранка будто снова вернулась в ранние 40е. Она словно воочию видела Петру и Вацлава, поздно ночью поспешно совещающихся на затемненной кухне. Видела Джолану, горько плачущую в погребе. Она плакала даже не потому, что ее родителей увели в Терезинское гетто, и не потому, что ей приходилось прятаться, а потому что у нее внезапно пропало молоко, и Степанка заходилась ревом. _______________________ Когда они наконец-то выбрались из леса, поначалу Бранка даже была рада. Солдатские униформы повсюду. Советские и союзные войска. Женщины и девчонки в черных траурных одеждах. Разодранные платья. Кровь на юбках. Кто-то плакал и проклинал, а где-то звучали короткие приказы, отдаваемые на разных языках. Ну и что ж? Сами напросились. Из-за этих вот Вацлав гнил в общей могиле, и никого теперь рядом не было, чтобы навестить эту могилу. Они сами пришли на чужие земли. Как постелили, так и спать теперь будут. Мягка ли перинка? И все же… кто были эти «они»? Женщины – с преждевременно состарившимися исплаканными лицами и покрасневшими глазами – в чьих домах и сарайчиках они с Фридхельмом ночевали? Беззубые шамкающие старики? Пленные – мальчишки, которым едва за двадцать? Где же они, ее враги? Где их начищенные сапоги и «мертвая голова» в петлице? Где же они спрятались? Она чувствовала себя обманутой. Она вошла в Германию – со стиснутыми зубами и тяжелой злобой в сердце – готовая к ненависти и презрению. Ей так было легче. В этой стране ее уж не будет грызть собственная вина. В этой стране каждый был виновен. Бывший солдат вермахта и жена, которая предала своего мужа на верную смерть, были не хуже и не лучше, чем все другие. Выходит, в конце концов, что некого ей было ненавидеть и винить. Ее ненависть выгорела за последние несколько месяцев. Ей остался худой голубоглазый парень, который никогда не пожалуется на боль – слова не скажет – и все-таки по ночам не может уснуть от надрывного кашля и жара. Было ясно, что ему нужен доктор. Может быть, хирург. Ему нужна теплая постель и лекарства. Она о себе не думала. Волосы обкорнала под мальчишку еще в самом начале. Ведь негде было помыться, не было смены белья, и неоткуда было пополнить их скудные припасы еды – разве что всходы урожая на полях, уже побитые да подъеденные военными. ______________________ Между молотом и наковальней. Каким-то образом ей нужно было уберечь Фридхельма от чужого взгляда. Чтобы не попался на глаза солдатам, которые рыскали по селам. Офицеров и прочих командных военных чинов забирали по малейшему подозрению. Со временем, она научилась различать тех, кому просто хотелось поразвлечься после долгих лет военных маршей и стрельбы, от тех других, с горькими складками у рта и бездонной пустотой в глазах. Эти последние были опасны. Многие из них оставили позади пепелища родного очага и могилы родных. Ими владело не желание получить удовольствие или пытать. Нет, все было гораздо хуже. За своим холодным опустошенным безразличием они просто не слышали мольбы о пощаде. Даже самой себе Бранка не призналась бы, что лицо Фридхельма часто напоминало ей лица этих солдат. ________________________ В зависимости от того, с кем приходилось иметь дело – русскими солдатами у караульных постов, беженцами, или местными жителями – сочинялась новая сказка. Бывало, чешка и ее младший братишка бродили в поисках ее мужа, что еще с весны затерялся в боях местного значения где-то здесь, на территории восточной Германии. Чтобы вышло поубедительней, она называла Томаша и всех его пражских знакомых – журналистов, писателей, политиков – а вдруг одно из этих известных имен подействует как пропуск? Военные в ответ сочувственно кивали. «Счастливчик этот твой Томаш. Вот бы моя баба так для меня старалась.» Застенчивый тихоня - «младший братишка» - оставался глух и нем. Больше двух слов в ответ на расспросы из него было не вытянуть – чтобы никто не заметил, что его акцент в русском больше похож на немецкий, чем чешский. Каждый раз, когда они попадались кому-то на глаза, Фридхельм замедлял шаг, чтобы не хромать, и прятал правую руку. Порой два брата возвращались домой, чудом выжив в Терезинском гетто. Вот когда пригождались имена родственников Джоланы, особенно ее богатого дядюшки, который еще до войны жил и вел дела в Лейпциге. А иногда просто муж и жена – судетские немцы – спасались от гнева тамошних жителей, оставив позади свой дом и пожитки. Верили - нет - но пропускали. Даже под юбку не лезли. _________________________ Очередной караульный пост. И тот человек из группы беженцев по соседству, что то и дело поглядывал на Фридхельма. Она нутром чуяла, что он только и ждет, чтобы на них донести, и поздно вечером – вылавливая из памяти те обрывки русских слов, чтобы успела выучить за последние месяцы – сама подошла к офицеру. «Товарищ … Лидице. Знаете такое место?» Конечно, слыхали. «Вот тот… там… у костра… В Лидице, я знаю, он из ихних СД.» Пока солдаты разбирались да трясли незадачливого немца, им с Фридхельмом поочередке удалось затеряться и отступить к роще неподалеку. Она молча следила за всполохами костра сквозь ветви. Если тот человек не знает толком русского, он, конечно, обречен. «И что ты им наговорила?» «Тебе-то какое дело?» Огрызнулась. Вина опять взяла за душу. «Ты что, на его место захотел?» Ей показалось, что он вздрогнул. Но его голос звучал по-прежнему ровно. «Моей совести уже ничего не страшно. Одним пострадавшим больше, и только. А вот за тебя мне неспокойно.» ________________________ Подвал на старой ферме. Смех солдат, пьянствующих ночь напролет в самом доме. Визги женщин, которых солдаты обнаружили прячущимися за штабелями дров в сарае и весело-беззлобно гоняли теперь по двору. Точно так же они чуть раньше гонялись на двумя тощими растрепанными курицами, которые теперь жарились у костра. Пламя отражалось в глазах Фридхельма, и она заметила, что он сильнее сжал рукоятку карманного ножика – единственное оружие, которое они решили сохранить по выходу из леса. Его тихий голос. «Пока они тут развлекаются, ты можешь уйти через черный ход. Я подожду, чтобы они за тобой не увязались. Доберешься до второй развилки, подожди меня там, в овраге. Как только смогу, тоже выберусь.» «Нет уж… вместе так вместе.» «Да пойми, если нас найдут, им ты сейчас будешь более желанной добычей. И потом, если уходить вместе, я тебя только задержу…» Ее взгляд невольно упал на грязную повязку вокруг его распухшего колена. ______________________________ Грязь на проселочной дороге. Дождь как из ведра. Армейский почтовый грузовик, увязший по самый кузов, и отчаявшийся солдат, так и сыплющий русскими ругательствами. Целый час толкали – падали лицом прямо в слякоть и грязь – поднимались и опять шли за машиной. У немолодого уже военного было красное распаренное лицо и неожиданно добродушные усталые серые глаза. Седые усы смешно топорщились. Внутри – в кабине грузовика – было тепло, и если бы не осторожный локоть Фридхельма, давно бы уже провалилась в сон. На своем ломаном русском напополам с чешским, она плела очередную сказку, и словоохотливый солдат отвечал на такой же смеси русского и чешского, пересыпая еще и немецкими словечками. Он сам из деревенских, так он сказал. Тракторист и механик. Золотые руки. Односельчане не пускали его на фронт. Кому же управляться с колхозной техникой? Жена выла и хотела даже броситься под колеса грузовика, что прибыл за новобранцами. Но сынишка и соседи ее удержали. Дважды ранен. Три медали. До самого Берлина дошел. Мечтал вернуться, как только война закончится, но за два месяца до победы дошли новости. Сын его помер в 43м, когда деревня под немцами стояла. Зато жена, оказывается, так хорошо с ними ужилась, что теперь в избе его дожидался новый мальчонка. Как узнал, все перепробовал, чуть ли сам не под пулю лез в эти последние дни войны. Не вышло. Жив еще. Да и решил, раз такое дело, проживет и сам. Так и остался почтарем в армии. «Да не держу я обиды на нее или фрица этого. Долг платежом красен, и фрицы нам уже отплатили, и еще платить им долго, да не выплатить. Но вот не хочу его объедков в своем доме. Жить с ней и ее сосунком, когда мой-то в земле? Нет уж.» Сказав это, солдат пустил Фридхельма за руль, а сам уселся с краю и тут же захрапел. Она слушала эти раскаты, урчание мотора и дробь капель по стеклу, и вдруг что-то кольнуло… глянула на Фридхельма. А он-то… Здоровая рука на руле, а глаза вовсе не за дорогой следят. Всего мгновение. Этот бедолага-солдат, беспечный, глупый или просто смертельно усталый после всех этих лет – сражений, снов о жене, доме и сыне. Все для того, чтобы потом узнать – враги добрались до самого святого. Храпит вот теперь – рот раззявил, пожелтевшие от табака усы топорщатся. Как же легко им с Фридхельмом сейчас одним махом лишить его всего – грузовика с запасом бензина, пайка и самой жизни. Нет. Ни слова не промолвила. Только продвинулась вперед. Ее мягкое женское тело, втиснутое между телами двух солдат вражеских армий. Таких разных, и все-таки, настолько похожих. Оба – каждый по-своему- пытались оставить позади невыносимо тяжкий груз четырех военных лет. Оба и думать не желали о своих женщинах (один – о жене, другой – о матери), о тех женщинах, которым осталось вечно пожинать плоды войны, этой мужской забавы. _____________________________ Их сказки были шиты белыми нитками. То, что им удалось проделать весь этот путь, было чудом, не меньше. Чудом, которое сотворили небрежность военных, равнодушие местных и просто удача. Чудо, а не хитрость или сноровка, провело их – без денег и еды – через лес, границу, сторожевые посты, и всю обездоленную развороченную страну… … до самого Берлина. Берлина, который тоже оказался совсем не похож на свою сверкающую копию из довоенной открытки. Бранка уже привыкла к виду разрушенных и заброшенных поселений. Но еще никогда ей не приходилось видеть руины большого города. Один из беженцев рассказал ей, что Прагу бомбили еще в феврале. И вот теперь Берлин, этот чужой город павших врагов – сумрачный, лишенный красок – в ее сознании слился с развороченной Златой Прагой, столицей ее Родины. ***** Добрались уже к вечеру. Хоть Фридхельм и знал окрестности, все же пришлось покружить. Знакомых улиц больше не существовало. Привычный переулок вдруг сворачивал в никуда - в груду камней или вздымающихся к небу железных балкок на месте, где раньше стоял магазин или школа. То там, то здесь попадались указатели и надписи на разных языках – чаще всего, английский и русский. В жилых кварталах из дома в дом деловито сновали военные с какими-то свертками под мышкой. На одном из поворотов донеслась музыка и пьяные взрывы смеха. Но по большей части город был пуст и темен. Втайне Бранка думала, что зря они пришли. Нет тут никого из родных, и дома, верно, тоже не осталось. Нужно было остаться на той полуразрушенной ферме, где они провели почти что весь ноябрь. У Фридхельма тогда так разболелось колено, что он идти не мог даже с костылем. Хотя бы до весны остались бы. Хозяйка так упрашивала - страшно сейчас жить одной с двумя детьми - да еще и девочками двенадцати и четырнадцати лет. А мужчина в доме - все ж какая-никакая защита, когда чужаки-солдаты вокруг. *** Дом в конце улицы чудом уцелел. Почернела и перекосилась крыша, выбиты взрывной волной стекла на вернем этаже. Осыпались части стены. Но за грязными окнами первого этажа тускло мерцает свет. Остановились. "Also..." [Вот так вот] Фридхельм пожал плечами. Он разглядывает развалины и мусор во дворе все с тем же непроницаемым выражением лица, которое она уже подметила раньше – когда они проходили пограничный пост, и потом брели к полуразрушенному Митте. "Endlich da!” [Наконец-то пришли!] И сама заторопилась к темному проему подъезда. "Warte..." [Подожди] "Чего еще ждать? Чтобы ночь настала, и они спать легли?" нарочито бодрым тоном. А самой все-таки как-то... Пока поднимались по полуразрушенным ступенькам, усыпанным осколками кирпичной кладки и битыми стеклами, губы кусала. Смешно. Вервольфов в лесу, кажется, меньше боялась. А тут какие-то немцы. Родители. У двери опять встали. Дрожащими пальцами засаленный шарф с головы. Волосы пригладила. И зачем только отрезала? Оглянулась. Фридхельм стоит в тени лестничной площадки. В темноте его не видать, но она и без того знала. Губы сжаты. Постороннему человеку его глаза показались бы пустыми, как из стекла, а лицо - спокойно-равнодушным. Может, даже слегка усмехается. Ну что же. Ему-то было похуже чем ей. Кто знает – может быть, там вовсе и не его родители, а совсем другие люди заселили эту квартиру. Она постучала. Тихо. Шарканье. "Wer ist da?" [Кто там?] Загремел замок. На пороге – в полосе света – стоит немолодая женщина. Волосы светлые в пучке. Близорукие глаза тревожно щурятся. Грустные складки у широкого рта. Надо же, на Петру похожа. Только нос чуть длиннее и лицо немного круглее. И глаза вот… точно как глаза Фридхельма. Выглядывает с опаской. Щурится подслеповато. "Wer sind Sie? Was brauchen Sie hier? Wir haben kein mehr zu essen... Bitte, gehen Sie weg." [Кто вы? Что вам тут надо? У нас нет никакой еды… Пожалуйста, уходите] Не зная, что сказать, Бранка растерянно оглянулась. Фридхельм мало того, что молчал, так еще и отступил дальше, в тень. И вот что ей теперь сказать или сделать, чтобы еще больше не напугать эту женщину? Ну что ж ты застыл? Сейчас вот мать твоя возьмет и дверь захлопнет. Останемся стоять как два дурня. Вслух Бранка сказала. "Guten Abend!” [Добрый вечер] Женщина кинула взгляд на ее рваное пальто и платок и вздохнула – пожалуй, добродушно. "Na ja, gut, Mädchen. Nur ein bisschen Brot. Aber dann musst du weg. So fort, und..." [Ну так и быть, девочка. Вынесу немного хлеба. Но потом тебе придется уйти. Сейчас же, и…] И захлебнулась, когда Фридхельм наконец-то вышел к свету. "Mein Sohn... Mein kleiner Sohn!" [Мой сын… мой сыночек] Не обняла даже - а прямо сразу на пол повалилась. Обхватила его ноги. Лицом уткнулась в колени. Целует. Гладит. Лепечет что-то сквозь слезы. Бранка отвернулась. Ей хотелось провалиться сквозь цементный пол. Стать невидимой. Или просто незаметно ускользнуть. Нельзя им мешать. Даже смотреть на такое не надо. Иначе сама вот-вот разревется. Устроят тут обе – женщина и она, Бранка, - потоп на лестничной площадке. Она услышала лишенный всякого выражения голос Фридхельма. "Mutter, alles ist gut. Ich bin hier. Alles ist gut..." [Мама, все в порядке. Я здесь. Все хорошо.] "Mutter, was ist passiert?" [Мама, что случилось?] А вот это уже незнакомый голос. Бранка быстро обернулась. Молодой мужчина. Острые скулы. Прямой нос. Высокий лоб. Волосы на пробор. Вот он-то как раз похож на тех, что на открытках в глянцевых сапогах. Куда как больше похож, чем его младший брат. "Фридхельм..." голос мужчины дрогнул. И вдруг совершенный образ немецкого солдата в семейном кругу, будто его лишь ненадолго отпустили на побывку, дрогнул… Рассыпался… Уже не солдат, а мальчишка, который провалил было все экзамены в школе, и только что узнал, что все-таки переведен в старшие классы. Шагнули друг другу навстречу. Почти одновременно. Но в самый последний момент все-таки не обнялись. Фридхельм первым в сторону отступил. И тот, другой, как будто понял, протянул руку. И Фридхельм в ответ неловко левую. У брата лицо вздрогнуло. Зато мать все еще никого и ничего вокруг себя не замечает. Ухватилась за сына - глаз отвести не может. Брат первым заметил незнакомку. Глаза вскинул. Большие светлые. В глазах вежливый вопрос. "Oh, ja. Das ist meine Frau. Branka, das ist Wilhelm. Meine Mutter..." [Ах да, познакомьтесь, моя жена. Бранка, это Вильгельм. А это моя мать…] "Sehr a...аngenehm..." [Очень приятно] И закашлялась, чуть не подавилась. Frau, с каких это пор? А где-то на уровне живота так тепло-тепло стало. Назвал женой, как будто бы все давно уже решено, а ведь они и слова не сказали между собой о том, что с ними будет, когда прибудут в Германию. *** По узкому коридору - в комнату. Мать извиняющимся шепотом. "У нас тут квартиранты рано спать ложатся. Не разбудить бы." "Квартиранты, откуда?" "Да ты их знаешь." Пояснил Вильгельм. "У Беккенхауров квартиру зимой разбомбило. Мать и дряхлый дед уехать не смогли. Еще и сын недавно вернулся без ноги. Мы им две комнаты уступили. Мою спальню и столовую. Все равно сейчас уплотняют, так лучше иметь в квартире соседей, чем каких-то незнакомых, которых нам конечно же навязали бы жилищные власти. И потом, мы не думали, что нам когда-нибудь еще понадобится вторая спальня..." И снова осекся. Навстречу в гостиную медленно, приволакивая ногу, как после удара, вышел высокий лысеющий мужчина. Плотно сжатые губы. А глаза... ух… даже поежилась... так и проедают насквозь. И Фридхельм. Плечи каменеют. У всхлипывающей матери тихонько руку высвобождает. "Vater, Фридхельм приехал. Познакомься, это его жена, Бранка." Молодец, старший братец, не растерялся. Хоть там в подъезде и уставился, как будто ежа проглотил. Только отцу на его старания, как видно, чихать. Так и сверлит взглядом. Эх ты, сына встречает, называется. Сухарь. Ну что же. Меня тоже голыми руками не возьмешь. Сама подбородок вздернула. Что скушал, немец? Мы еще посмотрим, кто кого. А герру Винтеру на ее боевой задор плевать с высокой колокольни. Постоял-постоял. Развернулся и строевым шагом, приволакивая ногу, промаршировал в другую комнату. Без единого слова. И бровью не двинул. Братья переглянулись, как будто им такое давно знакомо. Фридхельм хмыкнул безрадостно. "Не сердись, сынок. Отец у нас приболел..." "Отец так и не простил нам с тобой проигрышa в войне." Ровным голосом пояснил Вильгельм. "Даже так? Ты тоже теперь в немилости?" При свете лампы мать пригляделась, заметила, видно, и худобу, и руку, и снова застонала-заплакала. "Mutter, bitte. Ich bin schön gut." [Мама, пожалуйста. Я уже в порядке] "Я не верю... не могу поверить до сих пор... Бог милостив." Вильгельм негромко. "Я тоже, знаешь, с трудом верю. Своими глазами видел твой почерк на фотографии... а потом нам прислали извещение и твой Wehrpass*." И Фридхельм ему поверх головы матери. "Потом об этом." *** Далеко за полночь в ванной комнате. "Воды горячей и отопления уже год нет, и электричество – то есть, то нет его." Извиняется фрау Винтер. "Вот и греем воду на плите." Эка невидаль - отопление! Дымящееся паром ведро - вот это настоящее седьмое чудо света. Сдерла с себя вонючие обноски, приросшие как вторая кожа. При свете свечи - в запотевшем зеркале - взглянула и замерла. Больше года в зеркало не гляделась. Но лучше бы и вовсе не смотрела... Ребра выпирают. Кожа вся в серых пятнах. Шея тощая. Волосы хоть плачь. Чудо-юдо, не для людских глаз. Дверь за спиной скрипнула. Едва успела прикрыться. "Ich bin's," Фридхельм протягивает бутыль с керосином. «Вот. Мы на фронте так от вшей избавлялись.» "Danke." И полотенце до подбородка. "Подожди, не закрывай дверь. Мать тебе свою сорочку и халат передала." "Danke." "Ты что, Бранка?" "Ничего, все замечательно. Да уйдешь ты или нет?" Пожал плечами и обратно по коридору. И голос – несвойственно легкий, наверное, ради матери, бодрится. "Ну а вы-то все как тут?" *** Конечно, братья до утра сидеть будут. А ей не спится, хоть и устала. В чужой комнате. В чистой теплой постели - как давно мечтала об этом! Аккуратные ряды пыльных книг на полках. Точно как Фридхельм и рассказывал. Чьи-то фото, картины на стенах - в темноте не разобрать. Игрушечная машинка. Увидев машинку, Бранка хихикнула. "Я в твоей комнате ничего трогать не разрешала, как будто чувствовала, что однажды ты вернешься." Улыбка на лице фрау Винтер потускнела. "Правда, тут ведь Вильгельм сейчас живет - его спальня к Беккенхауэрам отошла..." "Я могу и в гостиной на диване." Поспешно перебил старший брат. "Нет, зачем менять все ради меня? Давайте, я буду на диване." "Что ты, сынок, куда это годится! А жена как же?" Первый раз взглядом встретились. Улыбнулась нерешительно. Улыбкой тети Петры. И немного - улыбкой Фридхельма. "Бранка? Мы на диване и вдвоем поместимся." Отчужденно, словно издалека. Словно уже забыл. И вот, она лежала в его кровати – в его же спальне – и прислушивалась к двум негромким мужским голосам, доносившимся из гостиной. Уже искупались оба. Керосином несет и от нее, и от Фридхельма. Мать перед сном постучала в дверь. "Fühlen Sie sich wohl darin?" [Как вы тут устроились? Все хорошо?] "Ja, danke schön." [Да, спасибо большое] Постояла на пороге. "Wenn Sie noch etwas brauchen, bitte sagen Sie mir." [Если вам еще что-то понадобится, дайте мне знать] "Bitte, Sie können mich duzen." [Пожалуйста, со мной можно на ты] Женщина кивнула неуверенно. "Guten Nacht." [Спокойной ночи] *** Фридхельм пришел под утро - уже светало. Спросонья подскочила и рванулась за ножом – да хоть за чем-нибудь для защиты. Не привыкла еще, что можно без опаски. Он стоял у книжной полки. Рассеянно пробегая пальцами по корешкам книг. Ей виднелся край его щеки - кожа чистая, докрасна растертая. Подбородок в порезах от лезвия бритвы. Вдруг рассмеялся коротко и невесело, как будто что-то вспомнил. Неожиданно кольнуло в груди. До сих пор их было только двое. Все прочие были врагами. Колючий, жесткий, молчаливый, и все-таки… до сих пор она была ему нужна. А теперь он был в кругу семьи, и она снова была одна. Что она теперь для него? Какое место ей положено в этой новой жизни? Лег рядом. Узкая подростковая кровать. Подвинулась к стене, чтобы ему больше места досталось. Глаза сами собой закрываются. И уже сквозь сон услышала. " Branka, es ist schön dass du da bist.” [Бранка, как хорошо, что ты тут] *** Девушка вбежала – почти влетела - в комнату. Раскрасневшаяся, рослая, красивая. Русые пряди по плечам. На бегу бросила: "Guten Abend, Frau Winter!" [Добрый день, фрау Винтер] На шею бросилась. "Friedhelm, aber das ist unmöglich!" [Фридхельм, это же невероятно] Ладонями по щекам. Глаза блестят. Наглядеться не может. Пальто старое, потертое. Губы бледные. И все равно красивая. Чересчур даже… и прижимается слишком уж… Бранка не удержалась. "Кхм..." Обернулись. Фридхельм усмехнулся. "Бранка, это Чарли, девушка Вильгельма, и, кстати, твоя будущая невестка." Девушка опять зарделась. Стала еще красивее. Но так и быть… невесте старшего брата простительно быть красивой. "Не торопи события." Вильгельм, только что вошедший в комнату, прислонился к дверному косяку. "Aber klar! Если учесть, сколько времени у вас двоих ушло на первое признание, свадьба будет лет через двадцать." Подошла. Смущенно руку протянула. Взгляд открытый и... чистый. Как у ребенка. Только у детей и бывают такие яркие, незамутненные виной глаза. А Вильгельм уже сухо по-деловому. "Чарли только что со смены из больницы. Она попробует договориться с врачом, чтобы тебя без очереди взяли на обследование." Все трое почти в один голос. "Ой, правда, спасибо вам... тебе!" "Не за что. Надеюсь, мне удастся уладить, чтобы начальство в больнице не узнало." "Вот еще... Куда мне торопиться." "Кхм... Кхм..." "Бранка, ты, что, простудилась? Почему все время кашляешь?" "Нет, это я так." И многозначительно глянула. Еще немного вот так проходишь – с твоим-то хрипом в груди - и торопиться точно некуда будет. Разве что на ближайшее кладбище. "Первым делом, конечно, нужно оформить твои бумаги. Ведь официально ты в списке погибших. В этой неразберихе у нас вечность уйдет, чтобы доказать обратное. Мне самому Entlassungschein** только три месяца назад выдали... Вот что, у тебя сохранился Soldbuch***?" "Ну как же я мог его потерять? Подумать только… Через все Судеты и советские посты без этого никак. Конечно, я повсюду носил в кармане солдатскую книжку – пусть полюбуются на мой богатый послужной список." В лицо быстро заглянула - брови сведены, жесткие складки у рта. И у Вильгельма вдруг на скуле желвак заиграл. "Я всего лишь хочу помочь, Фридхельм. Я сам через эту бюрократию недавно прошел, и знаю, без официальных документов и регистрации в полиции тебе не получить ни разрешения на работу, ни пайка..." "Danke. Напомни мне, ты после Польши и штрафного батальона сколько уже прохлаждаешься - с конца прошлой весны, кажется? А я дома всего третий вечер. Может, дашь увольнительную хотя бы до конца недели, Herr Oberleutenant?" Козырнул насмешливо старшему брату. Ну что за... вояки разнесчастные. И Чарли стоит истуканом – ручки сумки вертит. Пора было вмешаться. "Хватит, потом поговорим. Там обед уже, наверное... Я с голоду помираю." Расселись вокруг круглой исцарапанной столешницы. Фрау Винтер торжественно внесла горку чудом сохранившихся каменно-твердых печений. Чарли улыбнулась грустно и светло. Русые волосы от пара завились. "Почти как раньше. Даже не верится. У меня с самого утра - как услышала - на работе все из рук валилось. Все думаю – вот глупая - а вдруг дверь откроется - и Грета, тоже... Вдруг кто-то войдет и скажет мне, что она тоже выжила?" Вильгельм осторожно ладонью ее пальцы накрыл. "Жаль, Виктора тут с нами нет." Тихо прибавила Чарли. "Да..." Фридхельм глаз не поднимает. "Забыл спросить, он-то еще в Берлине?" "Вернулся в Польшу. Нашел какие-то документы в архивах, что его семью туда отправили в гетто. Пытается отыскать следы. Знаешь, говорят, иногда люди выживают и там…" Ответил Вильгельм. «Почему-то мне кажется, он уже не вернется сюда.» Задумчиво продолжила Чарли. «Я с ним виделась перед самым его отъездом. Он сказал, все в Берлине напоминает ему о… ну в общем, о людях, которых он потерял. И о той жизни. Воспоминания…» «Не только у него...» Перебил Фридхельм. «Хотя, не спорю, у Виктора гораздо больше права горевать, чем у кого-либо.» «А я думала, что право на горе универсально, как и право на смерть.» Слова сорвались с губ, прежде чем Бранка успела задуматься. Как у попугая… Все разом посмотрели в ее сторону. Как будто только что заметили ее присутствие. Опять – уже в который раз со дня их прибытия – Бранка ощутила себя третьей лишней. Она покраснела и уставилась в пол. Фридхельм коротко рассмеялся. «Бранка, никогда не поверю, что ты по своей воле раскрыла одну из моих книг.» «Да вот, раскрыла. Ну и что с того?» Огрызнулась она. Все равно целыми днями делать нечего – только сидеть в твоей комнате и прошмыгивать украдкой в туалет – чтобы, не дай бог, не попасться на глаза твоему отцу. «Разве я тебе не говорил, что в этих книгах теперь никакого толку?» «Вот это новости.» Улыбчивое удивление Чарли было немного наигранным. «Фридхельм –и отговаривает от чтения.» Только плечами пожал. «Эти книги писались людьми. Вот тебе и причина, почему они потеряли всякий смысл.» «Виктор говорил, что встречался с тобой в 44ом тогда, в Польше.» Нарушил молчание Вильгельм. «Мы думали, он был последним из нас всех, кто тебя живым видел..." "В подробностях нашу встречу описал или все-таки умолчал о главном?" Голос сорвался. Со скрипом стул по паркету. "Прошу прощения." Вильгельм вслед устало. "Не стоит, Фридхельм, мы же все там были." Замерла нерешительно. Пойти за Фридхельмом? Все-таки, не надо. Лучше пока о себе позаботиться. Сколько еще ей просиживать в его спальне и листать пыльные скучные книги? «Вильгельм, что мне нужно сделать, чтобы получить вид на жительство и разрешение на работу? Все мои документы при мне, но я все-таки иностранка. И… Шарлотта... извини, Чарли, а ты не могла бы кому-нибудь из начальства слово за меня замолвить? Я когда-то на сестринских курсах училась в Вимперке, конечно, всего несколько месяцев, еще до войны, никакого сертификата не успела получить. Потом доктору у нас в селе помогала. Еще я немного знаю русский – сейчас это может пригодиться. Может, вам в больнице санитарка или помощница медсестры нужна…» Немцы обменялись взглядом. «Я попробую…» Неуверенно сказала Чарли. «Просто… мое поручительство не самая лучшая рекомендация. Начальство назначает своих.» «С видом на жительство должно получиться.» Прибавил Вильгельм. «Советские власти не слишком добры к беженцам с восточных территорий – одно время им даже продуктовых пайков не выдавали – но ты ведь по документам чешка, а не немка, правда? Что касается работы в госпитале… Согласен с Чарли. Всем нам, особенно бывшим участникам военных действий, сейчас несладко. Почасовая работа. В основном, временная. В обмен на продуктовые купоны. И даже такую работу нелегко получить. Я, например, на строительстве успел поработать. А потом встретил бывшего одноклассника и он мне помог устроиться в почтовом отделении.» «Ты? На стройке?» Она недоверчиво взглянула на молодого человека. По нему сразу видно – не из простых работяг. Даже сейчас, в своей поношенной одежде и с неровно остриженными волосами. «Нечему удивляться. Мне приходилось выполнять работу гораздо хуже тогда, в штрафном батальоне…» Он осекся и побледнел. В его взгляде мелькнуло что-то от загнанного зверя. «Не надо.» Чарли торопливо придвинулась поближе. Бранка отступила в кухню. Снова третья лишняя. Еще и ненароком ставшая свидетельницей чего-то личного. Чего-то очень хрупкого. Чего-то не для посторонних глаз. *** Неясно, что было причиной – проблески настоящего чувства, влечение, или просто инстинкт самосохранения, но они с Фридхельмом ни разу не ссорились во время путешествия. Ни разу не отдалялись друг от друга. А теперь – то одно, то другое – и все вело к тому, что она его совсем не знает. Этот новый, едва знакомый ей Фридхельм тревожил и смущал ее. «Да что с тобой такое? Как с цепи сорвался.» «Не тебе говорить. Сама на меня с самого утра рычишь.» Они говорили шепотом. Стены в спальне были не толще картона. «Это только потому, что не могу видеть, как ты со всеми обращаешься. Ну вот сегодня, за что ты огрызнулся на Вильгельма? Не было никакой причины.» «Только потому, что ты чего-то не видишь или не понимаешь, не означает, что этого нет.» «Так объясни.» «Раз уж настаиваешь… Мой брат искренне верит в то, что он теперь стал другим человеком. Утратившим все юношеские иллюзии." «И что с того? Может, он их и утратил. Мы все их утратили.» Фридхельм зло усмехнулся. «А знаешь ли ты, что Вильгельм объявил мне вчера? Что, оказывается, я был прав с самого начала, и что эта война была бессмысленна. So ein Bart! [Америку открыл] И потом он сообщил мне, что даже если и так, нужно постараться и жить дальше. В жизни есть смысл, и есть ради чего жить. До тех пор, пока мы все живы и вместе, что-то в этом роде. Все те же детские фантазии. И он называет это утратой иллюзий.» Ей подумалось, что Вильгельм не так уж и неправ. Но вслух она сказала. «А как тогда насчет твоей матери? Как только она входит в комнату – ты тут же выходишь вон. Когда она задает вопросы о нашем путешествии или Бохмервальде, из тебя слова в ответ не вытянешь. Ты что не видишь, ей так тебя не хватало. Ты причиняешь ей боль, когда ты вот так…» «Ты что, и в самом деле веришь, что ей было бы легче, если бы я выложил всю правду?» «Не обязательно ведь все рассказывать. Хотя бы рядом с ней ты мог бы побыть. В конце концов, тебе повезло, что у тебя есть мать, и что она жива. Мне бы такую мать, как твоя. Чтобы так обо мне заботилась и переживала.» «Да я б с радостью отдал тебе свою, если уж тебе так хочется, чтобы тебя душили в объятиях или причитали над тобой как над покойницей.» «Ох, какая шутка замечательная! В тебе вообще хоть что-то человеческое осталось?» «Возможно, что и нет, но тебе не стоит беспокоиться по этому поводу.» В глазах защипало. Она поспешно отодвинулась. Предательски скрипнули пружины матраса. Того самого матраса, блюстителя строгой нравственности. Только обрадовались, что вот, наконец-то, можно на кровати и без свидетелей… Не тут-то было. И не пошевельнешься – сразу все члены семьи, даже глухой дед-Беккенхауэр, все услышат. "Wo gehst du denn?” [Ну и куда ты?] Если честно, она сама не знала. Непокрытый пол холодил ступни. Он тоже поднялся. «Ну же, Бранка, давай спать. Уже полночь.» «Спи, а меня не трогай.» Вздохнул. Подушку стащил с кровати. «Если уж тебе так приспичило… Вот, кровать теперь вся твоя. Наслаждайся.» Как обычно, в его голосе не было гнева. Только насмешливое терпение, как будто с капризным ребенком говорил. Почему-то от этого она еще больше обозлилась. "Bist du verrückt? [С ума сошел?] Подхватишь воспаление легких, тут тебе и конец." Не ответил. Вытянулся рядом на полу. "Guten Nacht, liebe Frau. [Спокойной ночи, женушка] Бррр… ну и холодина." То ли смеяться, то ли за уши его отодрать. «Ну что ж…» Он осторожно придвинул свою подушку поближе. «Настроение у тебя уже поднялось. Почему бы этим не воспользоваться?» Холод половицы под ее голой спиной. Тепло его тела сверху. Смутно белела пустая кровать в свете недавно установленного уличного фонаря. И тиканье ходиков в гостиной. *** В первый раз за столько времени она была одна. Без Фридхельма. Вильгельм ушел на работу с утра, а Фридхельм тоже где-то шатался. Своим сказал, что идет в Wehrersatzdienstelle****. У нее на этот счет были большие сомнения, но ладно уж. Думала, так весь день в комнате и просидит – кому она тут нужна. Но всего через полчаса - осторожный, словно извиняющийся стук в дверь. "Бранка, надеюсь, я не побеспокоила. Я тут вам... тебе платье приготовила. И пальто. Но нужно мерку снять, чтобы подогнать по фигуре." Улыбается. Ямочки на щеках. "Я шить совсем разучилась. Так, по мелочам. Мальчикам пуговицы на рубашки. Мы привыкли все на заказ или готовое. А теперь вот приходится вспоминать." "Давайте, я вам помогу. У меня тетя пол-деревни обшивала, меня тоже научила." Стрекочет швейная машинка. Отблески солнца на полированной поверхности пианино. «Пианино… все спросить хотела… это ваше?» «Я когда-то неплохо играла. Но потом… в основном, держали для Фридхельма.» Бранка даже шить перестала. «Фридхельм? Я не знала, что он играть умеет.» «О да, и еще как!.. то есть… умел…» Фрау Винтер запнулась на полуслове. «Я… думаю, нам бы его сейчас нужно продать или кому-нибудь подарить. Чтобы ему не напоминало зря. Эрнст давно хотел от пианино избавиться, но я не могла… Пианино, книги… и все, что в комнате Фридхельма.» «Да, я заметила игрушечные машинки.» «Так глупо с моей стороны… Aber egal.. Branka, ich möchte mit dir über etwas zu reden.." [Но неважно… Бранка, я с тобой о другом поговорить хотела] Остановилась. Ткань в руках мнет. Бранка сразу насторожилась. Не дура ведь, видела, как другие женщины в селе на нее искоса поглядывали. Те, кому не хотелось, чтобы сын женился на безродном кукушонке. И теперь понимала, что пришла в этот дом ниоткуда. Гордиться особенно нечем - рыжая оглобля, не умница-раскрасавица Чарли. Кто знает, что за фройляйн у вашего сына до меня на примете была. А немка неожиданно... За руки схватила. Губы дрожат. "Ты не подумай… Я к Фридхельму с расспросами не приставала. Это Вильгельм мне все рассказал... Бранка, как мне тебя благодарить за то, что мой мальчик домой вернулся..." Даже неловко. У самой щеки загорелись. Как бы руку понезаметнее из ее хватки вытянуть. "Ну что вы... Не за что... Я ведь не..." Но немка уже говорила. Взахлеб. Видно, долго накапливалось. "Я ведь за них обоих молилась. Все эти годы. Все ночи. Я этой проклятой войны никогда не хотела. Это ведь мужчинам интересно - Эрнст вот на стену карту приклеил, каждый день булавками отмечал кто, где, куда - а мне слезы. А я каждый день мертвею... только бы мальчики целыми и невредимыми вернулись… С Вильгельмом проще - он всегда был серьезным рассудительным мальчиком. Сначала на одной войне побывал, вернулся, и она - эта война - ему вглубь не так въелась. Вот почему я всегда знала, что если кто и вернется, так это он. Вот и не волновалась так. А Фридхельм... ты ведь его до войны не знала. А он совсем другим был… Ласковый такой. Читать любил. Стихи какие-то там писал. Эрнст все его дрессировал - и без толку." Засмеялась сквозь слезы. "Вильгельм с детства отцовские рассказы про ту первую войну любил слушать. Еще маленьким был, а уже знал все виды оружия, все униформы. А с Фридхельмом беда… До войны и оружия ему и дела не было. В школе драться не любил - вечно приходил, то нос разбит, то учебники разорваны. Брат его когда защищал, а когда посмеивался." Вздохнула. Краем платья лицо обтерла. Извечный такой, женский жест. Тетя Петра тоже так... "А в 43м Фридхельм вернулся домой в отпуск по ранению – его как будто подменили. Отцу огрызнулся. В первый раз. До того никогда. Молчаливый. Как будто замороженный. Только ночью не спит - все по комнате расхаживает. Уехал раньше срока. Я плачу - прошу его - а он даже в лицо не взглянет. Я тогда еще - как чувствовала - он дверь захлопнул, а я мертвею. Как знала, что не увижу больше... А в июне прошлого года - человек тот фотографию прислал и письмо. В сентябре и официальная повестка пришла. Вильгельм тогда только вернулся, как побитый ходил. Будто не в своем уме. Эрнст только-только после инсульта. В городе русские войска. Здания после бомбежек. Беккенхауэры вот… А мне было все равно. Мне каждую ночь снился мой ребенок. В лесу. В грязи. Меня зовет. Знала бы где, пешком бы пошла - отыскала бы..." Спохватилась. "Что я все о себе... Это уже прошло... Оба сына вернулись. Мне так повезло. Я радоваться должна, а я тут… Просто… вижу, что мальчики не рады, а как им помочь – не знаю. Хорошо хоть ты и Чарли…» «Да.» Теперь тему можно было сменить. «Чарли хорошо справляется с ранами. Телесными. Душевными. Всякими.» Чего о ней, Бранке, не скажешь. «Это правда. Но расскажи мне о себе хоть немного. Где теперь твои родители? Как это они согласились тебя отпустить? Так далеко от дома.» "У меня нет родителей." Видно, не все ей Вильгельм рассказал. Или, скорее всего, Фридхельм - Вильгельму. "Ох, девочка, прости. Я думала, раз ты из Судетской области и по-немецки знаешь... Я уверена была, что хоть один из твоих родителей просто должен быть немцем." А что бы ты сказала, если бы другой был евреем? На миг всколыхнулась мутная накипь в самом нутре. И сразу жалость. Стоило только взглянуть на смущенную немку. Эти морщинки в углах ее глаз и усталые складки у рта. Она-то в чем виновата? "Вы не так поняли. Я сирота. Мои родные умерли еще до войны." Прости, тетя Петра. Вацлав. Джолана. Прости и ты, Степанка. Всем вам нет теперь места в моей новой жизни. Не могу я жить, когда вы камнем тянете меня на дно - назад, в прошлое. ____________________________________________________________ Некоторые термины, встречающиеся в главе: *Wehrpass – военный билет, обычно в случае смерти солдата выдавался родным **Entlassungsschein – справка об увольнении ***Soldbuch – солдатская книжка (с заметками о службе и идентификационными данными) ****Wehrersatzdienstelle – точного термина на русском мне найти не удалось. Это что-то вроде базы призывников, где хранятся данные о каждом солдате