Ein Anderer Tag

Февраль - Октябрь 1946 Эта новая жизнь в Берлине оказалась удивительно проста по сравнению с той, прежней. В прошлом году перед ними стояло столько неразрешимых вопросов. Сгинуть в Судетах или рискнуть и пробираться в Германию? Где заночевать? Как бы сплести небылицу поправдивее, завидев очередной караульный пост? Теперь не осталось никаких вопросов. Только один насущный, над которым все сообща ломали голову – где достать еду. Ведь дневной паек все урезался. Все жильцы квартиры – Бранка, Винтеры, Беккенхауэры и фройляйн Крюгер, востроносая и востроглазая соседка, которую только недавно к ним подселил жилищный комитет (битва за кабинет герра Винтера была проиграна, так толком и не начавшись) – каждый по-своему решал вопрос о еде. Младший Беккенхауэр, уже приловчившийся к тому времени ковылять на своем плохо пригнанном протезе, устроился сторожем на недавно открывшийся завод. Его мать была занята в строительстве, и ей, единственной, положена была продуктовая карточка первой категории. Старик Беккенхауэр предпочитал дремать целыми днями, чтобы, как он говорил, обмануть брюхо. Мудрая не по годам фройляйн Крюгер решила гору обойти. Она сдружилась с русским офицером. Тот, правда, два слова не мог связать по-немецки, и познания фройляйн в русском были едва ли глубже. Но каким-то образом этим двоим, видимо, удалось добиться взаимопонимания, поскольку мало того, что фройляйн Крюгер получала теперь дополнительный паек, так ей - к немому возмущению фрау Беккенхауэр - еще и удалось где-то раздобыть сигарет… Фрау Винтер взялась готовить для всех жильцов, а в оставшееся время шила и копалась в куче щебенки на заднем дворе – безуспешно надеясь развести огород и вырастить свои овощи. Герр Винтер стойко отказывался принимать какое-либо участие в том, что он презрительно называл мышиной возней, и так же стойко игнорировал все увеличивающееся количество квартирантов. Лишенный своего кабинета, он закрывался в спальне на целый день, так что его супруга вынуждена была искать прибежища в кухне. Вильгельм был занят тем, что старался удержаться на своем рабочем месте. Оккупационные власти отдали негласное распоряжение при приеме на работу отдавать предпочтение бывшим Mannschaften [рядовым], а не офицерам. Фридхельм в последнее время был себе на уме. Что есть он – что нет его. Иногда пропадал по целым дням неизвестно где, и неожиданно появлялся с таинственным свертком, в котором оказывались французские или английские мясные консервы. Ничего дурного не подозревающая, Фрау Винтер расплывалась в улыбке и бежала на кухню колдовать над новым рецептом мясного пирога. Но Бранка была настороже. Без продуктовых карточек и разрешения на работу, откуда же Фридхельму было достать эти деликатесы, если не с черного рынка? А тамошние ребята, понятно, ничем задаром не делились. Она решила помалкивать. И у самой рыльце в пушку. На валюту положиться нельзя. Reichsmarken теперь разве что плиту разжигать. AMС Marken* обесценивались день ото дня – вечером уснешь почти богачем, а просыпаешься снова полунищим. Конечно, в больнице платили зарплату надежными бартер талонами – еще с конца 44го, но талонов так часто не хватало. К счастью, заколку для волос удалось приспособить под отмычку. С тех пор, как в доме появилась фройляйн Крюгер, громоздкий стол-бюро из кабинета герра Винтера теперь приткнулся в гостиной. И когда дела становились совсем уж плохи или очереди в пунктах обмена талонов были слишком уж длинными, Бранка тайком утаскивала рубашку, какой-нибудь портсигар или фамильную запонку из замшелой сокровищницы Vater и спешила прямиком в толкучку на Александровской площади. И уболтать на банку тушенки. Мешая русский с немецким - вставляя на лету подхваченные словечки. "Откуда ты такая горластая, рыжая?" "И греха не боишься?" "От тебя-то? Кишка не тонка? Хорош begrapschen [лапать], солдатик." После двенадцати на смену в больницу. До зеленых чертиков в глазах мыть полы - разносить подносы – выносить ночные горшки. До самого позднего вечера, пока все эти горшки, бинты и хирургические инструменты не начинали мельтешить и сливаться перед глазами. За обедом за столом напротив Чарли - единственное пятно света в полумраке серых застиранных простыней и облупившихся закопченных стен. "Знаешь, немецкие и русские стоны боли звучат совсем одинаково." Чарли улыбается рассеянно своей тарелке. "Ich hab' das seit schön ein Jahr gewissen." [Я об этом еще год назад догадалась] По выходным наряду с другими берлинцами в обязательном порядке - Schatzsuche. [поиски клада] Старый капор фрау Винтер на голову до самых бровей - защита от пыли, передник с большими карманами, пошитый из простыни. Груды щебня, кирпичей, обгоревшего металла. Даже через год некоторые кварталы не пройти напрямик. Все сгодится для обмена. И эмалированная кастрюля, и чьи-то пыльные ботинки. Иногда удача - блеснет в глубине мусора обрывок золотой цепочки или обручальное колечко. Лучше не думать о том, как оно там оказалось. В отдельный карман собирала окурки. Когда табака набирается много - его можно свернуть в новую сигарету. Этим даже папаша Винтер, несмотря на свои несгибаемые третьерейховские принципы, уже не брезгует. Эта жизнь не была легкой. Но часто Бранка улыбалась без причины, возвращаясь поздно вечером домой. До боли острое ощущение быстро несущегося водоворота жизни, подхватившего и кружившего ее, как пылинку в воздухе. Свободную. Счастливую, несмотря на боль в полупустом желудке и протершиеся подошвы туфель. Каблуки выбивали стаккато по разбитой тротуарной плитке. Отросшие волосы вились на ветру. Свист и реплики русских солдат ей вслед. Она бессознательно улыбалась в ответ – просто так, от радости жизни, чуть ли не приподнимающей ее над землей, как воздушный шарик. Раз или два ей пришлось улепетывать от ободренного ее улыбкой ухажера и вскакивать на подножку трамвая на ходу. Бранка не была наивной или глухой – слухи об излишней настойчивости солдат, конечно, доходили, но она не то чтобы им не верила, скорее не придавала значения. Казалось, ничего плохого с ней случиться не может – только не тогда, когда она чувствовала себя на недосягаемой высоте. Только поздно вечером или рано утром и виделись с Фридхельмом. И в суматохе последних месяцев Бранка заметила это не сразу. Приходили и уходили в разное время. В потемках – наощупь, к кровати. Глаза уже слипаются. Быстро проводила рукой по его щеке или плечу. Как ты, мол? В ответ небрежно обнимет. Все нормально. Ничего. Хотелось ей сказать. Прорвемся. Кроме них в семье и прорываться-то было некому. Вильгельм только-только поступил в недавно открывшийся Universität unter den Linden** и безуспешно старался накопить денег, чтобы съехаться вместе с Чарли. Vater скорее пулю себе в лоб пустит, чем признает, что еще одна война окончательно проиграна, и Берлин теперь не только и не столько для немцев. Mutter так и будет нервно сжимать руки и вздрагивать от каждого беспечно разудалого русского словца. Ночью спросонок. Вскрик - тяжелое мутное оттуда, с восточных лесов и полей. "Шшш, bleib ruhig. Friedhelm, ich bin's." [Тише, Фридхельм, это я] И вслед за этим - осторожные шаги и узкая мерцающая полоска света из-под двери. Мать… всегда на страже своего сына. *** Отец... как и полагается главе семьи, к обеду выходит всегда последним. Никто не смеет притронуться к еде, покуда он не займет место во главе стола. Хоть угрожающее урчание голодных животов двух бывших вермахтовцев уже громче гула военных самолетов. В эту пятницу герр Винтер, похоже, превзошел самого себя. Ходики тикают. Большая стрелка по кругу. Маятник. В глазах уже зарябило следить. Семь минут. Восемь. Живот ныл, хоть и не от голода. Красные дни календаря. Совершенно неожиданно – больше года, как ничего не было. Вот теперь еще и об этом заботиться придется. "Может, он у вас задремал над старой картой военных кампаний?" "Branka, bitte." [Бранка, я тебя прошу] Переглянулась с Чарли. Смешинка вздрогнула в уголке губ. Шаги за дверью. "Endlich da." [Наконец-то] Брови насуплены. На белоснежной рубашке ни морщинки. Брюки стрелочкой. И ведь каждый день так. Хоть никуда не выходит. Вот еще фрау Винтер забота – выстирывать и выглаживать все это. "Ernst, wir haben heute Fleiß. Die Mädchen und Wilhelm..." [Эрнст, у нас сегодня мясо на обед. Вот девочки и Вильгельм…] "Wer ist in meinem Büro eingebrochen?" [Кто рылся в моем бюро?] Спохватился, наконец. Уже все, что хоть какую-то ценность представляет, пересчитать - пересмотреть успела. Фрау Винтер испуганно моргает. Застыла с половником над кастрюлей супа. Фридхельм скривился едва заметно. У Вильгельма взгляд прямой. "Was meinst du, Vater?" [Что ты имеешь в виду, отец?] "Schämt ihr euch! Nur für ein Stück vom Fleiß... " [Как вам не стыдно. Ради какого-то куска мяса…] Ого, сейчас пойдет проповедь читать. Как бы доблестно павших героев опять не упомнил, как в прошлый раз, когда сцепился с Фридхельмом. Обед остынет. Не выдержала такого пафоса. "Pferdenfleisch, Vatti, nur Pferdenfleisch. [Конина, папочка, всего лишь конина] Ваша запонка на больше и не потянет. Хоть и с фамильным гербом, но это вам не американские часы с Микки Маусом. На черном рынке за них вдвое больше дадут." Ух, таким орлиным взором сжечь заживо можно. Спокойно, Vatti, вот только пожара посреди гостиной нам еще не хватало. Дух перевести не успела, а гроза уже над головой Фридхельма. "Ты... мало того, что удалось спасти шкуру, пока те, кто, несомненно, лучше и достойнее тебя, сражались и погибли, так теперь эта грязь, которую ты в мой дом привел... чтобы она разворовала и распродала все, что для нас, германцев, свято…" Молчат - и мать, и Вильгельм. Хотя мясо все есть вроде как собирались. У Чарли щеки пылают. И Фридхельм - взгляд тяжелый, в себя. «Бранка тут ни при чем. Я ей отдал запасные ключи от твоего бюро. Она продала вещи с моего разрешения.» «Как ты смеешь распоряжаться тем, что тебе не принадлежит? Живешь под крышей моего дома… Впрочем, чему я удивляюсь? Ну и семейка же у меня. Скопище воров, гешефтмахеров и дезертиров.» Ладно, ну ее, эту конину. И то, что грязью назвал. Бранка не какая-нибудь фарфоровая кукла. Не разобьется вдребезги от немецкой ругани. Впервой слышать, что ли? Но тут другое - другое стерпеть нельзя. "Wie kannst du es wagen, so etwas zu sagen? [Да как у тебя язык поворачивается такое говорить?] Ах ты, глупый старик. Думаешь, твои сыновья молчат, потому что им стыдно или боятся тебя? Вовсе нет! Они молчат, потому что тебя жалеют. Потому что ты - их отец. А мне вот тебя не жаль. Мне на тебя... а знаешь, что?... Легко других винить. Первую войну-то вы продули. И вторую решил дома отсидеться, так ведь? А в Volkersturm вроде как мужчин до шестидесяти лет брали? Брали! А с твоим-то опытом и отвагой - цены бы тебе в Бохмервальде не было. Ах да, я и забыла, со здоровьем плохо, ай-яй-яй, was für ein Pech [Вот незадача], если бы не такая досадная мелочь, маршировали бы войска сейчас по Москве - с тобой во главе!" «Бранка! Фридхельм, сделай же что-нибудь!» «Скажи только, что я собственно делать должен? Кляп из салфетки ей в рот?» «Эрнст, пожалуйста, ты только не волнуйся так. Доктор сказал, тебе нельзя…» «Mein Gott, was ist denn los? [Боже мой, что там у вас такое?]» Старик Беккенхауэр осторожно выглянул из своей комнаты. «Что за крики?.. Я-то думал, русские пришли. А вы знаете, что их молодчаки ходят по домам и заметают наших ребят? Какие-то там военные грехи, говорят. А я вам скажу, quatsch. Черти взялись нас добродетели учить!» «Никаких русских тут нет, герр Беккенхауэр.» Вильгельм – лицо напряженное, складки у губ – отодвинул стул, чтобы помешать старику войти. «Все в порядке. Хорошего вам вечера.» Дверь в комнату фройляйн Крюгер тоже растворилась, и сама квартирантка – свежая и розовощекая, в новом халате – прислонилась к шкафу в коридоре. Она ни слова не сказала, только наблюдала. Ее кошачья улыбка и этот ее зазывной взгляд, который она, как обычно, бросила в сторону Фридхельма, был последней каплей в чашу терпения Бранки. Смерила взглядом герра Винтера. Только его глаза навстречу - раскаленная добела колючая проволока, хлестнувшая ее по лицу. И вдруг захохотал. Невеселый такой, металлический - не смех - а скрежет. "Даже у девчонки твоей духу побольше чем у вас, вояк... И ведь права же – снова проср…ли родину…" *** Фридхельм чуть ли не бережно подхватил ее под локоть, подтолкнул к своей спальне и быстро захлопнул дверь. "Что? Вот что я такого сделала? Я только вслух сказала то, о чем все думают." "Бранка, довольно. Все тебя выслушали. Приняли к сведению. Успокойся. Ты по части красноречия сто очков вперед дашь даже Фюреру." Повернулся спиной. Оперся о подоконник. Руки вздрагивают. "Фридхельм, ну переживет он, твой отец. Правду о себе тоже полезно послушать." Обернулся. Губы побелели. Вокруг глаз темные круги. "Wie viel mehr?.. Kannst du nicht verstehen?" [Сколько еще можно? Неужели не понимаешь?] "Ну что я не могу понять, что, скажи, пожалуйста? Что твой отец на вашем горбу выезжает?... Что у него совести хватает такие вещи о своем собственном сыне говорить?" «Он – мой отец. Что бы он ни говорил или делал, он все равно мой отец. И точка. Я не хочу больше слышать, как ты с ним препираешься. Понятно? Мои отношения с отцом - это только мое дело. Тебя это не касается.» Даже растерялась. Не подступись теперь. Как зверь в капкане, огрызается и рычит. «Как это не касается? Я думала… мы вместе теперь… Ты же сам на себя мою вину сейчас взял. Ты же им всем сказал, что я тебе жена.» «Жена… Ich muss dir vielleicht dankbar sein. Только вот… мы больше не в Бохмервальде среди русских и американских военных.» Что-то такое кольнуло... Ах, да.... Ich muss dir vielleicht dankbar sein. Вот что он сказал. Не сказал ведь, ты жена моя, и я тебя люблю. А что-то совсем другое – Жена... и я тебе, наверное, должен быть благодарен. Не такая уж вроде бы и разница, но между «люблю» и «благодарен» - пропасть. _____________________________________________ Все эти зимне-весенне-летние дни и ночи. В начале прошлой весны, Фридхельм перенес две операции - на груди и колене. Чарли с трудом удалось договориться с одним врачом в другой больнице. Он согласился рискнуть и взять пациента, который до сих пор не был зарегистрирован в полиции. Чарли сказала, это ее старый знакомый. Когда-то был главным врачом в военном госпитале. И покраснела. Почему-то избегая смотреть на Вильгельма. «А ему можно доверять?» «О да.» Глаз Чарли так и не подняла. «В конце войны, когда госпиталь эвакуировался, он… мы… ну, словом, он мне кое-что должен.» Чтобы как можно меньше людей знало, операцию назначили в ночь с субботы на воскресенье. Большинство медиков в этот день брало выходной, и в больнице оставался только дежурный врач. Опять же, для конспирации, на операции присутствовала только Чарли. Да еще Бранке пришлось быть ассистентом на подмоге. Смотреть куда угодно, только не на… Протирать и подносить инструменты с подноса. Подмечать краем глаза, как Чарли упорно избегает взгляда хирурга и старается не столкнуться с ним рукой, даже случайно. Прыщик на бледной щеке Фридхельма… Все, что угодно, только не думать – не вспоминать о той ночи в землянке. Ночи, когда она безуспешно пыталась остановить кровь, забинтовать, очистить раны… Тут, в операционной, все эти щипцы, зажимы, ланцеты… А у нее тогда под рукой не было ничего кроме карманного ножика и швейной иглы. Сумасшедшая. Сейчас бы нипочем не смогла… И эта землянка, где так и несло плесенью… Этот лес и вечный шум деревьев-кустов. О, как же она с тех пор возненавидела всякую зелень – парки, деревья, даже зеленые изгороди! Когда операция подошла к концу, хирург – немолодой уже человек с усталым лицом и бесстрастными, почти бесцветными глазами за стеклами очков –поправил простыню на груди пациента. Ощупал след старой раны на плече и правой руке. «Шарлотта сказала, это вы ему тут залатали.» «Залатала? Слишком сильно сказано.» Бранка вздрогнула. «Скорее пыталась остановить кровь… и там, где пальцы… уже почти что лохмотья оставались.» «И-то хлеб. Без опыта. В антисанитарных условиях.» Он повернул руку Фридхельма ближе к свету, как будто безделушку в ювелирном магазине разглядывал. «Смотри-ка, даже швы попытались наложить? Вам бы в мединститут, что ли.» «Нет уж. Одного раза с меня достаточно. Я еще не совсем спятила.» Он невесело усмехнулся. «Вы только послушайте вашу подругу, Шарлотта. Ей вот все еще верится в светлое будущее. Не хочет, как это она выразилась, спятить. А мы с вами и вот этот юноша, по всей видимости, уже давно… того… Обречены, причем изначально.» «И вовсе я не обречена.» Немного резко воскликнула Чарли и покраснела. Было что-то такое в глазах немолодого доктора, когда он смотрел на яростно-вдохновенную Чарли, которая, верно, в этот самый момент подумала о Вильгельме… Что-то напоминающее нежность и сожаление. Укол чуть ли не ревности. Бранка внезапно остро – до боли – пожелала, чтобы хотя бы раз Фридхельм взглянул на нее так, как этот доктор или тот же Вильгельм смотрели на Чарли. Или Вацлав – на Джолану… Все воскресные сутки провела у постели Фридхельма. Вслушиваясь в его невнятный постнаркозный бред. Почему-то не хотелось, чтобы Чарли – или кто-либо другой – слышали, как он бормочет о застреленных детях или повешенных. По правде сказать, ей и самой-то слушать было тошно. Рано утром в понедельник им пришлось забрать Фридхельма – до того, как вернется на работу основной персонал и заведующий. Вильгельм прикатил почтовый грузовичок. Доктор Йен снабдил их всем необходимым – от носилок до лекарств, чтобы до абсцесса легкого не дошло. Обещался навещать каждый день после окончания рабочей смены в больнице. Фридхельм ненадолго пришел в себя, пока грузовичок подпрыгивал на ухабах, а Чарли торопливо зачитывала инструкции, оставленные доктором. Ей не удалось взять отгул, и теперь Фридхельму до вечера быть под присмотром одной только Бранки. Пальцы горячие. Сухие. Вцепился. «Бранка, я пока лежал, говорил что-нибудь?» «Тихо ты, доктор сказал, тебе нельзя…» Дребезжали колеса машины. Чарли казалась полностью погруженной в список всего, что Бранка должна была сделать до вечера. «Запомни, не давай ему слишком много обезболивающего… А вот эти пилюли – если подскочит температура…» «Бранка…» Ей пришлось наклониться, чтобы услышать его шепот. «Если бредить начну, не пуская в комнату никого. Особенно мать.» «А как же я?» Хотелось спросить ей. «Почему я-то должна слушать все это раз за разом? Я что, не заслужила права забыть и жить счастливо?» Но в глубине души она знала, почему. ______________________________________________ А дома кипела и варилась жизнь. Газеты с новостями Нюрнбергского процесса. Новые демаркационные линии. Секторы. Пропуска. Каково немцам теперь самим жить в гетто? После того, как они столько лет наблюдали за тем, как их соседей увозят в вагонах для скота? Им-то потяжелее будет, чем ей. Она другого Берлина и не знала. Она как-то сразу приняла все эти правила, как забавную игру. Какофония языков и униформ. Секретный код переглядываний и подмигиваний, которые расшифровывались от простого «Есть тушенка для продажи» до срочного «Полиция. Уноси ноги!» Как рыба в воде. ________________________________________________ Только раз заныло в левом боку. В тот день, когда услышала в приемной врача с детства знакомое zkurvený život. [Бл…кая жизнь - чешский] Поднос с размаху на колени больному - тот только охнул - и в коридор. "Ahoj!" [Ну здравствуй!] Обнялись как брат с сестрой. Хотя в первый раз в жизни и виделись. "Откуда?" "Как?" Такой шум подняли, что старшая медсестра выглянула. Пришлось спуститься на задний двор. Угостил папиросой. Настоящей - не окурок. Папироску сразу в карман – может, после такого подношения герр Винтер сменит гнев на милость. "Мир тесен. Ребят наших встречал, бывало, а девчат ни разу." Вырвалось бездумно. "Я с мужем тут." "Из какой торговли? Я наших всех тут знаю." Глаза блестят. Цвета неба. Только не того серого Himmel над Берлином, а ярко-голубого nebe ее родины. Запнулась на полуслове. "Я... мне пора. Дежурство." "Приходи после дежурства, слышишь, и мужу скажи, вместе приходите. На Александровской площади спросите Лудвика. Да, муж, наверное, и сам про меня слыхал. Меня тут все наши знают..." Еще три недели после этого на черный рынок носу не показывала… __________________________________________ Плыла как рыба в воде. Видела, но не замечала... Лишенные крова солдаты. Только-только из трудовых лагерей. Днюют и ночуют на Лертерском вокзале. Полиция их с угла в угол гоняет. Женщины и дети, согнувшиеся под неподъемными вязанками дров. Очереди за бесплатным обедом. Мальчишки-школьники, ворующие уголь с вагонов. Trümmerfrauen***, которым давно уж за 50т или даже 60т перевалило. Швейная машинка в кухне стрекочет всю ночь на пролет. Фрау Винтер перелицовывает старые довоенные платья соседок в обмен на продуктовые талоны. У Чарли глаза как два огонька. Оба родителя погибли еще в 45м, при бомбежке. Лучшей подруги Греты уже нет. Ютится в одной комнате с еще одной медсестрой. И даже все это не притушило огоньков. Вильгельм перебивается на временной работе. И вдруг ни с того ни с сего бросает все. Проводит дни и даже недели, покуривая на заднем дворе или бродит по улицам без толку. Пять лет назад Вильгельм был блестящим офицером без какой-либо склонности к учению. Его ждала военная карьера. А Фридхельм тогда только-только из школы и собирался поступать на философское отделение. В тайном сговоре с матерью и втайне от отца. Пять лет спустя братья словно поменялись ролями. У старшего поубавилось героизма. Год в штрафном батальоне сослужил хорошую службу – его приняли в университет. При новых порядках быть дезертиром было предпочтительнее, чем доблестным войном. Дезертировал из частей вермахта – значит, был против фашистского режима. Дезертирство теперь многие пытались выдавать за пацифизм. А вот младшему теперь заново - как тесную школьную форму - примерять прежнюю жизнь. Как путник в незнакомом городе - карту, листает старые книги и осторожно ставит обратно на полку, так и не прочитав ни страницы. Ночами просиживает перед окном и незажженный окурок во рту гоняет. Пропадает где-то на почасовой работе. Бранка понятия не имела, что это была за работа. Легальная ли? По улицам петляет – чуть завидит вдали патруль – сразу сворачивает в переулок. С соседями почти не общается. Лицо каменеет всякий раз, когда представитель домоуправления барабанит в дверь с очередным сводом правил и тарифами на использование электричества. Никогда об этом не упоминалось, но Бранка точно знала - в Wehrersatzdienstelle за новыми документами Фридхельм так и не пошел. Догадки… Подозрения… Пропахшие болотом, хвоей и запекшейся кровью. Бранке так хотелось зажать нос – закрыть глаза и уши – захлопнуть сердце на затвор – и голову под одеяло, только бы ненароком не узнать больше... Не ее ли догадки – не его ли воспоминания – гонят Фридхельма из дому по ночам? Возвращается на рассвете. Вкус табака и дешевой выпивки на губах. Мимолетный аромат удушливых женских духов на одежде. Теперь ночью - спиной, и к стене отворачивается. Теперь не взгляд - каменная тяжесть, если на улице - когда идут вдвоем - ее окликнет вдруг скучающий русский солдат. Раньше, в Бохмервальде было проще. Сменить повязку. Накормить бульоном. Обнять покрепче. Этого больше недостаточно. Она - рыбой в воде. Он - камнем вниз. Без единого крика о помощи. «Ich muss dir vielleicht dankbar sein.» *** После обеда в квартире все стихло. Даже дед Беккенхаур за стеной не кряхтит. Как будто сговорились. «Раз уж к этому пришло…» обыденно заметил Фридхельм. «Ни к чему тебе безделушки из ящиков отцовского бюро. Полиция всерьез взялась патрулировать рынок. Попадешься ни за что. Как говорят, игра не стоит свеч.» «Но тогда ты в опасности.» Плечами пожал. "Тебе не пора на дежурство?" И вправду. Чарли, верно, уже ушла, не дождавшись. Но почему он это первым заметил? «А ты б хотел, чтобы я ушла? Так ведь? Насовсем ушла.» Взглянул остро. «Ты о чем?» Сказала и сама ужаснулась. "Сам ведь сказал, ты мне, наверное, должен быть благодарен." «Ах, вот оно что… Я, видимо, недостаточно демонстрировал тебе свою глубокую признательность.» Тень усмешки в его голосе. «Не в признательности дело. Это… ну просто… в общем…» «Давай же, Бранка, не тяни.» «Ну… я тут подумала… Ты как упал тогда, в лесу, под выстрелами, так до сих пор подняться не можешь...» Нахмурился. Напрягся. Не подходи. Ни шагу ближе. Achtung. Minen. "Мне иногда кажется, что ты меня ненавидишь. Я тебя спасла, а ты этого не хотел. И это так тяжело… жить и знать о твоей ненависти. " Его лицо застыло. Но когда он в конце концов заговорил, не было в его голосе раздражения, а только странная доброта. «Я тебя не ненавижу, Бранка. Никогда такого не было. Дело совсем не в тебе.» «А что тогда? Скажи мне.» Опять нахмурился. Взгляд вглубь. В себя. "Наверное, я всего лишь разочарован во всем этом… Все как будто закупорились в своем маленьком послевоенном полу-райке. Разве не видишь? Я честно пытался. Но здесь даже стены против меня. Эти фотографии на стенах, книги, в которых я – вот дурак – надеялся найти какую-то абсолютную истину, все эти люди - отец, мать, даже Вильгельм и Чарли - все как раньше. Даже Вильгельм и Чарли. Да, они изменились. Они другие теперь, но все те же. Все еще во что-то там верят… Строят планы…» "Твоя семья тебя любит." Пробормотала неуверенно и тут же почувствовала, не то. Лучше бы рот на замке держала. "Конечно. Мать любит своего сыночка. Вильгельм и Чарли любят Фридхельма, dem Bücherwurm [книжного червя]. Отец по привычке презирает все того же Фридхельма. Никто и понятия не имеет, чем я стал..." Порылся в кармане в поисках окурка и, не найдя, зажал между зубами спичку. «Я же тебя тоже люблю. И я знаю, кем ты стал теперь.» «Это тебе только кажется.» Что-то такое плеснулось-промелькнуло в глубине светлых глаз. Яркое. Опасное. Промелькнуло и исчезло. Осталась тусклая серость. «Иногда я думаю, мне не следовало брать тебя с собой сюда. Опасно это было. Да и… как бы это сказать, эгоистично с моей стороны. С другой стороны, мне хотелось быть уверенным, что ты в безопасности. После того, что ты мне о себе рассказала, может быть, тебе сейчас и следует быть в Германии. В Судетах с тобой бы расправились твои же односельчане. Так что все к лучшему… Вот только теперь… Ты должна понять, мы квиты. Я больше ничего тебе не могу дать. Я больше никому и ничего не могу дать. Мне надоело ради всех вас притворяться эдаким жизнерадостным идиотиком – возрождающимся к жизни ветераном.» Даже не особенно удивилась. Как будто только этого и ждала. Вот только в груди все ныло. И не смогла сдержать горечи. «Понятно. Чего ж тут непонятного. Вот у нас с тобой до чего дошло. Купи-продай, возьми-отдай, так что ли? А я тебе кто тогда? Лавочник, которому ты задолжал?» Скривился. Головой качнул. «Как бы это тебе объяснить… на моем счету изначально было пусто. Я уже обанкротился, задолго до нашей с тобой встречи.» "Но что же нам тогда делать?!" «Время и случай все решат.» Вспылила. «И какой смысл жить вот так, как мы живем?» «Смысла нет. Ни в чем. Люди тр…ся, заделывают детишек, воюют и умирают. Если – не дай бог – у нас с тобой будут дети, поверь, они точно также будут тр…ся, у них тоже появятся сосунки, будет еще одна война, и так далее, по кругу. Никому и никогда еще не удавалось выскользнуть из этой системы. Есть только два пути – либо плыть по течению, либо покончить со всем разом. Я пробовал и то, и другое. Даже не раз. Aber ich lebe noch.» [И все-таки я жив] «Да это не вся жизнь! Вильгельм тебе тогда правду сказал… Жизнь – это гораздо, намного больше чем то, что ты говоришь.» Плечами пожал. «Блажен кто верует. Рад за вас с Вильгельмом.» Ты неправ - захотелось крикнуть - ты так неправ. Смысл есть всегда. Сам ведь говорил, только потому, что я чего-то не вижу или не понимаю, не значит, что этого нет. Смысл – это сама жизнь. Пока еще есть это сегодня. Такое глупое, совершенно обычное, предательское, виноватое, безгеройское сегодня. Но все уже было сказано. Я больше ничего тебе не могу дать. *** Со стола в гостиной уже убрали тарелки. Сбоку из кухни позвякивают чашки, и тихо плещется вода. Как всегда в это время, в комнате один Вильгельм. Обложился книгами по экономике и праву. Присела рядом. Прямая спина. Фридхельмовская русоволосость и светлоглазость, отшлифованная чеканными чертами как у слепоглазых римский статуй. Ровные - как в школьной прописи - быстро набегающие строки. Даже почерк у двух братьев был разный. "Wilhelm, aber warum?" [Вильгельм, ну почему все так?] Поднял глаза. "Was meinst du?" [Ты о чем?] Хотела спросить легкое шутливое. Мол, как это так - ваш отец спальню заграбастал, а мать на кухне только что не ночует, и ты - на диване в гостиной до сих пор спишь. Хорошо еще, не в коридоре. А когда с Чарли поженитесь, что тогда? Будем по очереди на скрипучей кровати Фридхельма? Но вместо этого вдруг вырвалось. «Вы ведь оба солдатами были. Ты даже дольше. Почему же так?» Почему ты дальше можешь жить, а он - нет? Отодвинул книжку в сторону. Брови сошлись на переносице. "Vielleicht, muss du ihm selbst fragen." [Может, тебе лучше его самого об этом спросить] Вздохнула досадливо. Спросишь его, как же… Задумался. Медленно вертит карандаш между пальцами. "В прошлом году, когда я только вернуся, я несколько недель бродил по улицам. Просто так. В никуда, без направления. Иногда находил себя в каком-то сквере или развалинах - и не мог вспомнить, где я, и как тут оказался. " "Тебя Чарли нашла?" Улыбнулся. Глаза потеплели. "Чарли? Фридхельм мне как-то сказал, я дурак, что отталкиваю ее... Он был прав. Можно сказать, мы оба друг друга нашли... в конце концов." Почему-то больно стало. Ее никто никогда не искал. Всегда она сама из обломков - осколков - остатков пыталась что-то склеить. Построить жизнь для себя и родных. Вацлав, Степанка, тетя Петра. Фридхельм, Вильгельм, Mutter, и даже сухарь Vatti. Лучшие окурки, в конце концов, для него отбирала. Чешская семья. Немецкая. И все напрасно. Все сказка. Ничего своего у нее как не было, так и нет. Ни семьи, ни мужа настоящего, ни ребенка. Единственные двое мужчин в ее жизни пришли к ней не по любви. Просто она была единственной шлюпкой, оказавшейся на месте кораблекрушения. "Danke, Wilhelm." Взглянул удивленно. "Was für denn?" [За что это?] Сама не знаю. За то, что говоришь со мной на равных. За то, что сам того не понимая, только что рассказал мне всю правду о моей жизни. Помотала головой неопределенно. Горло сдавило. "Да так, ничего… Мне пора в больницу, на дежурство." *** В начале октября, одним субботним днем – всего-то две недели после злополучного обеда, – дурные предчувствия герра Беккенхауэра оправдались. Представитель домоуправления в сопровождении двух полицейских неожиданно нагрянул в квартиру. К счастью, хотя бы Вильгельм и оба Беккенхауэра были на работе. Старик Беккенхауэр спал – из пушки не разбудишь, фрау Винтер копалась на грядке на заднем дворе, да Vater, как всегда, дома. Но уж он-то глазом не моргнет, хоть упади бомба на пороге дома. Бранка увидела полицейских из окна и метнулась к Фридхельму, как только прозвенел дверной замок. Фридхельм только вчера вернулся из одного из своих таинственных путешествий, отсыпался до обеда и вот, только-только из ванной, застыл в дверях. Полотенце через плечо. Вода капает с волос. Тень Бохмервальда в глазах. Оба молча слушали, как фройляйн Крюгер стрекочет на пару с одним из полицеских, да глухой старик Беккенхауэр сонно мямлит что-то в ответ. Нет времени. Нет слов. Стереть тревогу с лица. Как ни в чем не бывало, выйти в коридор и присоединиться к остальным жильцам. Смело встретить брошенный вскользь взгляд фройляйн Крюгер. «Да.» В ответ на расспросы дотошного полицейского. «Я снимаю тут комнату. Вот мой Ausweiskarte****. Все верно. Я из Чехословакии. Да, конечно, у меня есть разрешение на работу. Вот, пожалуйста. А вот и моя Arbeitsbuch*****.» «Винтеры? Нет, я им не родственница.» Опять этот взгляд фройляйн. «Да, их трое в семье. Родители и сын.» «Да я ведь вам уже говорила, господин полицейский.» Фройляйн Крюгер едва заметно улыбнулась каким-то своим мыслям. «И охота вам дважды одни и те вопросы задавать?» «Если вы не возражаете, мы осмотрим квартиру.» Только бы не… щеку изнутри прикусила. «Да что вы в самом деле?» Фройляйн Крюгер обидчиво надула губы. «Я вам уже сказала, офицер Колесов обо всем распорядился. У нас тут все по правилам. Норма ведь два человека на комнату. Плюс общие территории. Ну так и есть. У нас восемь человек и четыре комнаты. Плюс гостиная и кухня.» «Прошу прощения, уважаемая фройляйн.» Полицейский легко отстранил ее и прошел в гостиную. Девушка снова взглянула на Бранку и пожала плечиком. Герр Винтер угрюмо сунул свои документы полицейскому и – к радости Бранки – наотрез отказался отвечать на какие-либо вопросы. «С каких это пор человека держат за преступника в его собственном доме?» Пробормотал он. Вот ведь… Какими бы ни были их отношения – так бы сейчас и расцеловала! Его на пару с этим чудным стариканом Беккенхауэром. Как же хорошо, что тот глух как пень, и никак не сообразит, чего от него вообще хотят. Конечно же, никаких незарегистрированных жильцов полицейский в квартире не обнаружил. Легкий ветерок из полуоткрытого окна развевал занавески в комнате Фридхельма. После того, как полицейские ушли несолоно хлебавши, Бранка – поджилки все еще тряслись – повернулась к неожиданной сообщнице. Та рассматривала ее с насмешливым презрением. Со своей всегдашней кошачьей полуулыбкой на розовых накрашенных губах. «Так-так… А наш Фридхельм-то, оказывается, и не женат вовсе. Как же хорошо, что я об этом узнала. Так мало хороших мужчин осталось. А офицер Колесов вот давно женат. Да и потом, не слишком-то мне и хотелось в Россию.» Опять красный туман все заволок. «Только посмей.» Не прорычала даже, а пролаяла. Странным хрипло-грудным голосом. Сама даже себя не узнала. «Если я за тебя возьмусь, тебе никакой русский офицер уже не поможет.» Фройляйн Крюгер только фыркнула. «И это твоя благодарность? А я ведь только что солгала этому милому полицейскому. Между прочим, могла этого и не делать.» «Ты это сделала ради себя самой. Не хотела, чтобы они копались в твоем складе коньяка и сигарет, верно? Сомневаюсь, что твоему офицеру придется это по душе. У его малышки, оказывается, секретная торговля из-под полы.» Фройляйн нехорошо прищурилась. «Смотрите-ка, кто говорит. А я, моя дорогая, не глуха и не слепа, и я как чувствовала, что-то здесь не так – с самого первого дня. Вот что, передай своему «жениху» или кто он там тебе, что в один прекрасный день у него будут большие неприятности. Это я точно знаю.» «А может не будем совать нос в дела друг друга, а? И все шито-крыто, ну как?» «Мда, сделки у тебя заключать кишка тонка.» Немка весело расхохоталась. «Поучись лучше у Фридхельма. Вот уж кто на этом деле собаку съел.» Но ее лицо больше не напоминало игривую кошачью мордашку. Скорее уж оскал оголодавшей кошки. «Ты что же, девочка, думала, что я помалкиваю ради тебя и твоего семейного счастья?» Еще одну пилюлю проглотить. И пожаловаться некому. Бранка медленно вошла обратно в гостиную. Герр Винтер все еще был там. Стоял, опершись на свое бюро, и опрокидывал рюмку за рюмкой коньяка. А фрау Винтер-то так долго искала место, куда бы запрятать бутылку. Хотела было мимо пройти. Но ведь первый раз в комнате наедине с ним. Да еще и сознание того, что всего-то полчаса назад достаточно было одного его слова – и все пропало. Фридхельму бы никогда больше не вернуться в эту квартиру… Одно только слово, но отец ничего не сказал. «Доктор вам не велел ничего крепкого...» Она замолкла на полуслове, одновременно смущенная, и озадаченная. Не ответил. Даже не глянул. Вздохнула. Немного разочарованно. Ну что ж, можно еще раз попытаться. Небось голова не отвалится, если лишний раз поклонишься. «Герр Винтер, я знаю, вы меня недолюбливаете. Я вас тоже не очень-то. Но все равно, я бы хотела извиниться, если когда чем обидела. Я знаю, что бываю не очень-то вежлива…» Ну вот. Сказано-сделано. Ради Фридхельма. «Я знаю, вы со мной мириться не хотите. Но все равно… Спасибо за то, что вы там, в прихожей, смолчали.» Слова застревали в горле. Да что ж такое с этим человеком? Поневоле пожалеешь Фридхельма. Расти с таким папашей. Наконец повернулся в ее сторону. Смерил тяжелым взглядом, как будто мошку в тарелке с супом. Но, как ни удивительно, его краткий ответ был эхом горьких слов фройляйн Крюгер. «Я промолчал не ради тебя.» Прошаркал обратно в спальню. Спина прямая. Нижняя челюсть упрямо выдвинута. И пусть себе. Поймала себя на том, что улыбается ему вслед. Грустно и тепло. Ну что ж. Зато теперь она его понимает немножко лучше, этого сухаря-немца. *** Герр Винтер умер 22 октября. Шесть дней после серии казней в Нюренберге. Два дня после того, как прошли первые послевоенные местные и региональные выборы, и Sozialistische Einheitspartei Deutschlands******, поддерживаемая Советами, одержала победу в восточной Германии. В тот день никого не было в квартире, кроме глухаря Беккенхауэра и его внука, отсыпающегося после ночной смены. Беккенхауэр-младший рассказывал потом, что слышал спросонья какой-то грохот и потом глухой звук – будто что тяжелое повалилось на пол – но все стихло, и он задремал снова. Вернувшись из магазина, фрау Винтер увидела сначала только распахнутую настежь дверь в комнату Фридхельма, рухнувшую книжную полку, да груду рассыпанных книг, выплеснувшихся из комнаты в гостиную. И только потом - среди книг - скрюченную руку своего мужа. Каждый виноватил свое. Младший Беккенхаур - свой крепкий сон. Фрау Винтер – себя за то, что оставила мужа одного. Практичная как всегда фройляйн Крюгер - заржавевшие гвозди, на которых висела книжная полка. Врач - остановку сердца. Четверо молодых детей – братья и их подруги – не гадали. Они знали наверняка. Отец был еще одной развалиной – живым памятником Третьему Рейху и когда-то прекрасной мечте, ставшей кошмаром, под названием Deutschland über alles. Рано или поздно этот остов должен был рухнуть. И только один из четырех подумал: Почему крушение произошло именно здесь? В моей комнате? У полки с моими книгами? Только одна из четырех знала ответ на этот вопрос. Но она предпочла промолчать. ___________________________________________ *AMC Marken - валюта союзных войск **Universität unter den Linden - Университет под липами, неофициальное название Гумбольт-университета ***Trümmerfrauen - женщины, которые занимались очисткой улиц от развалин и мусора ****Ausweiskarte - удостоверение личности *****Arbeitsbuch - трудовая книжка ****** Sozialistische Einheitspartei Deutschlands - Социалистическая Единая Партия Германии