Бильярд для двоих

— Это место открылось недавно? — не смог не поинтересоваться Мидорима. Провел пальцами по гладкому деревянному борту, по шершавой поверхности ярко-зеленого сукна. Такао неторопливо возился сбоку, раскладывал глянцевые бильярдные шары по номерам внутри черного треугольника. — Паб? — удивленно переспросил он. — Ну, относительно. Чуть больше года назад. Мидорима еще раз осмотрелся. Действительно, ни одной царапины, всё новое, не затёртое. Аккуратное. Лаконичный английский антураж, выдержанный в лучших традициях. Стены равномерно украшены флажками и значками с логотипами популярных спортивных команд, всевозможными раритетами, диковинными пивными кружками и картинами. Из дальнего угла в зал смотрели пять мишеней для игры в дартс. Настоящий уголок современной Англии посреди Токио. Редко можно увидеть настолько качественное подражание иностранной культуре в чужой стране. — Тебе нравится? — спросил Такао. Ловко всунул последний синий шар в треугольник, подвигал его. Шары застучали друг о друга. — Да, — честно ответил Мидорима. — Здесь… Спокойно. Окружающая обстановка действовала на него так всепоглощающе, что всё повседневное отступало на второй план, переставало беспокоить. Раньше Мидорима думал, что для этого ему необходима исключительная тишина и хорошая книга. Оказалось, вовсе не обязательно. — Полгода работы с дизайнерами, — ответил Такао, вынимая из настенного держателя кий, — подробное изучение культуры старой Англии и немного креатива, чтобы часть другой страны и другого времени вписалась в современный Токио так, как нужно. А, ну и немного обаяния и удачи, чтобы привлечь хорошего спонсора. Такао двигался свободно, естественно. Он был здесь как в своей родной стихии, не иначе. Мидорима только спустя секунду осознал, что сейчас услышал. — Так ты… — начал было он. А ему просто улыбались в ответ, улыбались глазами, прямо изнутри. — Владелец «Чеширского кота», — сказал Такао и вручил Мидориме кий. Последний раз он держал его лет пять назад. Пальцы не сразу вспомнили это ощущение. И вообще. Владелец? — Мне нравится эта атмосфера, — продолжил Такао беззаботно. Подошел к небольшому круглому столику, на котором стояли два бокала и виски. — Когда заходишь, оказываешься совсем в другом месте, в окружении другой культуры, как в фильмах. Будто перемещение в пространстве. Классно же, — Такао замолчал, разливая спиртное, добавил лёд. — Ну, — воодушевленно произнес он. Шагнул к Мидориме, передал ему бокал и церемонно поднял свой. — Начнем? Игра тянулась медленно, неторопливо, как дрейфующее судно посреди океана в безветренный день. Тянулась за разговорами, за рассказами Такао о том, как однажды он проснулся и понял, что хочет открыть именно такое заведение. Уважаемое и позволяющее людям отдохнуть от повседневной суеты в воссозданном им мире. Такао не хвастался. Разве что говорил с гордостью, но тут Мидорима не мог не признать: гордиться есть чем. Молодой амбициозный предприниматель заполучил себе крупного спонсора, знакомые логотипы которого сегодня пару раз попадались Мидориме на глаза, и раскрутил своё детище за год до ранга одного из самых популярных заведений Токио. — Я мастер переговоров, — коротко сообщил Такао, и в этом даже не приходилось сомневаться. Теперь после всех услышанных рассказов Мидорима наконец начал понимать, что такого особенного в этом месте. Оно всё — насквозь, до последней салфетки — пропитано Такао. Его энергетикой и спокойствием, его уверенностью и понимающим мягкосердечием, его стремлениями и мечтами. Оно — одно большое продолжение самого Такао. Может, именно поэтому Мидориму он не раздражал? Как будто любая искра раздражения моментально гасилась окружающей атмосферой, да и как может раздражать тот, кто её и создал? Алкоголь расслаблял. Усталость, накопившаяся после тяжелого дня, делала движения Мидоримы плавными, текучими, как сам бильярд, как вся их беседа, как сегодняшний вечер. Точнее, уже ночь. И постепенно стало ясно, почему никак не получалось сосредоточиться на документах. Мидорима же исчез из Токио, оказался в глубине Англии, в баре, в котором хочешь не хочешь, а забываешься, отвлекаешься от насущного. Оно само так вышло. И долго сопротивляться этому было откровенно нелегко. И Мидорима не сопротивлялся. Он успел проиграть одну партию. Одну — выиграть. Ещё успел услышать выдержку из биографии Такао за последние два года. Мидориме даже не нужно было задавать вопросов, а самое главное — ему не нужно было в принципе поддерживать разговор. Такао вещал, как радио. Точнее, как телевизор: со звуком и цветным изображением. Рассказывал одну историю, замолкал, его сменяли ирландские мотивы из динамиков, а он отыгрывал пару хороших шаров, безмятежно потягивал виски, наблюдал за игрой. Затем, будто в телеэфире снова наступало время ведущего, начинал говорить. Здесь действительно особенная атмосфера. Или Мидорима слишком измотался морально, сделался попросту невосприимчивым к окружению. Он никогда не любил пустых разговоров. Но его до сих пор ничего не раздражало. А чуть позже, когда было распито еще пара бокалов, когда в самом разгаре была третья партия, заговорил уже сам Мидорима. Как будто волна историй Такао подхватила его и незаметно увлекла за собой. Нет, конечно. Просто алкоголь развязывает язык, вот и всё. Такао не пытался прятать интерес. Даже не пытался вмешиваться в рассказ. Он только наскоро бил по какому-нибудь простому шару и продолжал слушать. Об отце Мидоримы, прекрасном кардиохирурге, который настоятельно рекомендовал сыну пойти по его специализации. «Сердце — самый главный орган в теле человека», говорил он, но Мидорима не желал ничего слушать. И с первого курса университета посвятил себя изучению онкологии, раз за разом заталкивая подальше чувство вины. Отец Мидоримы умер раньше предполагаемого срока на четыре года. Опухоль прогрессировала слишком стремительно, а лучшие врачи нескольких стран могли только сочувственно разводить руки. Лекарства нет, говорили они. А всё, что было разработано к тому времени, практически не помогало. И всё, что успел сделать Мидорима для отца — отказаться от кардиохирургии и пойти по своим стопам. И этот выбор так ничего и не дал. Не помог спасти близкого человека. «Не кори себя», — подбадривали мать и сестра. «Он всегда гордился тобой», — успокаивали они, но Мидорима снова и снова вспоминал десятки ссор, упреки отца, мол, его преемником в кардиоклинике должен быть только специалист в этой области. Однако несмотря ни на что Мидорима выбрал другую. И всё равно ничего не смог сделать с неотвратимо наступающей болезнью. — И тогда ты решился на более кардинальные меры? — уточнил Такао, задумчиво разливая виски по бокалам. Большую часть времени они просто стояли по разные стороны бильярдного стола, бесцельно смотрели на расстановку шаров, хотя их осталось всего ничего. Но почему-то казалось, что когда закончится партия, закончится и весь разговор, и этот вечер — тоже. Они обоюдно не продолжали игру. По крайней мере, так думал Мидорима. Рассказывать о том, что происходило дальше, не хотелось просто потому, что не хотелось снова вспоминать прошедший день. Но внимательный, искренне заинтересованный взгляд Такао сам вытягивал слова из груди. Одно за другим, как магнит. — Я решил изменить направленность работы клиники, — сказал Мидорима и всё же склонился над столом, прицелился для удара. Игра отвлекала, не позволяя вновь отдаться самобичеванию. Шар задел самый угол борта, пометался у лузы, но всё же упал. Мидорима выдохнул отголоски напряжения. — Точнее, расширить, — пояснил он, взял стоявший на бортике бокал, отпил немного, чтобы приглушить привкус своих слов. — Отстроить ещё один корпус — лабораторию по изучению лекарства от рака. Для финансирования подобного рода проектов требуется немалый капитал. И его можно было получить, заключив контракт с Международной научно-исследовательской ассоциацией по борьбе с онкологическими заболеваниями. Что я и попытался сделать, — произнёс Мидорима, залил в горло виски и добавил: — Но проиграл. Такао наблюдал за Мидоримой, за каждым его движением, словом — цепко и внимательно. Будто старался уловить всё, хотя зачем ему это? А потом сказал: — Ты так убиваешься, будто подобная возможность дается один раз в жизни. И впервые за сегодняшний вечер у Мидоримы скрипнули зубы. — Я имею ввиду, — продолжил Такао, не дав злости Мидоримы и шанса для выхода, — что это не конец света, и впереди еще целая жизнь. Позвони им и попроси о повторном рассмотрении, а если все равно не согласятся, ну и… — Я уже начал строительство, — перебил Мидорима. Раздражение накатило стремительно и неожиданно. Такао выслушал его, а теперь говорит так, словно сводку погоды узнал, в которой прогнозировали всего лишь небольшую облачность. — Начал специально, чтобы не терять времени. Ассоциация проводит мероприятия по подбору медицинских учреждений раз в год, выбирает лучших претендентов и заключает контракт на финансирование. А теперь, если клиника не получит деньги, весь процесс может встать до следующей весны, — объяснил он. И только после этого опомнился, задался вопросом, почему рассказал Такао так много. Как будто слова сами просились наружу, потому что внутри им становилось слишком тесно. Да и черт с ними. — Клиника — моё наследство от отца, — уже спокойнее добавил Мидорима. — А это — прямая ответственность, вот что. В этот раз Такао не смеялся, не хихикнул, даже уголками губ не дернул. То ли не заметил этого «вот что», то ли настолько проникся историей, что вовсе не обратил внимания. Позабыл, наверное, как смешно ему было несколько часов назад. Мидорима сделал большой глоток — сжёг горечь собственных слов на языке. Снова взял кий и забил еще один шар. — Остался чёрный, — сообщил он. А следом в кармане завибрировало и тихо заиграло Лунной сонатой Бетховена. — Что это? — прислушавшись, непонимающе спросил Такао. Мидорима вытащил телефон, нажал на кнопку сброса и тяжело вздохнул. — Будильник, — сказал он безразлично, с долей усталости глядя на время. — Половина седьмого. — Не собираешься же ты сейчас на работу? — с сомнением уточнил Такао. И смотрел так, будто действительно думал, что после доброго литра виски и бессонной ночи Мидорима поедет в клинику. — Я собираюсь домой, — ответил он. Приставил кий к столу, допил спиртное в два глотка, поморщился. Взял со спинки стула свой пиджак. — Подожди, давай доиграем, что ли, тогда, — предложил Такао. Мидорима остановился, замер в раздумьях. Потом накинул пиджак — подкладка приятно холодила сквозь рубашку — и всё же взял кий. Ему нужно было забить в дальнюю лузу. Он прицелился, отвёл назад руку. И ударил. — Я проиграл, — равнодушно сказал он, когда черный шар отскочил от борта и закатился в ничью — центральную лузу. За последние сутки Мидорима уже слишком привык к этим словам. Неприятное ощущение, вот что. Чувствуешь себя слабым. *** Весеннее утро в Токио было шумным и немного прохладным. Дышало на Мидориму лёгким ветром, сигналило с автострады и успевало наполнить просыпающийся город пением птиц. Токио продолжал жить, продолжал спешить, встречал новый день готовым к подвигам. Мидорима к подвигам готов не был. Он стоял посреди безлюдного тротуара под яркой рыжей вывеской «Чеширский кот» и наблюдал за городом. Кажется, впервые за последние годы наблюдал со стороны, как за спектаклем с дальних рядов балкона, и с каждой минутой чувствовал себя всё более безучастным, даже легким. В этом ощущении не было работы, не было просторного кабинета с панорамным остеклением, кожаным креслом и огромным столом из белого дуба. Мидорима представлял, что сейчас его ожидает тёплый душ и мягкая постель. Словно тихая неспешная жизнь паба пропитала теперь и его, и он, расслабленно засунув руки в карманы брюк, не хотел никуда спешить. Может, действительно иногда стоило немного притормозить, оглядеться вокруг? — Бодрит, — донеслось из-за спины вдруг скрипучим голосом. Будто Такао слишком долго молчал, и его организм не привык к такому, поэтому сейчас с трудом заставлял связки работать. Зачем он вышел следом? Проводить решил, что ли. — Согласен, — коротко отозвался Мидорима. Ветер забирался под одежду, но холода Мидорима не чувствовал. Лишь свежесть раннего утра, когда солнце лениво поднимается над высотками и начинает едва-едва пригревать через черный костюм. Желтое такси остановилось прямо напротив. Конечно, водитель знает, где по утрам можно найти выпивших клиентов, которым в любом случае нельзя садиться за руль. Мидориме было нельзя. Да и машина его мирно стояла на закрытой парковке у клиники. — Твой реванш оставим на следующий раз? — спросил Такао, когда Мидорима шагнул к такси. На белом утреннем солнце Такао выглядел ещё ярче. Будто свет исходил от него самого, изнутри, и теперь, когда полумрак не поглощал его, Такао мог без труда ослепить половину города. Да он и сам слепнет — стоит, щурится. Мидориме подумалось, что когда он проснется, то просто не вспомнит ни этого момента, ни английский паб, ни Такао Казунари. Он слишком другой. Непохожий. Иной. Мидорима задержал взгляд на его лице. И, ничего не ответив, сел в машину.