Маленькое счастье

      — Холодно, — Слава зябко ежится, стоит, как цапля, трется одной ногой о другую. Толстовка кажется не такой теплой, как хотелось бы, но он, тем не менее, втягивает шею, пытаясь закутаться чуть больше.       Осень — в Питере мокро, грязно и зябко, все по классике. И небо уж темное, то ли из-за того, что вечереет, то ли из-за затягивающихся туч, ветер заунывно воет где-то в трубах, лишь дополняя серость и промозглость этого дня. Из комнаты доносится недовольный выдох сквозь зубы и, кажется, что-то стукается о стол.        — Авария у них, ждите, блять, — Денис говорит это скорее сам себе, нежели Славе, понуро заходит на кухню и щелкает кнопку чайника — последнее спасение. Футболка «Рвать на битах» совсем не подходит для климата в квартире на данный момент. Карелин в молчаливой заботе протягивает ему какую-то кофту, висящую на стуле, Чейни натягивает ее и лишь коротко кивает, мол, спасибо.       Как же осточертело то, что происходит.       Отопление, как назло, отключают в один из самых холодных вечеров за последнее время, в один из самых сложных вечеров за последнее время. Ден, опираясь спиной о стену с выцветшими обоями, смотрит серьезно и грузно, так, что Слава отчего-то сам не в состоянии разорвать этот тяжелый зрительный контакт — то ли боится разрушить этот немой диалог, то ли глаза у черта красивые.       Они молчат. Тишину квартиры разрывает шумный чайник, который, по-хорошему, надо бы уже выкинуть и купить новый. Щелчок. Чудиновский заливает кипятком стоящую рядом кружку и останавливается на мгновение. Это мгновение кажется Славе вечностью — вот, вот сейчас все решится. Да или нет. Сейчас.       Вторая кружка достается из кухонного шкафа и заполняется кипятком; хорошо, что из-за звука льющейся воды Ден не слышит шумного Славкиного выдоха — все еще можно пофиксить.       Карелин только-только вернулся из тура, домой — душ, поесть, — и сразу к Денису. Потому что он проебался. Опять. В стотысячный раз проебался.       Они проебались.       Во время того, как Слава колесил по городам, Денис работал, уставал, не высыпался, но каждый вечер заботливо звонил тому, кого не хватало рядом настолько, что порой дрожью сводило. И из раза в раз, он слышал в трубке смех и шум на заднем плане, не самый адекватный голос Карелина, а еще, частенько на фоне проскальзывало имя Мирона. Из раза в раз, Денис просил Славу быть осторожнее с тем, что бы он там ни пил, из раза в раз все больнее колола необоснованная ревность «неужели нельзя хоть раз не говорить об Окси?».       Слава злился на Чейни, потому что тот ему не доверяет, считает его ребенком, и вообще «Ден, стопани, мы с тобой еще не женаты». Чейни злился на все — на себя, за то, что такой ревнивый еблан, на Славу, который огрызается и не отличает недоверие от заботы, на свою дурацкую работу, которая не позволяет уехать хотя бы на денек проведать Карелина, а еще на телефон, что так отчетливо передает все посторонние звуки во время их звонков.       Ден так заебывался на работе, что по дороге домой мечтал только об одном — о теплом Славке, который бы ждал его, но он возвращался в пустую квартиру, и встречала его разве что Коха, громко требующая еды. Генеральские тараканы, выращенные на почве психологической измотанности, выедали остатки рассудительности — Денис снова обижался, Слава пытался ему что-то доказать, а после только молчание. И Дену иногда казалось, что они с Карелиным поменялись местами, теперь он — чувственный, эмпатичный и обидчивый, а Славка — устойчивый и успокаивающий. Константы оказались переменными.       Тур был долгим, расстояние между ними — большим (сейчас так вообще пропасть). Мирились и ссорились, говорили о любви и горячо ругались из-за самых ничтожных причин, и вот, вроде, обсудили все, взаимных претензий больше нет — зато есть противный осадок на душе. Такой осадок, что до самого: «Уважаемые пассажиры, наш самолёт совершил посадку в городе Санкт-Петербург. Температура за бортом…», — никакой весточки друг другу.       Для Славы Денис был домом. Домом, в котором всегда тепло, горит свет, где тебе всегда рады. Это была фундаментальная аксиома его бытия — не может быть иначе, и доказывать нечего. Вот только сегодня так боязно идти к своему «дому». Страх неожиданной Деновой реакции вперемешку с дичайшим предвкушением и желанием встречи порождали в Славе совершенно необъяснимое чувство, завязывающее тугой узел где-то внутри.       И вот он пришел. Стоит перед взглядом в упор, как под обстрелом. Хочется его обнять, вдохнуть такой родной запах, уткнуться носом в стриженую голову и остановить время. Главное, вот же он — Денчик, совсем рядом, сделай шаг и руку протяни, но что-то мешает. Взгляд карих глаз возводит между ними стену изо льда — смотреть можешь, трогать — нет.       — Ден, ты мне иногда рыбу напоминаешь, такой же серьезный и молчаливый, — Карелин изображает ртом рыбу, как ее обычно показывают дети. Просто очередной спонтанный поступок в его копилке. Ну потому что нельзя находится в квартире без отопления с таким напряжением — друг друга согревать нужно, а не держаться стороной.       Попытка разрядить атмосферу не удается от слова совсем — Денис и ухом не ведет. Однако, вторая чашка заваренного чая худо-бедно, но вселяет надежду.       Они сидят в комнате на старом, поскрипывающем диване (Слава все время удивляется, как он еще жив), укутавшись в пледы, вытащенные Карелиным, чтобы хоть немного согреться. В квартире холодно. Они молчат на разных краях дивана.       Все есть абсурд, несмешная комедия. Не так это должно было быть! Слава закипает внутри, готовясь высказать генералу все, что он думает по поводу его невнятных обид, глупого, почти школьного игнора и всего-всего-всего, что накопилось внутри за время полета, которое он провел в самокопании.       Чейни понимал, что он перегибает, что пора заканчивать этот цирк и, в конце концов, поцеловать уже Славку. Он не видел его так давно, так оголодал по нему, разве собственные загоны того стоят?       Закутавшись каждый в свой плед, кажется, они оба могли видеть это звенящее молчание, что можно было разрезать ножом. Неужели то, что они так долго выстраивали между собой, может разрушится сейчас, так глупо и без причины? Слава боится об этом думать, по-детски боится - честно и до глубины души.       Он голову поворачивает просто в надежде «а вдруг?» и видит Дена, сидящего к нему лицом, он, как будто изучает, видит Славу в первый раз, «это что за диковинка?». Лицо такое сосредоточенное, что Карелину даже смешно стало почему-то, но он собрался с силами и максимально равнодушно спросил:        — Ну че ты опять? — Вздох усталый, откровенно говорящий о том, как он заебался.       Ден головой мотает, отгоняя ненужные мысли — не стоит. Он неуклюже перебирается ближе к Славке, лбом в плечо утыкается, обнимает неловко, говорит тихо, так, что от простых слов тепло где-то внутри плещется.        — Прости, Слав. Правда. Обсудили все, не хочу заново, — дышит куда-то в район ключицы, в глаза смотреть не хочет — точно покраснеет от своей же искренности, — Я скучал очень.       Последняя фраза звонко упала в Славкино сознание. Ему показалось, что вокруг них стала рушится невидимая стена — нет больше ее. Только Денис есть. Родной, любящий, с голосом виноватым — и это все, что имеет смысл.        — Я так заебался за эти недели, столько всего на работе, куча проблем с организацией баттлов, вот и в голове рождался какой-то бред, сам не знаю, с чего все, — его поток оправданий прерывается почти нежным «Де-е-енчик» и отчаянным поцелуем — мокрым, широким, до предела чувственным. Слава скучал, как влюбленная школьница, думал о Денисе перед сном, как только просыпался, на концертах в толпе искал знакомые глаза, и сейчас, дорвавшись, хотел передать свои эмоции через ощущения, чтобы Денис почувствовал, чтобы убедился, что нет ничего важнее для него.       — Я тоже скучал, — Слава улыбается широко, искренне, — Переживал за нас, если честно.       Дену душу греет это «нас», нежно в груди щемит, он знает — пока есть «нас», все будет хорошо. «Нас» — это что-то очень доверительное, что-то, что рождает в районе солнечного сплетения согревающий клубочек счастья, что-то только о них. Плед свой стягивает плечами и перебирается под Славкин, почти мурчит после долгой разлуки.        — Так теплее ведь, — так просто. Слава тонет в том тепле, что принес Чудиновский, обнимает его и принимает мысль, что теперь все точно хорошо. Денис тянется немного вверх, кадык дергается, снова целует его. Методично и старательно, требовательно, с нажимом проходит по кромке зубов. Солоноватый металлический вкус чувствуют оба, и Чейни отстраняется. Славка смотрит с любовью, обнимает еще крепче.        — Холодно, — Ден плечом зябко ведет и лезет холодными руками под антихайповскую толстовку, вызывая мурашки по коже.       К счастью для них обоих, Слава знает прекрасный способ согреться. Он резко опрокидывает Дениса на спину и зависает на несколько секунд, вглядывается в его лицо — в голове мысль пульсирует «как ему, черт возьми, повезло» — Денис, такой уютный и красивый, близкий, доверчивый был его целиком и полностью, уверенно смотрел в глаза, был рядом и не собирался никуда уходить. Никаких больше ссор, никаких расставаний так надолго, решил Карелин для себя раз и навсегда.       Слава целует родинку чуть выше и правее пупка, надежно фиксирует руки на ребрах и думает, что вполне мог бы составить карту Деновых родинок.       Слава целует так, что в глазах темнеет, у него до одури чувственные прикосновения, а у Дениса очень податливое тело, и так откровенно раскрасневшиеся от поцелуев губы. Тактильность для Славы — это все, ему хочется касаться-касаться-касаться, быть ближе настолько, насколько это возможно. А Денис только за — он теряется в ощущениях, тонет в Славкином шумном дыхании, хочет больше.        — Я же говорил, что знаю отличный способ согреться, — улыбается Карелин, распластавшись на груди Дениса. Мирное счастье струится где-то внутри, все так, как и должно быть. Он комнату оглядывает, замечая движение у открытого шкафа — это Коха вылезла из укрытия, где, видимо, было теплее, улыбается открытой пачке мармеладных мишек (приспособил-таки) и собственной мысли о том, что смену ритма Чейни любит не только на битах, обнимает его поперек не такой уж и широкой груди.        — Люблю, — сонно бормочет Чудиновский, теребя мягкие Славкины волосы. Спокойно и уютно — теперь и он, наконец, дома. Уже проваливаясь в сон, на самой границе он успевает отметить, что секс до утра — хороший способ не только согреться, но и закрепить мир между ними.