Совсем не мечта!

      Закрыв входную дверь, мы скинули обувь на коврике. Антон шел спиной вперед, ведя меня за собой — его пальцы крепко сжимали мою футболку, сминая ее на груди. Дойдя до барной стойки, он оценивающе посмотрел на меня и сделал шаг в сторону спальни.       — Теплее, — с улыбкой отозвался я, и он повел меня дальше. У кровати он остановился, наскоро оглядел комнату и шагнул к своей половине постели. — Теплее…       — Надеюсь, ты меня ко входу в третью комнату направляешь, а не на кровать, — улыбнулся он, доходя до прикроватной тумбочки. — Вход… где-то справа? — Его ладонь легла на матовую дверь бельевого шкафа.       — Справа, — подтвердил я.       — Но я осматривал твой шкаф, простукивал его заднюю стенку. И ничего.       — Не то отделение шкафа.       Я высвободился из его надежной хватки и слегка отошел, замирая перед нависшими друг над другом бельевыми ящиками. Я вытаскивал их по одному и аккуратно, насколько мне позволяла неловкость, складывал на проседающем покрывале. Когда все ящики оказались на постели, я указал рукой на заднюю стенку отсека, и Антон с торжествующей улыбкой ступил на деревянное дно бельевого шкафа. Наверное, он чувствовал себя ребенком, открывающим путь в Нарнию: в каком-то смысле этого я и желал добиться, правда, для себя — даже и не допуская, что мою третью комнату когда-нибудь увидят другие. Но Антон заслужил. Он догадался — тогда, в «кабинете», у книжных полок. Его рассуждения были абсолютно верны, просто шкафом он ошибся.       Затаив дыхание, мальчишка постучал по задней панели: звук был звонким и «картонным». В темноте он смог нащупать выемки по бокам и осторожно вытянул панель, передавая ее мне. Тусклый свет, льющийся в окно спальни, отразился на продолговатой металлической ручке.       — Поверни сперва задвижку. Над ручкой.       Он кивнул, проглатывая нетерпение. Раздался громкий щелчок. Антон мягко сжал дверную ручку, словно она, как и покрытая тайной третья комната, была частью моего внутреннего мира, хрупкого и ломкого, незащищенного от грубого, беспардонного вторжения. Дверь тихо скрипнула, отворяясь. Под ее медленным движением шелестело напольное покрытие. Антон сделал шаг в темноту и замер, почувствовав стопами искусственную траву. Он опустился на колени и, не видя ничего, провел ладонями по траве, жесткой, но теплой и вполне приятной на ощупь. Его глаза сияли восторгом: не исчезающая из-за темноты неизвестность захватывала его все сильнее. Он протянул руку вперед, и подушечки пальцев коснулись мягкой синтетической шерсти. Я слышал, как он вздрогнул, на мгновение перепугавшись. Но любопытство уже расправило свои необъятные крылья. И Антон вытащил из темноты плюшевого бежевого кролика с удивительно живыми стеклянными глазами. Положив его к себе на колени, точно одушевленного, Антон усмехнулся.       — Я, наверное, вконец испорченный, раз представлял что-то вроде БДСМ-подвала?.. Но сейчас я не особо удивлен. Это ведь ты. Так почему бы и не кролик?       — Я могу включить свет… — шепотом произнес я. Я не мог говорить громче — не мог выдать поселившуюся в голосе дрожь. Все мое тело едва заметно дрожало, а сердце до боли билось о ребра. Человек — слишком многостороннее существо, чтобы иметь всего две ипостаси. Антон видел «домашнего» меня. Он видел волка… Такая ли хорошая идея знакомить его с тем, кем я был в самом начале?.. — Но, может бы, тебе будет лучше остановиться у этой черты?..       — Боишься, что увиденное для меня будет слишком? — прочел он меня как открытую книгу.       — Не то слово…       Он гладил кролика в серьезных раздумьях, и его нежность по отношению к плюшевому Максику невероятно умиляла меня.       — Я хочу увидеть все, — наконец определился он.       — Хорошо… Тогда ляг на спину. И чуть прикрой глаза рукой — будет светло…       Антон лег, положив кролика себе на живот, и я ледяными от волнения пальцами нажал на спрятанный в шкафу выключатель.       Яркое электрическое солнце осветило все: потолок, превращенный красками в яркое голубое небо с редкими неподвижными кучевыми облаками; деревянные полки, одной нескончаемой гирляндой тянущиеся от покрытого искусственной травой пола, точно дорога, ведущая на высокий-высокий холм; миниатюрные леса с пышными елями; одну широкую реку и несколько прудов, заполненных полупрозрачными стеклянными бусинами различных оттенков синего и голубого; картонные макеты домов; застывшие на серых шлейфах дорог машины. Этот замерший в одном единственном мгновении игрушечный мирок населяли занятые своими обычными делами плюшевые и пластиковые звери: под деревом у пруда с раскрытой книгой на груди кемарила плюшевая серая мышь в ярко-розовом фартуке; в самом начале деревянной дороги на машине 50-х годов в картонный город возвращалась семья миниатюрных пластмассовых кроликов… Чем больше Антон присматривался, все еще лежа спиной на искусственном лугу, тем больше игрушечного народца он подмечал. Даже в воде, под массой стеклянных бусин виднелся силуэт неестественно красочной золотой рыбины.       — Ну все… — тягостно вздохнул Антон, переворачиваясь на живот. Мое сердце дернулось от острой боли… — Я — Кристофер Робин… — Он протянулся к реке и опустил руку в мелодично позвякивающее стекло. — Холодно… И правда похоже на воду…       Пока Антон с детской непоседливостью изучал мой комнатный мирок, я стоял неподвижно в шкафу и не мог поверить своим глазам. Там, в комнате, кто-то есть. И это не сулит мне ничего плохого… ведь так?.. Не похоже, чтобы он притворялся — кажется, ему действительно понравилось там…       — Тут странно, — поделился впечатлениями Антон, аккуратно переступая через лес. — Как будто я в твоей голове… У тебя даже тайны невинные: я-то думал, что узнаю что-то пугающее о тебе. Хотя взрослый мужчина, имеющий дома детскую комнату, но не являющийся родителем, все же немного жутковат…       — Эта комната не для меня. Я тут уже давно не бывал и стараюсь вообще лишний раз не заходить. — Я открыл рот, но никак не мог понять, с какого момента начинать объяснения. Вероятно, отсюда… — Все, кого ты здесь видишь, для маленького меня были друзьями. И взрослые, замечая, как много я провожу времени с игрушками, всегда мне их дарили. К тому моменту, когда играть в плюшевых медведей и остальных мне было уже стыдно, у меня накопилось что-то около… двух сотен игрушек самых разных размеров. Они покоились в тумбочках и шкафах родительского дома все те годы, пока я жил там, но когда переехал, было логичным шагом забрать все свои вещи. Я бы мог вновь распихать их по ящикам и шкафам, но… решил в благодарность за неодинокое детство организовать им достойную старость.       — А ведь эта комната — самая большая из трех. И ты отдал ее им… — подметил Антон, толкая пальцем одну из машинок на деревянной дороге. Желтый «жук» суетливо съехал по спуску на траву, в которой тут же из-за своих небольших габаритов увяз. Антон опомнился и обернулся: — Извини, я…       — Да нет, наслаждайся. Я не против, если здесь что-то поменяется.       — Я могу принести как-нибудь фосфорные наклейки, если тебе это будет интересно, — предложил Антон, рассматривая картонное кафе, где за столиком сидела пара динозавров. — При включенном свете они не будут заметны на фоне белых облаков, а в темноте получится ночное небо… Благодаря этой комнате я теперь многое понимаю: если у тебя в потаенных уголках психики — сказочная страна игрушек, то не удивительно, что ты так пугаешься любых моих инициатив.       — Мне не нравится слово «пугаешься», — недовольно буркнул я, присаживаясь на корточки и меланхолично почесывая Максику макушку.       — А мне не нравится слово «блондинчик», но ты — пугаешься, а у меня блондинистые волосы.       — Ха, «блондинчик»… Я должен это запомнить…       — Не смей, — раздраженно обернулся Антон. — Хоть раз попробуешь меня так назвать — выпорю.       Я рассмеялся, приняв его слова за обыкновенный подкол. В будущем это недопонимание сыграет со мной злую шутку…